All We Need is Daylight

Фрэнку очень тепло. Это первое, что он замечает. Ему очень тепло и уютно. А еще он находится в приятной постели. Гораздо лучше, чем все те, в которых он спал до этого, но, возможно, накануне он просто слишком устал и поэтому сейчас чувствует себя так. Он слегка приоткрывает глаза, чего недостаточно для того, чтобы окончательно проснуться, но вполне хватает для того, чтобы увидеть, который час. Он замечает, как солнце проникает в комнату, но его зрение еще не сфокусировалось, чтобы он смог увидеть что-либо еще. Фрэнк зевает, вытягивая конечности в разные стороны, чтобы немного размять мышцы. — Ай! — он ударяет что-то мягкое, а затем встревоженно оглядывается, чтобы увидеть слишком удивленного и еще не до конца проснувшегося Джерарда, и Фрэнк внезапно осознает, что он просто ударил его по лицу. — Блять, прости! — извиняется Фрэнк, когда Джерард потирает свой ушибленный нос, моргая и постанывая от явного раздражения. Его немедленная реакция сопровождается недоверием к тому, что он действительно проснулся с Уэем в одной постели. Это внезапно делает данную кровать самую удобной на свете, несмотря на всю раскиданную одежду и прочий беспорядок вокруг. События прошлой ночи врываются в его сознание, и Фрэнк не может поверить в то, что это правда. Он не мог на самом деле поцеловать Джерарда. Но он сделал это? Потому что вот он, в его постели, которая похожа на мягкое облако, и Уэй лежит рядом с ним. — Ты, блять, ударил меня по лицу? — недоуменно говорит Джерард, пребывая в положении полулежа и глядя на Фрэнка. Он тоже не совсем понимает, что для Айеро значит их совместный сон. Фрэнк подавляет улыбку из-за того, как Джерард выглядит со своими лохматыми волосами, которые явно длиннее, чем нужно, и торчат в разные стороны. На его лице сонное выражение, а еще он очень удивлен оттого, что проснулся именно так. — Я не знал, что ты здесь, — произносит Фрэнк, теперь не в силах не смеяться над Джерардом. — Прости! — Мудак, — отвечает Джерард, очевидно, не видя ничего смешного. Фрэнк просто фыркает и ложится в более удобное положение. Он в чертовой кровати Уэя. Полностью одетый, и он не собирается отрицать, что это одновременно и облегчение, и разочарование. Ему даже немного жарко; тепло тела Джерарда доходит до него. — Я подумал, что вчерашняя ночь была нереальной, — говорит Фрэнк. — Я думал, что мне это приснилось. Пока я не ударил тебя в лицо, — он продолжает смеяться, а Джерард слегка прищуривает глаза, подавляя улыбку. Но, по сути, он это делает только для того, чтобы услышать, что еще скажет Фрэнк. — В следующий раз я разбужу тебя, вылив на тебя ведро холодной воды, — говорит Джерард. — В следующий раз? — Отъебись. — Пожалуйста, пусть следующий раз будет. Фрэнк усмехается. Он наклоняется к все еще полулежащему Джерарду, потому что ни один из них не хочет поднимать голову сильнее, чем нужно, чтобы посмотреть друг на друга. Он такой красивый. Вот каким Фрэнк всегда хотел его видеть. Совершенно невинным и реальным. Едва проснувшийся Джерард с волосами в разные стороны и едва заметной щетиной, которая делает его похожим на настоящего взрослого, если не обращать внимание на его детское лицо. Он решает рискнуть, наклоняясь, чтобы поцеловать Джерарда. Если прошлая ночь не была сном, то он сделает это прямо сейчас, а потом еще раз и после никогда не сможет остановиться. Джерард позволяет ему это. Его губы такие мягкие. И немного потрескавшиеся. Но Фрэнку это нравится. — Оу, блять, — говорит Айеро, быстро отстраняясь. — У тебя воняет изо рта. Джерард оказывается застигнут врасплох, потому что еще секунду назад он целовал Фрэнка, и это было очень мило, а теперь он цепляется за слова, пытаясь понять их смысл. — А ч-чего ты ожидал? Сейчас, блять, еще утро, я еще даже зубы не чистил. — Ну, да, но это чертовски ужасно, — отвечает Фрэнк. — Но у меня не было шанса почистить зубы из-за тебя. — Если бы ты это сделал, я бы тебя не осуждал, — улыбается ему Фрэнк. Джерард достает подушку из-под своей головы и бьет ею парня. Тот же, в