All We Need is Daylight

Иногда жизнь может быть очень сложной. Никто не счел бы это за новость. Это может убить, выпотрошить все внутренности, растоптать их, а затем засунуть обратно, чтобы вы продолжили существовать в вечных муках и страданиях. Ну, типа, половина вас. И никто, кроме вас самих, не увидит, через что вы прошли. И иногда это просто естественно. В большинстве случаев. Жизнь беспорядочна. Это больно и тяжело, и тот факт, что люди постоянно проходят через это, кажется утомительным и идиотским. Однако все же есть моменты, которые делают все это стоящим жизни. Если бы Фрэнк сказал, что он счастлив, это была бы ложь. Но несчастье подразумевает одну вещь — упорство. Если вы несчастны — вы все еще живы. И Фрэнк все еще дышит. Он справляется с этим, как бы сложно это ни было. Находясь под грудой домашнего задания, что сделало его несчастным, и угрозой расспросов, тестов и его будущего, нависшего над ним, удивительно, что он может двигаться дальше. Хотя, это не так уж и плохо. Это отвлекает. Почему немцы присваивают пол каждому ебучему неодушевленному предмету? Он не знает, но запоминает их все. Почему настоящий чертов грек находится в его классе по математике? Он все еще не уверен, но работает над этим. Какой белый человек убил другого белого человека в конце тысяча трехсотых годов из-за чего-то, что Фрэнк мог, вероятно, поднять одним большим пальцем руки? Наверное, из-за денег; история всегда одинакова. Это вещи, которые Айеро считает утомительными, но ему нужно все, что сможет отвлечь его. Иногда ему даже нужно отвлечься от своих отвлекающих факторов. И лучше всего на эту роль подходит Джерард. Жизнь прекрасна, когда он смотрит черно-белые детективы и ест пиццу. Но только когда это с Джерардом. — Знаешь, я уже говорил это раньше, — говорит Уэй, беря еще один кусок пиццы. — Агата Кристи — настоящая царица детективов. Конан Дойл тоже хорош, но, черт возьми, «Шерлок Холмс» невероятно бесит. Иногда дело не в уме, а просто в хорошем, блять, убийстве. Фрэнка не особо волнуют тайны убийства, и он знает, что таких, как он, меньшинство, но ему плевать. Ему просто нравится, как сильно Джерарда волнует это все. В нем есть много качеств, которые заставляют внутренности Фрэнка трепетать. Одним из лучших примеров этого является просмотр фильмов с ним. Айеро не столько смотрит фильм, сколько он смотрит на Джерарда. — Боже, я обожаю хорошие убийства, — говорит Уэй, и Фрэнк смеется. — Ну, типа, ненастоящее. Настоящее убийство — это плохо. Мне нравятся фальшивые, потому что это доставляет такие же эмоции, только без смерти. Бля, то есть, это же вымышленное убийство, и смерть ненастоящая, поэтому я не чувствую вины, когда наслаждаюсь этим, как было бы, если бы это все было реальным, что было бы плохо. Я не социопат. — Ты такой чертов задрот, — произносит Фрэнк, смеясь над ним. — Иногда это весело! Убийство — это интересно. Мне нравится ничего не подозревать. Мы, люди, всегда должны знать, блять, все на свете. И ничто больше не интересно. Иногда убийство может быть освежающим. — Джерард, почему ты такой? — спрашивает Фрэнк, толкая его в руку. Джерард краснеет. Фрэнк наложил на него заклятие, которое не может снять. Он смотрит на Айеро и ощущает тот же электрический ток, что и всегда. Он так невероятно сильно хочет поцеловать его здесь и сейчас, держать его по обе стороны лица и никогда не отпускать. Иметь возможность называть его своим и защищать. В нем просто столько смысла. Он океан. Он луна и звезды. — И не говори, что ты не такой же. Ты любишь фильмы ужасов. И смотришь только их. Так что тебе тоже нравятся убийства! — Не так, как тебе. Мне нравится адреналин, это ощущение, которое возникает в груди, когда ты напуган до смерти, и такое чувство, что ты можешь от неожиданности ударить само солнце, — поправляет его