Защити меня.

Бакуго перевернулся на живот, понимая, что окончательно проснулся и что раздражение никуда не ушло. Ебучая баба, да его давно никто так не выбешивал! Шлюха конченая, продажная сука! Какого хуя она так быстро согласилась на секс? Или любительница потрахаться? Богатенькие курвы, поди, все такие. Он взглянул за окно. Вечерело, но было достаточно светло. Кацуки раздражённо щёлкнул челюстями, поднимаясь и натягивая штаны. Заправив постель и поняв, что голоден, он направился на кухню, но уже в коридоре услышал работающий телек. Ярость всколыхнула в нём. Эта ебаная дрянь всё ещё в его доме! Он бесшумно двинулся в гостиную, заходя с намерением обматерить её и выкинуть за шкирку вон, но замер. Малоэмоциональная, а в его мыслях эмоциональноущербная, девчонка сидела на диване, уставившись в телевизор и на лице её была такая ярость, такая ненависть, что это на миг выбило его из колеи. Он перевёл взгляд на телик и увидел на экране взрослого мужика. Новостной канал. А внизу надпись «Тодороки Энджи». Этот уёбок и есть её папаша? Кацуки вновь посмотрел на девчонку. Конфликт с отцом на лицо, но его волнуют чужие ебучие семейные разборки? — Ты всё ещё в моём доме, — Бакуго дал о себе знать. — Почему не съебала? Тодороки вздрогнула, моргнула и её лицо вновь стало одной фарфоровой маской. — На улице ещё светло, — она спешно переключила канал, но на полицейского не посмотрела. — Как стемнеет, уйду. Бакуго молчит, скрестив руки на груди и плечом опираясь о дверной косяк. А эта девка сидит на его ебучем диване и даже не взглянет на него! Кацуки впервые не знает, что делать. С одной стороны было бы правильным выставить девку за дверь. Вот прямо сейчас! Но с другой... у неё ведь не будет и шанса. Как далеко ей удастся уйти? — Я не думала, что он объявит меня в розыск по всей стране, — глухо отзывается девчонка. — В его стиле нанять людей, чтобы они вычислили меня и вернули. Но поиски в таких масштабах... Она задохнулась. Папочка словно перекрыл ей весь кислород. Куда ей идти? Ведь в каждом городе, абсолютно каждый полицейский будет искать её! У неё слишком яркая внешность, а если она будет её прятать, это будет выглядеть подозрительно. Просить помощи ей не у кого. У неё нет друзей. — Мне, конечно, похуй, но ты уже почти большая девочка и должна помнить о гражданском долге, — заскрежетал зубами Бакуго. — Не понравился выбранный папашей жених? Так радуйся, многие мечтают о том, чтобы просто выскочить замуж, чтобы родить двух блядских детей и всё! Обычные женщины, не имеющие такого супер ахуенного статуса, как ты, вынуждены сперва родить пять ебучих детей, которых у них забирают, потому что они принадлежат их ебучим папашам. А потом, если они не сдохнут к этому времени, они могут выйти замуж, за какого-нибудь уебана, где снова должны рожать! — Я знаю, — поджала губы Шото. — Если рождаются девочки, они остаются с матерями или при отказе попадают в приёмную семью. — И ты ебать, — он с силой ударил по косяку, — имея возможность не париться над такой хуйнёй, решила сбежать? Тодороки дрогнула, посмотрела на него каким-то разбитым взглядом и спрятала лицо в ладонях. Всё её тело мелко подрагивало. Если бы это было так, она не стала бы сбегать. Всё, что угодно, лишь бы быть подальше от отца. Но в их последнюю близость, когда он приходил к ней, то показал её липовый документ о бесплодии. Заявил, что она останется с ним. И это было самым нестерпимым, последней каплей. — Меня твои ебучие слёзы не разжалобят, — фыркнул Бакуго. — Мой напарник только вчера выловил из реки несостоявшуюся утопленницу. А ты сопли из-за поебени распускаешь. Шото резко отняла руки от лица, уставившись на офицера. — Где она пыталась это сделать? Кацуки нахмурился. — Если ты задумала ебаный суицид, то не смей, — резко сказал он. Тодороки лишь поджала губы. Она не думала о своей смерти. Единственная смерть, о которой она думала, это смерть её отца. И если её загонят в тупик, ей больше ничего не оставалось. — Я бесплодна, — устало выдыхает Шото, — по официальным бумагам. — Это как? — не понимает Кацуки. — Так захотел мой отец, — просто говорит она. — Так-то детей я иметь могу, но мой отец не хочет... Она замолкает. Не говорить же ему, что он ни с кем не хочет делиться своей любимой дочкой. Что он настолько собственник, что никуда не хочет её от себя отпускать. — Это ебать как странно, — хмурится Бакуго. И она просто кивает и отворачивается, смотря в окно. Ещё светло. И они молчат. Бакуго чувствует, что сейчас совершит самый ебанутый поступок за всю свою жизнь, но остановить себя уже не может. — Можешь остаться. Ненадолго, — он словно через силу говорит эти слова и, резко разворачиваясь, направляется на кухню. Его не должно это волновать! Чьи-то ебучие проблемы его не касаются! С какого хуя он должен ей помогать? Этой богатой избалованной сучке! Строит из себя ебаную жертву, а поди, на деле, пудрит ему мозги. Кацуки открывает холодильник, вытаскивая коробку с пиццей и бросает её на стол. В дверях появляется взволнованная девчонка. Бакуго фыркает, открывает крышку и понимает, что девчонка не притрагивалась к еде. Бакуго прожигает её недовольным взглядом, словно ему в душу харкнули. Сучка