свою очередь, просто смеется, поэтому Уэй добавляет ему еще парочку ударов, просто для надежности. Он немного портит прическу Фрэнка, неоднократно ударяя его подушкой, но это почему-то делает его лишь еще более сексуальным. — Ты был слишком милым, чтобы оставить тебя одного даже на секунду, чертов ты говнюк, — говорит Джерард, когда он, наконец-то, кладет подушку на место. Фрэнк продолжает смеяться, но потом хватает Джерарда за руку и притягивает его к себе, чтобы снова поцеловать, потому что теперь он, по-видимому, не возражает против его несвежего дыхания. Он слегка смеется в поцелуй, но Джерарду это в каком-то смысле даже нравится. Даже не так. Джерарду очень это нравится. Кроме того, дыхание Фрэнка тоже не совсем свежее. Правда. — Боже, ты правда настоящий? — спрашивает Фрэнк. Джерард улыбается. Это все реально? Фрэнк правда здесь? Целует его? Его? Он так долго молился об этом, и это наконец-то произошло? Фрэнк. Прямо здесь. — Я, блять, надеюсь, иначе я позвоню своей маме. Фрэнк не перестает его целовать. Они лежат вместе действительно долго. Айеро цепляется за Джерарда, словно тот — вся его жизнь, а Уэй, в свою очередь, готов ущипнуть себя, только лишь чтобы убедиться, что это действительно правда. Создается впечатление, что это все нереально. Он проводит ладонью по волосам Фрэнка, и их мягкость кажется такой невероятно приятной. Мягкие губы, мягкие волосы, мягкая кожа. Когда Джерард впервые увидел Фрэнка, этого милашку, вошедшего на каток, то сразу стало очевидно, что он красив. Уэй не боится признавать, что люди красивы, но во внешности Айеро есть что-то уникальное. Он был и остается все тем же Фрэнком. Но он был замкнут в себе. Как бабочка в коконе, и это настоящий Фрэнк. Готовый сразиться с миром. Фрэнк, который хочет поцеловать его и позволить себе быть уязвимым в объятиях Джерарда. Кое-что дерьмовое случилось с ним. Джерард знает, что не сможет вылечить Фрэнка от этого. Знает, что он может сказать, что любит его, тысячу раз в течение тысячи лет, но это все равно не изменит прошлого. Это трудно принять. Потому что он так сильно хочет стать его лечением. Он хотел бы забрать его боль себе, чтобы Фрэнк не был вынужден проходить через это. Если бы он мог просто стереть то, что произошло, он бы это сделал. Но он не может, и это отстой. Несмотря на это, Джерард знает, что он может что-то сделать. Он может заставить Фрэнка улыбнуться и засмеяться. Он может обнимать его, когда тому плохо, или избить парня, который попытается ему навредить. Он может приготовить Айеро ужин, когда тот не в состоянии даже пошевелиться; пусть и не очень хороший ужин, но он все равно это сделает. Джерард — не лекарство. Но сейчас Фрэнк счастливее, чем когда-либо раньше. Он улыбается, хихикает, и это все лишь потому, что Уэй рядом. Фрэнк целует его так, как будто действительно нуждается в этом, и Джерард хочет, чтобы так было всегда. И это все благодаря ему. Уэй заставляет Фрэнка чувствовать себя так. Как такое возможно? Он не знает, имеет ли это значение. Это просто правда. — Я люблю тебя, Фрэнк, — бормочет Джерард. Приятно наконец иметь возможность сказать это. Все это время он думал об этом, когда смотрел на Фрэнка, и не мог даже поцеловать его. Теперь он может делать и то, и другое. Раньше он никогда не говорил такого никому, кроме своей семьи. Такое чувство, будто еще слишком рано говорить это Фрэнку, или, по крайней мере, это было бы так, если бы это не был Фрэнк и Джерард. Было бы глупо не сказать этого. — Я знаю, — отвечает Айеро, и Джерард слегка толкает его в плечо. — Ты как чертов Хан Соло, — говорит Джерард, отталкивая Фрэнка от себя, в то время как тот снова начинает смеяться над ним. Втайне ему нравится, когда Айеро смеется над ним. Из-за него. А не из-за его шутки. Ему нравится это. — Я слишком гейский для того, чтобы быть им. Джерард сужает глаза. — Скайуокер. Фрэнк поднимая руки, как бы говоря, что тот его раскусил, и Джерард закатывает глаза, прежде чем отвернуться от парня на несколько секунд, чтобы успокоиться. Сделав несколько