Фрэнк. — И кровь. Боже, обожаю это. Нет ничего лучше, чем кровь, блять, повсюду. Галлоны крови. Это жизнь. — Мне просто нравится все, — пожимает плечами Джерард, потому что в фильмах есть мало чего, что ему бы не понравилось. Он полагает, что ему не нравятся принудительные гетеросексуальные отношения, которые навязываются в кино без причины. Правда, в идеальном фильме Уэя такого бы не было. Много людей было бы убито, повсюду было бы много крови, кого-то в какой-то момент жестоко разрубили бы пополам, и это закончилось бы удовлетворяющим раскрытием тайны того, кто это все сделал. Возможно, там была бы какая-нибудь романтическая линия однополой любви, если нужно добавить чего-то такого. В своей голове Фрэнк отвечает ему: «Мне просто нравишься ты», жадно произнося каждое слово вслух, но в реальности он этого не делает. По крайней мере, не вслух. Его глаза рассказывают совершенно иную историю. Каждый выглядит потрясающе в темноте, когда свет исходит только от телевизора. Это жизненный факт. Невозможно не выглядеть, как модель, в таких условиях. И Джерард — не исключение. В темноте и с и экраном, излучающим белый свет на него, он прекрасен. Черно-белые фильмы особенно хороши для этого эффекта, поэтому Фрэнк смотрит на него, понимая, что тот превосходен. Это идеальное сочетание. Улыбка Фрэнка всегда начинается с левого уголка губ. Это всегда так, а потом она просто расплывается по его лицу. Джерард не знает, почему каждый раз замечает это. Он не знает, почему вообще каждый раз замечает какие-то мелкие детали во Фрэнке. Он всегда пахнет собой. Игра в любой вид спорта подразумевает то, что человек иногда будет вонять, и обычно это плохо, но Джерард не против того, как пахнет Айеро. Это даже не так плохо. Он вспоминает, как кто-то однажды сказал ему, что если кому-то нравится естественный запах другого человека, то у них будут отличные дети. Он уверен, что у них с Фрэнком были бы замечательные дети. Это было бы восхитительно. На самом деле, это означает, что они просто хорошо совместимы биологически, но плод их любви был бы прекрасен. Этот ребенок был бы невероятно странным, но он просто захватил бы весь мир. Джерард начинает планировать их с Фрэнком общее будущее, что глупо, потому что это никогда не будет чем-то реальным, но он не может с собой ничего поделать. У них было бы трое детей; может, четверо. Джерард бы очень хотел иметь близнецов. У них был бы один из пригородных домов в Джерси, чтобы их дети могли бы получить тот же опыт, что и Уэй, что было странным и грязным, но определенно стоит того. Также важно, чтобы их дети росли, поддерживая «Девилз», даже если они дерьмовая команда, потому что Джерард никогда не сможет вырастить фаната «Блэкхокс». Фрэнк, конечно же, будет игроком НХЛ, а Джерард рисовал бы комиксы или работал бы тренером в той же Национальной Хоккейной Лиге, и у них была бы по крайней мере одна собака и одна кошка, но, скорее всего, все же на парочку больше. Джерард будет читать детям «Хоббита» в качестве сказки на ночь и объяснять Фрэнку, почему «Мурашки*» не подходят на эту роль. В конце концов он успокоится и позволит ему читать им «Коралину», когда они немного подрастут. У них была бы хорошая жизнь. Действительно хорошая. Фрэнк и Джерард были бы лучшими родителями и лучшей гребаной парой. Уэй видит все это, когда смотрит на Фрэнка. Видит, как будто смотрит клип Тейлор Свифт. Взгляд в окно отвлекает, но несильно. Небо снаружи темное, а день уже подходит к концу, плавно перерастая в завтрашний. Сейчас вечер четверга, так что Фрэнк должен уже быть в постели прямо сейчас. У команды завтра игра, так что Джерард, вероятно, тоже. Хоккей сейчас не кажется Уэю таким уж важным. Это все еще затягивающее чувство где-то глубоко внутри, но у него больше нет такой потребности в победе, как раньше. В