ебаная! — Сейчас сядешь и пожрёшь, — велит он, начиная разогревать пиццу в микроволновке. — Это не обязательно, — её голос словно звучит неловко. И она вздрагивает, слыша его рассерженный рык, проходя в комнату. — Меня зовут Тодороки Шото. — Знаю, — фырчит Кацуки и второй раз называет своё имя, а то, похоже, она забыла. — Бакуго Кацуки. Тодороки рассматривает его профиль. Местами он кажется злобным, но не плохим. Отец всегда казался ласковым, но был просто отвратительным человеком. — Бакуго-сан, — Шото подходит ближе. — Просто Бакуго, — обрывает он её и указывает на стул. — Села. Тодороки неуверенно топчется, но послушно садится. — У вас всё так чисто, — неуверенно осматривает она комнату. — Вы ведь один живёте, да? Я сначала подумала, что у вас жена, ну, когда вы… выгнали меня из комнаты. — Я с кем попало не трахаюсь, — озлобленно фырчит он. — Я понимаю, — устало выдыхает девушка. — Но вы один, а значит, иногда ходите в бордель, проститутки довольно дорого стоят, а при зарплате сержанта… — Ты нарываешься? — он бросает на неё рассерженный взгляд. — Вам нравятся мужчины? — с серьёзным лицом спрашивает Шото. И Бакуго просто багровеет от злости, яростно сверкая глазами. — Да какого хуя ты пришла к такому заключению?! — у него даже горло сорвало от крика. — Если тебя, такую пиздатую, трахать не хотят нормальные люди, то не надо придумывать всякую хуйню! У тебя ебало страшное и блядский уродливый шрам! Тодороки не меняется в лице, просто кивает, принимая его слова к сведению. — Приношу свои извинения, — бесстрастным голосом говорит Шото. — Я думала… — Ты ебать какая странная, — прерывает её Кацуки. — Я тебя и шлюхой конченной назвал и уродиной, а ты даже не обиделась. Нормальная баба уже бы зарыдала, возмутилась или бы ещё чего, попыталась заехать мне по лицу. Тебе доставляет удовольствие, когда тебя унижают? — Я привыкла, — она посмотрела ему прямо в глаза. — К тому же, это просто слова, они же не способны причинить мне физическую боль. Бакуго рассерженно открывает рот, но тут микроволновка пищит, давая знать о том, что еда разогрета, Бакуго достаёт большую тарелку и ставит на стол, садясь на свободный стул и берёт кусок пиццы. — Ты ведь не девственница, — он даже не спрашивает, утверждает. — Опытная, да? — Не девственница, — Шото не смотрит на него, берёт кусок пиццы, но глаза не поднимает. — Если ты остаёшься здесь, — говорит Кацуки, периодически откусывая и прожевывая большие куски, — то должна следовать моим правилам. Из дома не высовываться, возле окон не светиться. В мою комнату не заходить, спать будешь в гостиной. Можешь смотреть телек, еду я куплю. В моё отсутствие свет не включать и телевизор в вечернее и ночное время, когда меня нет, не смотреть. Я живу один и будет подозрительно, если в ночь, когда я буду на патруле, кто-то будет в доме. Тодороки понимающе кивает. — Но это не навсегда. Я найду способ тебя сплавить с моего города, а дальше ты сама по себе, — Бакуго задумчиво замолкает. — Ты же понимаешь, что тебя быстро вычислят? Шото перестаёт есть и согласно кивает. Она понимает, но пока у неё есть время переждать. Нужно будет придумать план. Даже если она и покинет Японию, что ждёт её в другой стране? — Спасибо вам, — Тодороки смотрит на офицера. — Для вас это может обернуться большими проблемами, но вы всё равно мне помогаете. — Я тебе не помогаю, — отрезает Кацуки. Он прожигает её неприязненным взглядом. Она его бесит. Есть в ней что-то такое раздражающее. Хотя, был ли кто-то, кто не раздражал Бакуго? — У меня на этой неделе дежурство. Сутки через сутки. Сейчас дежурит мой напарник. Так что завтра с утра я заступаю на дежурство. Ты, конечно, если захочешь, можешь свалить в любое время. — Мне точно не придётся с вами спать? — на всякий случай спрашивает Шото. — Я тебе уже сказал, — рычит Бакуго. — Просто если вы вдруг захотите расплаты за свою доброту, — она отводит взгляд в сторону. — Не надо делать этого насильно, я не буду сопротивляться. — Ты помешанная на сексе, да? — у Кацуки пропадает аппетит и он встаёт из-за стола. Тодороки лишь нервно прикусывает губу. Она привыкла, что всё к этому и сводится. Поэтому хотела быть уверенной в том, что её ждёт. — Может быть, ты сбежала из-под папочкиного надзора, потому что любила потрахаться, а строгий отец не позволял тебе этого? — Бакуго резко замолкает. У него в запасе ещё были обидные фразочки, но было достаточно её какого-то болезненного взгляда. Блядь! Что ему делать с этой ебучей бабой?! Гемор на его голову! Кацуки устало выдыхает и прежде, чем выйти из кухни, говорит: — Убери со стола. Шото смотрит пустым взглядом перед собой. Она особо не имеет опыта в общении с людьми. В особенности с незнакомыми мужчинами. Отец пришёл бы в ярость, если бы узнал о том, что она с кем-то пытается вот так свободно разговаривать. Интересно, как бы он отреагировал, если бы узнал, что его дочка вот так запросто была готова и лечь под полицейского, и сделать ему минет? К тому же, любая сексуальная близость сама по себе мерзкая. Какая разница, с кем её терпеть? Но долго здесь она задерживаться не будет. Нужно будет выйти в интернет и почитать свежие новости. Вряд ли Бакуго Кацуки будет долго гостеприимным.