вдохов и выдохов, он мысленно внушает себе принять то, что это реальность. Не сон. Реальность. Очень трудно заставить себя подняться с постели, но Джерард все же пытается это сделать. Ему приходится взвешивать все «за» и «против» в течение минуты, прежде чем он оказывается способным это сделать. Он не хочет вставать, когда в его постели находится игривый Фрэнк, желающий поцеловать его, но ему просто срочно надо в туалет. — Не-ет, — стонет Фрэнк. Зачем Джерарду забирать свою теплую, мягкую и уютную сущность у него? Как он мог? Что за монстр мог так поступить? Джерард думает о том, что могло бы успокоить его, потому что он согласен, вставать с кровати — несправедливо. Это жестоко, и никто не должен этого делать. — У меня есть замороженные вафли, — наконец говорит Уэй. — Черт, в следующий раз с этого и начинай, — Фрэнк выпрыгивает из кровати перед Джерардом. Они оба все еще полностью одеты, за исключением того, что рубашка Айеро вся помята, но его задница все еще обалденно смотрится в его джинсах, поэтому никто этого не заметит. Джерард же всегда неопрятен, поэтому мало что изменилось. Фрэнк уже покидает спальню, когда Уэй только-только поднимается с кровати. Джерард смотрит ему вслед, думая о том, каково бы было сделать ему предложение, но еще рано беспокоиться об этом. Но это было бы очень забавно. Фрэнк такой красивый. Он находится в задумчивости и только-только приходит в себя, когда слышит Фрэнка: — Не против, если я все это съем? Да? Круто? Хорошо. — Я… Оставь мне хоть одну, я заплатил за них! — отвечает Джерард. — Прости, я тебя не слышу, — произносит Фрэнк. Уэй хочет, чтобы каждый день был таким уютным. Джерард тратит минуту на то, чтобы сходить в ванную, почистить зубы, а затем вернуться обратно в жилое пространство. Он всегда считал гостиную и кухню одной комнатой. Фрэнк сидит на одном из высоких стульев, которые Джерард купил, чтобы сделать что-то типа «барной стойки», но на деле он практически ими не пользуется. Он ест либо на диване, либо на катке. Третьего не дано. У Уэя есть всего три тарелки. А также две вилки, две ложки и набор ножей, которые ему подарил отец и которые использовались максимум для открывания каких-нибудь упаковок. Вместо этого всего Джерард пользуется пластиковыми тарелками и столовыми приборами, потому что он ненавидит окружающую среду и терпеть не может мыть посуду. Последнее, пожалуй, даже важнее. Фрэнк понимает это на телепатическом уровне, поскольку вафли лежали как раз на таких одноразовых тарелках. И причем у него их гораздо больше. Джерард хочет вступить с ним в брак. — Итак, я думал об этом, и я, наверное, действительно больше похож на Лею. Я космическая принцесса, не нуждающаяся в мужчине. Кроме того, я умнее всех, кого я знаю, а также мне нравится дурачить людей, — это все напоминает день, когда Фрэнк с Джерардом ходили на завтрак несколько месяцев назад. Айеро такой нормальный и спокойный сейчас. Джерард не хочет, чтобы это менялось. Такое чувство, будто бы на какое-то время он забыл о своей травме. Он не помнит этого. Или, по крайней мере, это не так важно сейчас. Он хотел бы запечатлеть этот момент в памяти навечно. Сделать так, чтобы Фрэнк больше никогда не чувствовал себя эмоционально истощенным. Потому что Джерард знает, что это случится, и это не его вина. Уэй видел взлеты и падения Фрэнка лучше, чем кто-либо другой. Иногда Айеро ведет себя как обычно, просто менее энергично. Но это все тот же Фрэнк, с которым он смотрел фильмы, снятые по комиксам, и который набил свою первую татуировку на Хэллоуин и был так счастлив по этому поводу. Все тот же Фрэнк, когда все парни идут праздновать победу в игре. Он не хочет жалеть Фрэнка, потому что знает, что тот не желал бы этого. Он даже не думает, что это жалость. Потому что он не считает, что Айеро беспомощен. Он определенно так не думает. Фрэнк не беспомощен. Он сильный и находчивый, и если у него и были препятствия на пути, то он хорошо справляется со всем, что случилось. Нет, Джерард не жалеет его, это совсем не подходящее слово. Он