некотором смысле, Фрэнк дал ему повод не ограничивать себя только лишь хоккеем. Несмотря на то, что этот вид спорта является буквально всем для Айеро, в то же время совершенно потрясающе видеть, кто он без него. Фрэнк в эти последние несколько дней совсем не похож на себя прежнего, и никто не будет утверждать обратное. Но он определенно пытается достичь этого, и это мог бы подтвердить абсолютно каждый. Он вкладывает много усилий в само существование, и на самом деле это не совсем так должно работать, но для Фрэнка это требует огромное количество сил. И он несчастен — он может поклясться богом, что это так, — но это не так плохо. Хоккей по-прежнему невероятно важен для него, и Джерард это видит, но Фрэнк все еще остается собой даже без этой части своей жизни. Нет, он не такой, как раньше, но этот человек исчез, и Уэй смирился с этим. Фрэнк изменился и останется таковым, и он не знает, к лучшему ли это, но ему плевать. Взгляд на Фрэнка заставляет его задаваться вопросом, чем он еще мог бы заниматься. Где бы он был сейчас, если бы у него не было этой работы? Был бы он разносчиком кофе в какой-нибудь студии мультфильмов? Жил бы он в подвалах своей матери, рисовал бы комиксы и работал бы в Dairy Queen**? На что ему надо опираться? Ответом всегда было бы искусство. И чем больше он узнает Фрэнка, тем сильнее ему кажется, что это зовет его. Это не отдаляет его от хоккея, но призывает к большему. Потому что в спорте он не так хорош, как Айеро, и даже недостаточно крутой тренер для такого, как он. Единственное, в чем он действительно не имеет равных, — это искусство. Джерард замечает, как выглядит лицо Фрэнка. Не просто под влиянием гормонов, а вообще. Угловатости и ямки, прямые и кривые линии. Он идеальная модель для творчества, честно говоря. Разум Джерарда продолжает рисовать его картины, и иногда они превращаются в реальные эскизы, которые он прячет в своем столе на катке. У Фрэнка удивительное лицо. Просто поразительное. Любой захотел бы нарисовать его. Так уж получилось, что Джерард влюблен в него, поэтому он рисует его даже больше, чем нужно. Джерард снова теряется в нем. Как и всегда. В любой влюбленности однажды наступает момент, когда медленный спуск превращается в явное падение. Сначала это устойчивый спуск, а потом — лишь натянутая веревка. Джерард падает быстрее, чем можно представить. Фрэнк несильно отстает. За всю свою жизнь он ни разу не состоял в отношениях. У него почти никогда не было друзей. Так что, Джерард — это нечто большее, чем просто неизведанная территория. Но все меняется. И между ними в том числе. Он может это почувствовать. Формируется не совсем типичная близость. Но он не решается слишком долго думать об этом, потому что уверен, что потом разочаруется. Фрэнк пропускает конец фильма. Джерард забывает, что они вообще смотрят фильм. Их глаза фокусируются на экране. Они определенно смотрят на него. Какая-то часть их умов даже слышит произносимые слова. Но они не достигают их. Джерард смотрел этот фильм два или три раза, поэтому знает концовку. Но когда появляются титры, все это просто вылетает из его головы. — Хороший фильм, — говорит Фрэнк. Этот разговор напоминает беседу продавца с покупателем. Это нереально или просто не в правильной реальности. — Ага, — кивает Джерард. Наступает тишина, некомфортная для них обоих, но ни один из них не уверен, что она является таковой для другого, ведь это может быть просто в их головах. Но, тем не менее, это все еще некомфортная тишина. — Мне нужно вернуться в общежитие, — произносит Фрэнк, вставая. — Рэй будет беспокоиться. В последнее время он ведет себя так, будто он моя вторая мама. — Ага, да, — отзывается Джерард, тоже поднимаясь на ноги. Он хочет, чтобы Фрэнк остался, но это не в его силах. Он ночевал у него около недели назад и не при самых