сопереживает или, по крайней мере, пытается забрать всю боль, что Фрэнк чувствует, и понять его. Его эмоции всегда ясны. Никогда не получится сказать, что он думает, но всегда видно, что он чувствует по этому поводу. Фрэнк разламывает вафлю, как конфету, и Джерард думает, что это очаровательно. Ему даже плевать, что он ест руками, потому что, честно говоря, в такие дни именно так надо наслаждаться вкусной пищей. Джерард перебирает всех персонажей «Звездных войн» у себя в голове, пытаясь придумать, на кого он действительно похож. Он недостаточно крут, чтобы быть одним из главных героев. — Слушай, я порг, и на этом все. Фрэнк внезапно перестает есть, поворачивается к нему и говорит: — Джерард, мне нужно, чтобы ты заткнулся. — Что? — переспрашивает он в замешательстве. — И без того хорошо известно, что ты прекрасный и милый, но говорить о том, что у тебя есть еще и привлекательная милота поргов, — это слишком. Ты не можешь быть идеальным и добавлять себе больше, это не так работает. Иногда мне хочется, чтобы ты был мудаком. — Тебе нужны очки, но я приму это за комплимент. Джерард смотрит на Фрэнка в течение нескольких минут, пока квартира наполняется тишиной. Айеро поедает свою предпоследнюю вафлю, и Джерард даже боится спросить, сколько их было изначально. Такое чувство, будто вся его жизнь в течение последних нескольких месяцев вела к этому моменту. Фрэнк, в его квартире, такой очаровательный и счастливый, даже если это всего на секунду. Солнечный свет проникает через тонкие занавески, которые не особо-то и приносят пользу, но, безусловно, хоть как-то помогают. Гораздо сложнее грустить на солнце. Каким бы мимолетным это ни казалось, Джерард счастлив, как и Фрэнк. Он знает, что это не будет длиться вечно и что все, через что прошел Айеро, рано или поздно снова догонит его. Это не значит, что он вообще не может быть счастлив — ему просто сложнее поддерживать это состояние, но Джерард сделает все, чтобы помочь ему. Все, о чем он просит взамен, — это позволить ему быть рядом с Фрэнком. Он хотел бы, чтобы это все не произошло в одно и то же время. Джерарду хотелось бы признаться во всем Фрэнку гораздо раньше или признаться ему как бы вообще. Может, если бы они были вместе, этого бы никогда не случилось. Джерард мог быть там и предотвратить это. Или, по крайней мере, Айеро не пришлось бы проходить через это в одиночку. Больше всего на свете он ненавидит тот факт, что прошлое не изменить. Что он не может просто забрать всю печаль у Айеро. Все, чего хочет Джерард, — это чтобы Фрэнк был счастлив, и на данный момент это вообще все, чего он только может желать. — Почему это… — он останавливается, чтобы тщательнее обдумать слова. Он не знает точно, что именно хочет спросить. — Почему это заняло так много времени? Типа, почему это происходит только сейчас? Вопрос висит в воздухе некоторое время, прежде чем Фрэнк ответит на него, размышляя над множеством разных причин и понимая, что не в состоянии выразить все это словами. — Сложно быть геем и играть в хоккей одновременно. Теперь кажется таким глупым то, что Джерард любил его все это время, но ни один из них об этом даже не подозревал. Всегда была такая возможность где-то в глубине его сознания, но Фрэнк настолько привык, что его надежды рушатся, что он даже не смел мечтать о каких-либо изменениях. Не превратится во что-то настолько огромное и прекрасное, как это. Такие хорошие вещи, как любовь, не случаются с геями-хоккеистами. — Я ненавижу это. Ненавижу эту причину, и не потому, что ты неправ. Я ненавижу то, что это правда. Фрэнк вздыхает, смотрит на Джерарда и чувствует одобрение, исходящее от него. Иногда сложно забыть, почему эти две вещи так много для него значат. Он так чертовски сильно любит хоккей; как что-то еще может вообще иметь значение? Но когда Джерард улыбается, как что-то может быть важнее этого? Честно говоря, так и есть. Это те две вещи, которые он любит всей душой. Фрэнку нравятся фильмы ужасов, панк-музыка, но они не наполняют его теплом, исходящим от Уэя. Радостью от