приятных обстоятельствах. Ему надо уйти, но смотреть, как он это делает, тяжело. Фрэнк хватает куртку, которую бросил на кухонный стол, который использует в качестве вешалки, потому что, по словам Джерарда, «если это займет больше пяти минут и будет связано с макаронными изделиями, то я не буду готовить». Вся его квартира в целом выглядит в таком же духе. Он ничуть не неряха, но и в то же время не слишком аккуратный. Это не мерзко, но даже торнадо может сделать комнату более опрятной. На тумбе все еще есть башня из упаковок из-под пиццы и несколько сковородок, висящих над плитой, которые, честное слово, безупречны, ведь едва ли их когда-либо вообще использовали. Но это все равно остается не чьей-то там квартирой, а Джерарда, и это важно. Честно говоря, Фрэнк любит эту квартиру. Ему нравится то, что она старая, плохо украшенная и беспорядочная. Ему нравится, что находиться в ней ощущается примерно так же, как находиться в разуме Джерарда. Он может представить себя в этой квартире. Не как постоянного жильца или что-то в этом духе, а просто видеть здесь их вдвоем. Вероятно, он бы немного прибрался здесь. Фрэнк не слишком неряшливый человек, но в то же время это его не сильно беспокоит. По крайней мере, он бы проделал более четкую дорогу в коридоре от двери до гостиной. Но все остальное он бы сохранил практически прежним. Он добавил бы несколько постеров туда, куда надо бы, вставил бы их в рамки, разумеется, потому что Джерард — взрослый человек, который вешает плакаты в рамках, а не на синюю изоленту. Башня коробок для пиццы, вероятно, исчезла бы, но зато они постелили бы приветственный коврик перед дверью, чтобы у Джерара не было видно большого следа от песка и грязи в этой части квартиры. Но в остальном все было бы примерно таким же. Он может только представить себе жизнь с Джераром и всеми его комиксами. Вероятно, ему ежедневно давали бы почитать какой-нибудь новый. И он бы обязательно читал их. Фрэнк начинает надевать куртку и подходить к двери, когда видит, как Джерард хватает свою ветровку, а затем натягивает на ноги ботинки, которые видели лучшие дни. — Погоди, ты куда? — спрашивает Фрэнк, когда Джерард не только придерживает для него дверь, но и затем закрывает ее за ними обоими. Он звенит ключами, ища нужный, чтобы запереть квартиру. — Провожаю тебя, — говорит Уэй таким тоном, словно это очевидно. — Но ты не обязан этого делать, — отвечает Фрэнк, и он рад, что в подъезде не особо хорошее освещение, так что Джерард не видит, как он краснеет. — Может, и нет, — Уэй пожимает плечами. — Но я все равно это сделаю. — Это примерно двадцать минут ходьбы, — говорит Фрэнк. — Но ты будешь в безопасности, — произносит Джерард, и эти слова, кажется, означают конец любой дискуссии. Фрэнк не может с ним спорить. Если подумать, то он предельно благодарен. Фрэнк не был ночью один с того момента, как он прибежал в квартиру Джерарда в истерике. Честно говоря, тогда он был слишком подавлен, чтобы подумать об этом, но теперь это кажется слишком реальным страхом. Фрэнк не должен был так надолго оставаться у Уэя, но он не жалеет об этом. Еще несколько часов с Джерардом равны нескольким часам, в течение которых он чувствует себя немного менее пустым. Быть ночью на улице страшно, особенно в университетском кампусе. Фрэнк никогда не замечал этого раньше, но сейчас это очевидно. Он не девушка, но он знает, что они должны бояться ходить ночью в одиночку. Теперь он знает, что этого действительно надо бояться. Потому что на свете есть плохие люди. Где-то в этом городе есть очень плохой человек, преследующий Фрэнка каждую минуту. Одиночество пугает его из-за этого. — Это очень мило с твоей стороны, — говорит Фрэнк. Он задается вопросом, является ли «мило» подходящим словом. Может ли один натурал назвать другого натурала милым? Вряд ли. Дерьмо. Но Джерард этого не замечает. Он слеп ко всем сигналам, которые подает Фрэнк. Это очевидно, если знать, чего искать. Майки — единственный человек в мире, который знает, что они оба нравятся друг другу, но его «знание» о том, что Фрэнку нравится Джерард, — это на самом деле лишь подозрение, и этого недостаточно, чтобы вселить в своего брата уверенность. Но в последнее время он вечно намекает ему об этом, а тот просто не замечает этого. Они вдвоем медленно спускаются по лестнице. Дом, в котором живет Джерард, ни в коем случае не похож на Ритц***, но в нем есть отопление, являющееся самым полезным изобретением человечества. И это остро ощущается в момент, когда они выходят на улицу. Похоже, погода наконец-то определилась с тем, какое сейчас время года. В конце концов, сейчас середина ноября, так что снег должен был выпасть несколько недель назад, но он наконец-то начинает спускаться на землю сейчас. Это не легкие снежинки, которые были у них лишь несколько раз, а более плотный, мокрый снег, который, скорее всего, останется на земле и образует один адский снежный ком. — Не знаю, как ты, — говорит Джерард, — а я люблю снег. Больше, чем что-либо еще. Он такой элегантный и делает все красивее, — хлопья снега приземляются на волосы Фрэнка, придавая им контраст и очарование. Да, снег определенно делает все гораздо красивее. — Я тоже, — отвечает Фрэнк. — Я думаю, что мое любимое — это когда солнце светит и делает снег слишком ярким, таким, что на него невозможно смотреть. Однако у снега есть свои недостатки. Они проходят мимо нескольких листьев, но они все либо в снегу, либо слишком влажные, чтобы тратить на них свое время. Каждое время года имеет свои недостатки. Все вокруг кажется очень тихим. Редко бывает такое, что находишься на улице и ничего не слышишь. Это не совсем оживленная улица, но все же это улица, поэтому странно, что вокруг нет никаких автомобилей, проезжающих мимо. Уже слишком поздно для птиц. Кажется, даже ветра нет. Вокруг них просто падает снег, и это напоминает сцену из фильма. Что-то ключевое и эмоциональное, но в то же время простое и понятное. Иногда простота — это как раз-таки элегантность. — Помнишь марафон ужастиков, на который Пит хочет пойти? — спрашивает Фрэнк. — Да, я сказал ему, что, вероятно, не пойду, — отвечает Джерард. — Я подумал, что, возможно, мне стоит пойти. — Оу? — Ага. Что может быть лучше, чем в субботу вечером смотреть, как людей жестоко убивают, и всякое подобное дерьмо. Я скучаю по таким нормальным вещам. Сначала я думал, что мне все равно, но потом понял, что нет смысла отказываться от того, что мне нравится. Я работаю над этим. И, в любом случае, я знаю, что пожалею, если не пойду. — Хорошо, — кивает Джерард. — Я счастлив. Я хотел сказать, что горжусь тобой, но это звучит высокомерно, но, типа, это действительно так, полагаю. — Ты ведь тоже пойдешь? Пит сказал, что ты еще не решил. Ты подарил мне на день рождения кучу фильмов ужасов, а я обещал тебе устроить марафон, и что может быть лучше, чем сделать это на огромном экране? Возможно, это немного другие фильмы, но там все равно будет столько же крови. И это все, что имеет значение, верно? — Эм, да, — говорит Джерард, кивая, потому что если Фрэнк хочет, чтобы он пошел, то он пойдет. Если тот скажет ему спрыгнуть, то он спросит, с какой высоты. Он во власти Айеро. Фрэнк улыбается. Он бы не хотел идти ни с кем другим. Он любит скримеры, адреналин, который возникает во время просмотра, и он жаждет этого, как наркотики, которые ему нельзя употреблять, так как он хоккеист. Он не обязательно пугается скримеров — просто не ожидает их. Но, блять, весь смысл в том, чтобы он прятался в объятиях Джерарда, когда фильм становится особенно страшным. Думать об этом — ошибка. Джерард был бы таким теплым. И он так