игры в хоккей. — Я не хочу, чтобы мир был таким, какой он есть. Да и разве кто-нибудь вообще хочет? Я провел слишком много времени, чувствуя себя жертвой, — говорит он, чувствуя ком в горле. — И я и есть жертва. Я просто не могу этого отрицать. Кое-что хреновое случилось со мной. И то, что я гей, все усложняет. Но я хочу, чтобы ты знал, что то клеймо позора или вообще все то дерьмо, что люди обо мне подумают, для меня не имеют значения. Типа, проведя с тобой двенадцать часов, я точно знаю, чего хочу. Я хочу тебя. Я хочу играть в хоккей. Мне плевать, если люди считают, что нельзя совмещать эти вещи. Потому что я хочу это делать. — Это будет сложно, Фрэнк, — произносит Джерард, и не угрожая, а скорее предупреждая. — Мы не сможем никому ни о чем рассказать. Не сможем быть, типа, публичной парочкой. По крайней мере, если ты все еще хочешь играть в хоккей. Или, как минимум, не сейчас. — Я знаю. Я держал это в секрете всю свою жизнь. Я не планировал совершать каминг-аут, и, наверное, многие сказали бы, что это неправильно, но они понятия не имеют, каково это — быть геем и играть в хоккей одновременно. Будет нетрудно сохранить это в секрете. Я вообще никому об этом не говорил, пока не поступил сюда. Только четыре человека знают. Ничего не изменится, кроме того, что я стану счастливее, потому что теперь я с тобой. Джерард удивлен услышать, что Фрэнк рассказал стольким людям. Он сам даже не играет больше в хоккей, но все равно никому ничего не сказал. Он понятия не имеет, как это сделать. — Только Майки знает, — говорит Уэй. — О, а еще он в курсе, что ты мне нравишься. Фрэнк на секунду задумывается об этом и задается вопросом, сказал ли Джерард ему обо всем вслух, или же Майки просто прочел его мысли. — Я доверяю Майки. Он твой брат, мой друг и товарищ по команде. И он просто хороший человек. Но сейчас я не хочу никому ни о чем говорить, даже ему. По крайней мере, пока мы с тобой как два напуганных оленя. — Как ты это делаешь, Фрэнк? Со всеми твоими знаниями о спорте и, возможно, о некоторых наших товарищах по команде. Они ненавидят нас. Ну, может, это не совсем правильное слово, но они не уважают нас. Как ты умудряешься выходить на лед со всем этим грузом? — А что мне остается? Джерард сглатывает ком в горле, а затем шепчет: — Как ты думаешь, почему я бросил хоккей? — О боже, Джерард, — стонет Фрэнк. Такая возможность никогда не приходила ему в голову, но теперь, когда он слышит это, ему на душе становится тяжело. Джерард сделал немыслимое — бросил хоккей — и все потому, что он гей? Он придвигает стул поближе к Уэю и обнимает его, что напоминает сегодняшнее утро в постели, за исключением того, что теперь это все делается из жалости. — Я просто был напуган, — признается Джерард. Боль притупилась за столько лет. Он никогда никому не признавался в истинной причине своего ухода. Джерард никогда не был лучшим хоккеистом в мире. Но он был хорош. Чертовски хорош. И, возможно, «Зеленые рыцари» были отстойны еще тогда, так что это нормальный предлог, чтобы покинуть команду. Но тот факт, что он сделал это лишь из-за страха, тяготит его до сих пор. По правде говоря, всего лишь один человек пугал его так сильно, что ему пришлось уйти, и Джерард нередко думает об этом. Его взгляд был таким злобным еще тогда, до того, как вокруг него собралась небольшая компания из головорезов. Еще тогда, когда у Уэя еще были причины бояться хулиганов. Человек, который едва не разрушил жизнь Джерарда, — тот же самый человек, который пытается управлять жизнью Фрэнка сейчас. — Ты не должен был этого делать, — говорит Фрэнк. Джерард чувствует, как слова отдаются вибрацией в его плечо там, куда Айеро положил голову. Уэй никогда не сможет привыкнуть к тому, как непозволительно близко они иногда оказываются. — Тогда мне не казалось, что у меня есть выбор. Это словно было единственным спасением. Он играл в хоккей столько, сколько себя помнит. Джерард не помнит, когда получил свои первые коньки, потому что был тогда еще совсем-совсем ребенком. Он помнит, как они впервые