чертовски хорошо пахнет. И он бы прижимал Фрэнка к себе слишком крепко, и они бы дышали в унисон. Он смог бы услышать, как бьется сердце Уэя, пытаясь делать вид, что не боится, потому что, будучи в чьих-то объятиях, нужно быть сильным, но скорее всего это лишь заставит подпрыгивать от неожиданности еще выше. — Нам также нужно устроить марафон «Флэша». И «Супергерл». Возможно, и мультсериала «Бэтмен». — Джерард любит любое кино, основанное на комиксах. Это просто часть его личности. Ему нравятся даже дерьмовые фильмы. Он любит супергероев. Есть что-то сильно ностальгическое в человеке в маске, спасающем мир. Это заставляет Джерарда чувствовать тепло и уют где-то внутри. — Я уверен, что у нас будет достаточно времени для этого, — шутит Фрэнк. — Нет, если ты вернешься в Бостон в следующем году, — говорит Джерард, честно не подозревающий до этого о том, что все еще беспокоится по этому поводу. Ему стоило переключиться на более важные вещи, учитывая, сколько всего произошло, но он не может перестать думать об этом. Фрэнк может его бросить. И, вероятно, должен это сделать. Ему стоит избавиться от воспоминаний об этом месте как можно скорее. Морган выпустится после этого семестра, но даже если он уйдет, то призраки воспоминаний останутся здесь навсегда. — Ага, — пожимает плечами Фрэнк. — Я не знаю. Я еще не уверен, что будет в следующем году. И все еще не знаю, останусь ли здесь или уеду куда-либо еще. Честно говоря, я даже не уверен о том, что буду делать завтра, не говоря уже о следующем годе. — Я знаю, что это прозвучит эгоистично, но я надеюсь, что ты останешься. Не обязательно из-за команды, но потому, что я буду скучать по тебе. Как бы ванильно это ни звучало. Фрэнк краснеет, и кто бы не покраснел после таких слов? Джерард хочет, чтобы он остался. Очевидно, что он в первую очередь будет исходить из того, что он сам желает, но Уэй хочет, чтобы он был здесь. Это много значит для него, потому что ему кажется, что он никто для Джерарда, хотя тот, в свою очередь, является буквально всем для него. Трудно понять, что он значит для Уэя. — Я правда не знаю. — Я имею в виду, я хочу, чтобы ты делал то, что ты считаешь нужным, но я все равно хочу, чтобы ты остался, независимо от того, чем ты занимаешься. Но твое мнение важнее всего. Я просто надеюсь, что ты знаешь, что тебя здесь очень ждут. — Я ценю это. И очень люблю людей, которых встретил здесь: Рэя, Пита, Патрика и даже Майки. — Агрх, Майки, — произносит Уэй, корча рожицу, и Фрэнк просто закатывает глаза, потому что он может говорить что угодно, но они оба знают, что Джерард примет на себя пулю вместо Майки. — Знаешь, у меня никогда не было таких друзей, как вы. У меня вообще, по сути, не было друзей до переезда сюда, — говорит Фрэнк, и для него поразительно осознавать, что он еще ни с кем этим не делился. У него никогда не было друзей, и это было чем-то нормальным, но, на самом деле, очень круто знать людей и приходить в восторг просто от вида кого-либо. Он действительно не знал, как много упускал, прежде чем оказаться здесь. В начальной школе ему было, с кем поиграть, но он не был чьим-то лучшим другом. Он часто играл в кикбол**** и в четыре квадрата***** на переменах. Его пригласили на чей-то день рождения только раз, когда был приглашен весь класс. Он часто ел кусочки праздничных тортов в «Chuck E. Cheese's******». Но не было никого, с кем можно было бы сидеть у кого-нибудь в гостях, смотря какие-то фильмы и болтая ни о чем. Каждый в этом городишке заставляет Фрэнка чувствовать себя нужным. Пит всегда рад его видеть; как и большинство людей, в принципе, но это все равно имеет значение. Он просто искренне любит проводить время с людьми. А Рэй — лучший сосед, о котором только можно мечтать: он веселый, добрый, понимающий и заботливый. Патрик — самый милый человек на свете, да и к тому же чертовски талантливый. Майки — это Майки, но он освежает. Трэви очень вдохновляющий и почти даже потусторонний. Даже Брендон заставляет Фрэнка чувствовать себя, по крайней мере, более спокойным. — Мне трудно в это поверить, — говорит Джерард. — Ты самый милый парень на свете. Ну, типа, не в ванильном смысле — ты просто очень добрый и веселый. — Фрэнк задается вопросом, является ли это тем, что сказал бы натурал, но он выкидывает эту мысль из головы, потому что знает, что это никуда не приведет. — Ты такой зануда, — отвечает Фрэнк, и Джерард ударяет его в плечо. Смех Айеро заполняет тишину вокруг. Фрэнку нравится бывать на улице в это время, когда улицы освещает только свет фонарей и луны. Все вокруг спокойно, мир отдыхает. Все очень просто. Жизнь больше не кажется легкой, но ночью создается впечатление, будто все иначе. И прямо сейчас это ничего не значит. Фрэнк все еще чувствует боль. Он жаждет дня, когда солнце поглотит всю его панику. — Что бы ты ни делал, Фрэнк, просто убедись, что это то, чего ты на самом деле хочешь, — наконец произносит Джерард. — Останешься ли ты здесь, вернешься ли в Бостон или просто поедешь куда-либо еще — просто убедись, что ты делаешь то, что считаешь правильным. Черт, даже если ты не играешь в хоккей. Может, ты будешь заниматься фигурным катанием. Я не особо в этом разбираюсь, но я точно знаю, что ты сможешь проявить себя в этом. — На самом деле, я не слишком хорош, — говорит Фрэнк. — Я знаю основы, но у меня никогда не было тренера или что-то типа того. Тебе просто кажется, что я хорош, потому что ты никогда раньше не смотрел фигурное катание. Но это чертовски трудно. Я бы сказал, что это в миллион раз труднее хоккея, — Айеро ни в коем случае не профессионал. Он новичок, даже если занимается этим большую часть своей жизни. Без тренера это просто хобби. Это умение, но не карьера. Кроме того, он постепенно стареет в плане подходящего для фигурного катания возраста. Он должен был участвовать в соревнованиях много лет назад, если хотел заниматься этим профессионально. — Я не особо в этом разбираюсь, но это не значит, что ты не хорош, — произносит Уэй. — Ты должен продемонстрировать свое катание как-нибудь. Может, ты сможешь изменить мой взгляд на это еще сильнее. — Я думаю, что просмотр фигурного катания изменил бы твое мнение. Если бы ты знал, что мы там делаем, ты бы не назвал это легким. — Тогда покажи мне, м? — спрашивает Джерард. — То есть, если хочешь. Ну, типа, ты самый лучший кандидат, чтобы познакомить меня с фигурным катанием, — Фрэнк не может не задаваться вопросом, похоже ли это на флирт. Это не звучит гетеросексуально для него, но он просто ищет в Джерарде признаки того, что он гей. Он может их найти лишь потому, что хочет этого. — Возможно, — Фрэнк пожимает плечами. — Но только если ты когда-нибудь покажешь мне свои рисунки. Я знаю лишь то, что ты увлекаешься хоккеем и комиксами. Но я никогда не видел твои рисунки, что странно для парня, который любит это. — Договорились, — кивает Джерард. Он не знает, действительно ли ему так важно фигурное катание, но полагает, что, возможно, это будет так, если именно Фрэнк продемонстрирует ему что-нибудь. Джерард все еще считает его лучшим в мире, потому что неважно, какой он хороший фигурист, — трудно оставаться таким же красивым, как Айеро, во время исполнения. Не просто изящным, но и чертовски притягательным. Это то, чем является Фрэнк. Магнитом. Джерарду придется спрятать портреты Фрэнка, если он будет показывать ему свои рисунки. Их не так много, но несколько штук все же есть. Он немного нервничает, что недостаточно талантлив и что он опозорится, показав свое творчество Фрэнку. Но он напоминает себе, что он окончил художественную школу. Так что если он достаточно хорош для этого, то он