пустили трехлетнего Майки на лед, и тот неумело пытался догнать Джерарда. Для него хоккей был второй натурой, как и для Фрэнка сейчас. Это как школа. Он учился играть в хоккей так же, как дети учатся читать. Всю жизнь это было так. — Я думаю, что знал это еще до того, как поступил в университет, — говорит Джерард. — Что я другой. Но я не хотел быть таким, — был один случай, когда он смотрел «Одиннадцать друзей Оушена» около четырех раз подряд и не совсем понимал, почему, но в то же время просто знал, что хочет продолжать смотреть на Брэда Питта и Мэтта Дэймона так долго, как только вообще мог себе позволить. Это было не столько печальное осознание, сколько разочарование в себе. Все его кумиры были гетеросексуальными накаченными задирами. Уэйн Гретцки, вероятно, второй величайший хоккеист всех времен, после Фрэнка. Скотт Стивенс, один из самых жестоких игроков на льду, которого непостижимо, как и кого-либо еще, представить геем. Так как Джерард умудрился попасть в их число? — Никогда не поздно, Джерард, ты мог бы найти какую-нибудь небольшую команду, мог бы… — Я действительно счастлив в качестве тренера, Фрэнк, — говорит Джерард. — Во многих отношениях, каким бы трудным ни было это решение, я понимаю, что это было правильно. Быть тренером, вероятно, помогает взглянуть на спорт по-новому. Мне нравится все: каждая сторона, каждый взгляд. — Времена меняются, — произносит Фрэнк. — Несколько лет назад был тот гей-футболист. Может быть, однажды… — Я принял решение. Мне бы хотелось, чтобы ты играл в хоккей бесконечно долго, до тех пор, пока это делает тебя счастливым. Чтобы ты был не таким трусом, каким был я. Хоккей для тебя — нечто естественное, он часть тебя настолько, насколько никогда не был частью меня. — Мне бы хотелось, чтобы тебе никогда не приходилось принимать такое решение, — Фрэнк думал об этом несколько раз, особенно в последнее время. Но, как выяснилось, он просто не может уйти из хоккея. У него было нечто похожее недавно, когда он не играл несколько недель. Фрэнк скучает по хоккею почти так же сильно, как он хочет быть с Джерардом. — Все в порядке. Это к лучшему, — возможно, это не совсем правда, но он не хочет, чтобы Фрэнк слишком сильно его жалел. Неважно, кем он является, хоккей всегда находится в списке его приоритетов. Он любит эту игру, будучи тренером, так же сильно, как любил ее, когда был игроком. И он будет любить ее всегда. Фрэнк целует Джерарда в челюсть, придвигаясь ближе. Близость между ними еще никогда раньше не ощущалась такой правильной. Уэй не может дождаться ночей, проведенных в обнимку перед телевизором. Не может дождаться утренних поцелуев в постели, как будто бы без него он просто умрет. Это, должно быть, неудобно, поскольку они сидят на разных стульях импровизированной барной стойки, не слишком удачно опираясь друг о друга. Но рядом с Фрэнком это не кажется уже настолько неудобным. Он мог бы оставаться в таком положении годами, и он точно бы это делал в течение часа или двух, если бы телефон Фрэнка внезапно не зазвонил именно в этот момент. Он вздыхает, затем немного отодвигается, чтобы дотянуться до стойки, на которой оставил свой телефон. Джерард улыбается над рингтоном, который представляет собой гитарный рифф из какой-то тяжелой рок-песни, которую он не сразу узнает. Это очень похоже на Фрэнка. — Оу, черт, это моя мама, — говорит он, когда смотрит на экран телефона. — Наверное, мне стоит ответить. — Наверное, да. Фрэнк слезает со стула, который слишком высокий, чтобы его ноги касались земли, поэтому ему приходится спрыгнуть, что слишком умиляет Джерарда. — Привет, ма, — говорит он, садясь на диван Уэя. Это не столько для приватности, сколько потому, что он знает, что разговоры с его матерью могут длиться от сорока минут до нескольких часов, а ему хотелось бы в это время чувствовать себя максимально комфортно. — Привет, детка, как поживаешь? — спрашивает она таким тоном, будто не ожидала, что Фрэнк ответит на звонок. Он никогда бы так не поступил, на самом деле. — Я в порядке, спасибо, эм, а