должен быть и достаточно хорошим для Айеро. Достаточно хорошим для Фрэнка. Как будто может быть иначе. Джерард видит Ланкастер Холл, и он ненавидит это, поскольку это означает, что Фрэнк сейчас уйдет. Ему надоело мечтать о том, чтобы проводить с ним каждую минуту своей жизни, но это то, как он себя чувствует. Он хотел бы просыпаться рядом с ним. Хотел бы, чтобы близость Фрэнка принадлежала только ему. Он ненавидит то, насколько это тяжело. Даже если Фрэнк никогда не полюбит его в ответ, у Джерарда так мало выбора, да и то, нет никаких причин, почему кто-нибудь когда-нибудь захотел бы его. Айеро не хотел бы его, даже если бы ему нравились парни. Потому что Джерард недостаточно хорош для него, и он это знает. Он недостаточно талантлив, недостаточно привлекателен. Он совершенно другой вид. И Фрэнк всегда будет слишком хорош для него. Для всех вообще. Айеро поворачивается к нему, когда они останавливаются перед главным входом. Он не знает, что сказать. Он словно проглотил язык при виде Джерарда. Уэй выглядит так красиво при лунном свете — не то чтобы в остальное время он урод, просто такое освещение создает совсем другой контраст. Его черты лица темнее, а волосы мягче. Они кажутся невыносимо черными, а лицо — белым. Он такой красивый. Он из тех парней, которых можно увидеть на плакатах, висящих на стенах в домах людей; возможно, когда-нибудь он действительно будет одним из них. — Увидимся в субботу на показе фильмов ужасов? — произносит Джерард. — Да, — кивает Фрэнк. — Может, и завтра тоже. Посмотрим. Джерард не хочет строить какие-либо планы на завтра. У них завтра игра, и он сомневается, что Фрэнк придет на нее, да и Тренер в любом случае может не выпустить его на лед. Она позволит ему вернуться на тренировки, но только когда он снова начнет их посещать. Джерард надеется, что Фрэнк вернется в хоккей к следующей игре через неделю в субботу. Они правда нуждаются в нем. Все кажется мрачным для «Зеленых Рыцарей». Не только Фрэнк нужен команде. Он думает, что и Айеро может нуждаться в них тоже. Он по-настоящему счастлив, когда играет в хоккей. Это очевидно. Возможно, будет трудно вернуться туда, но Джерард искренне верит, что игра поможет ему. По крайней мере, это помогло, когда они вместе ходили на каток пару дней назад. По крайней мере, Уэй надеется, что Фрэнк может прийти посмотреть их игру. Ему нужно увидеть, как плохо им без него, они словно совсем другая команда. Без Айеро им пришлось для завершения линии взять Тристана, и он не плох, но он не Фрэнк. Никто из них не Фрэнк. Он непобедим. Он должен знать, что без него команда бедна, но если бы он действительно это увидел, насколько бы сильно это удивило его. — Надеюсь, — говорит Джерард. Фрэнк осматривает здание в этот момент, и Уэй невольно делает шаг вперед, не готовый к тому, чтобы тот ушел. Он поцеловал бы его на прощание, если бы мог. — Увидимся, Джерард, — улыбается Фрэнк. Уэй научился ценить каждую его улыбку. Раньше он принимал их как должное, но сейчас добиться их стало гораздо сложнее, так что каждая из них просто освещает его день. Джерард не говорит «я люблю тебя, Фрэнк». Вместо этого он выдает вечное красноречивое «ага». Айеро заходит в помещение и закрывает за собой дверь, и Джерард просто так сильно хочет пойти следом за ним. Он уже скучает по нему. Джерард стоит на улице и смотрит на то место, где был Фрэнк несколько секунд назад. Он просто смотрит и мечтает о том, чтобы тот все еще был там. Он хочет просто смотреть на него. Забрать его с собой. Он желает, чтобы Айеро всегда был там, где он может его видеть. Уэй хочет защищать его, дарить ему обожание и давать ему понять, что он лучший чертов человек на всем белом свете. Джерард хочет, чтобы Фрэнк видел себя его глазами. — Блять, — шепчет Джерард самому себе. Потому что, честное слово, блять.