ты как? — У меня все отлично, Фрэнки. Слушай, я тут звоню потому, что у меня вчера была Хейли, и она научила меня включать твои игры по телевизору, — Фрэнку уже страшно, к чему это она ведет. Если она их смотрела, то прекрасно знает, что его там не было. — В любом случае, я была очень удивлена, когда не увидела тебя там. Ты заболел, милый? — О, как круто, что она это сделала, — начинает Фрэнк, потому что он не особо умеет врать своей матери, и ему правда надо поработать над этим. — Я даже не знал, что ты сможешь посмотреть мои игры, поскольку ты всего лишь в полутора часа езды. — Ну, ей пришлось искать все в интернете, и я правда ничего в этом не понимаю, но она вернется на следующей неделе, чтобы снова мне все показать, поскольку я старею и действительно ничего не смыслю в таких вещах, Фрэнки. Но что более важно, ты хорошо себя чувствуешь? — Да, у меня просто, эм, у меня болел живот в течение последних нескольких дней, поэтому я просто не хотел рисковать и играть в хоккей, чтобы не, эм, сблевать прямо там, ну, или что-то в этом роде. Было бы не особо хорошо, если бы мне стало плохо прямо на льду, пока ты смотрела бы на это, а? — О, нет, Фрэнки! — говорит она таким тоном, который означает то, что она поверила ему, но это вызывает очевидный страх, потому что она теперь властная мать, которая побила бы вирус своими собственными руками, если бы знала, что тот приближается к ее сыну. У нее не только тяжелый случай синдрома «пустого гнезда*», но у нее также есть всего лишь один ребенок, что только усугубляет ситуацию. — Мне очень жаль слышать это; тебе надо было мне позвонить, я бы приехала, чтобы заботиться о тебе, или, может, тебе бы стоило вернуться ко мне на несколько дней… — Ма, я в порядке, правда. — Насколько все плохо? Тебя вообще уже тошнило, и сколько раз? Ты уже был у врача? Ты ведь знаешь, что сейчас идет ротавирусная инфекция, поэтому тебе срочно надо сходить к врачу; ты делал прививку? А что, если это что-то более серьезное? Это могут быть даже глисты, ты знаешь, у Дианы из садоводческого клуба были глисты в прошлом году, и она была больна в течение нескольких недель, прежде чем провериться и… — Я думаю, что дело просто в плохой еде, мам, — говорит Фрэнк. Он смотрит на Джерарда, пялящегося в телефон и тыкающего в него пальцами, поэтому он либо пишет кому-то сообщения, либо, скорее всего, играет в одну из этих чертовых игр о драконах. — Чем они вас там вообще кормят? Разумеется, их еда не так хороша, как моя; я бы никогда не позволила тебе отравиться. — Я ем много салатов, может, это просто была грязная капуста или еще что, я правда не знаю, да и это не так важно. Мне было немного плохо, но сейчас я чувствую себя намного лучше, гораздо. Мой друг помогает мне, причем неплохо так, — Фрэнк снова смотрит на Джерарда, который поднял взгляд на его словах. Айеро улыбается ему, и Джерард краснеет. — Фрэнки, ты знаешь, сейчас выходные, я могла бы просто приехать к тебе и… — Тебе правда не стоит. — Но я так давно тебя не видела! И я знаю, что ты не можешь приехать ко мне из-за своих тренировок. Я могу заскочить сегодня вечером и приготовить тебе ужин! Просто приготовить нормальную еду для разнообразия. — У меня есть планы на вечер, мы собираемся посмотреть фильмы с друзьями, — отвечает Фрэнк, вспоминая о марафоне фильмов ужасов, на который Пит пригласил его. Джерард сказал, что пойдет только с Фрэнком. Теперь он понимает, почему. — А как насчет завтра? — У меня даже нет кухни, — произносит Фрэнк. — Ты даже не сможешь готовить. Фрэнк смотрит, как Джерард оглядывает свою квартиру, останавливается взглядом на кухне, а затем указывает на нее Айеро. Фрэнк закрывает микрофон на телефоне, пока его мама что-то говорит, и беззвучно что-то ему говорит. Джерард беззвучно произносит несколько слов в ответ. Это не то чтобы спор, но суть такова: — У меня есть кухня. — Моя мама просто заморачивается. — Да, но у меня есть кухня. — Она хочет приготовить мне «настоящую еду». — Ну, у меня есть кухня. Фрэнк слышит, как его мать распинается на тему того, как ей сильно хочется готовить еду для него, как раньше, и как он редко ей звонит, и как неприятно чувствовать, как сильно он отдаляется от нее, в то время как они разговаривают. — …и, знаешь, сын Джульетты даже не звонил ей ни разу с тех пор, как начал учиться, можешь в это поверить? Это она должна была ему позвонить. Мы тоже редко созваниваемся, Фрэнки, я бы хотела, чтобы ты звонил мне чаще, но ты, по крайней мере, вообще это делаешь, даже если только потому, что ты не знаешь, как распоряжаться своими деньгами, и… — Ма, у меня есть друг, у которого есть кухня, — вмешивается Фрэнк. — Что! — ее лекция сразу же прерывается на этих словах. — Он, ну, то есть, он сказал, что все в порядке, он здесь, со мной, — Джерард ободряюще кивает ему, а затем указывает на себя и беззвучно говорит, что тоже хочет есть. — До тех пор, пока ты будешь готовить и ему. — Фрэнк Айеро, я поверить не могу, что ты вообще спрашиваешь об этом, за какую мать ты меня принимаешь? Что твой друг любит есть? Он вегетарианец, как и ты? — Нет, — отвечает Фрэнк. — Тогда чего бы он хотел? Фрэнки, дай ему трубку, мне нужно с ним поговорить. — Я… Ма, это так обязательно? — Я хочу убедиться, что приготовлю то, что ему понравится, это займет буквально секунду, — говорит она. Фрэнк просто вздыхает, потому что он достаточно хорошо знает свою маму и в курсе, что для нее «нет» — это не ответ. — Она хочет поговорить с тобой, — произносит Фрэнк, протягивая Джерарду телефон. Тот же осматривает свою квартиру в поисках кого-либо еще, к кому Фрэнк мог сейчас обращаться. Затем он указывает пальцем на себя с вопросительным выражением лица, и Айеро кивает. Джерард подходит к нему и берет телефон. — Здравствуйте, мисс Айеро. Фрэнк слышит лишь часть разговора, но он уверен, что знает, что его мать спрашивает. Сначала она узнает его имя. Потом спрашивает, как у него дела. Нет, он уже не студент, иначе он упомянул бы, как дела на занятиях. — Я бы съел, что угодно, — наступает пауза. — Да, я люблю пироги… Я итальянец… Я знал, что Фрэнк итальянец… Да, Фрэнк и правда особенный… Вероятно, мой самый лучший друг, — Джерард разговаривает с ней целых десять минут. В какой-то момент Айеро становится уверен, что его мать определенно усыновит Уэя. Его мама — самый чистый и удивительный человек на земле, и он буквально готов умереть за нее. Также у нее есть привычка заставлять других людей желать, чтобы она была их матерью. Она уже успела удочерить Хейли давным-давно. В конце концов, Джерард наконец-таки отдает телефон Фрэнку, который сидит, скучая, на диване, без телефона, поэтому он даже не может поиграть ни в одну из этих чертовых игр о драконах. Вместо этого он осматривает беспорядок на журнальном столике со следами от кружек там, где Джерард должен был пользоваться специальной подставкой. — Джерард — очень милый парень, Фрэнки. — Да, это так, — говорит Фрэнк, краснея, потому что она не знает даже половины всего. — Итак, я приеду завтра вечером, ладно, Фрэнки? Я спрошу, не хочет ли Хейли приехать тоже, она правда скучает по тебе; не так сильно, как я, конечно, ведь сильнее просто невозможно. — Я тоже скучаю по тебе, — произносит он, и это самое правдивое, что он когда-либо говорил. Он не совсем хочет, чтобы ей приходилось ехать сюда, но в то же время он жутко хочет ее увидеть. Даже если он не может рассказать ей всю правду, Фрэнк никогда не переживал что-нибудь настолько же травматическое, и, следовательно, никогда не обращался к матери за поддержкой. Быть взрослым тяжело. — Я тоже тебя люблю, мам, — говорит он спустя пять минут, которые понадобились, чтобы завершить разговор, хотя, по правде говоря, он не жалуется. Она похожа на ангела. — Увидимся завтра, — Фрэнк наконец-то завершает вызов и издает долгий раздраженный звук, после чего смотрит на другой конец дивана, туда, где сидит Джерард, смотрящий на него своими большими круглыми глазами, в которых Фрэнк может просто раствориться. — Мне нравится твоя мама, — говорит Джерард. — Добро пожаловать в клуб ее любителей, — отвечает Фрэнк.