Защити меня.

Бакуго зевает, смотря в потолок. В кресле удобно и ему кажется, что он вот-вот вырубится. Он только пришёл с суток, сдав смену Эйджиро. Киришима, кажется, ничего не заподозрил. Да и с хуя ли? Кацуки вёл себя как обычно. Ну может, чуть злее обычного. Из головы не шла эта баба. Что ему делать с малолеткой? Тодороки сказала, что ей скоро исполняется восемнадцать, замуж отец её отдавать не хочет, с бесплодием её трогать не будут и позволят жить под крышей родителей, с отцом у неё конфликт, а это значит… нихуя не значит! Какого хера он об этом думает? Сдалась ему эта тупая курва? В штаны ему полезла при удобном случае! Маленькая шлюшка. И ведь не девственница же, трахается, поди, налево и направо. Можно было бы воспользоваться случаем и отодрать эту богатую суку, но Кацуки было противно. Да проститутки в его глазах выглядели более привлекательно. И дело не во внешности. Он лишь вздрагивает, словно кожей чувствует пронзительный взгляд и поворачивается лицом ко входу. — Я бы хотела принять душ, — Шото смотрит прямо и безразлично. Словно сквозь него, будто Бакуго здесь и вовсе нет. — А от меня что нужно? — Кацуки зевает, широко открывая рот. — Пиздуй мойся. — Можно ли не быть таким грубым? — морщится Тодороки. — У вас мат через слово, Бакуго-сан. — Бакуго, — рычит он недовольно, в который раз злясь, что она перескакивает. — И не выкай мне тут, нахуй. Не нравятся порядки в моём доме, хуярь на все четыре стороны. И вообще, ты говорила, что тебе всё равно. Спиздела? — Я привыкла к оскорблениям, а не к грубой речи, — фыркает Шото. — И мне нужно полотенце, Бакуго-сан. Последнее она особенно подчеркнула. — Блядь, — рычит он, вскакивая на ноги. Кацуки подлетает к ней в одно мгновение и Шото тут же испуганно отступает в коридор, глаза её становятся большими, на лице проступают хоть какие-то эмоции. Она чуть выше него и Бакуго это нереально злит. Херова генетика, не должна баба быть выше него! — Я покажу один раз, — он грубо хватает её за локоть и тянет в свою комнату, к шкафу, подтаскивая чуть ли не впритык, распахивает дверки и указывает на полки, поясняя: — там полотенца, там сменное постельное бельё. Я пиздец как устал и у меня нет времени возиться с твоими тряпками, так что уясни раз и навсегда. Мои вещи не трогать, увижу – отхуярю ремнём по жопе, поняла? — Любите игры пожёстче, — Шото вырывает свою руку и тянется к полотенцам, — Бакуго-сан? — Блядь, — недовольно рычит он и со всей силы шлёпает Тодороки по заднице, вздрагивая с этим её «Ау». Бакуго краснеет кончиками ушей, в большей степени он в гневе на себя и на этот ебанутый ребяческий поступок. И пока она не сказала ему ничего, вылетает из комнаты, громко хлопнув дверью и вновь направляется в кресло, плюхаясь в него и закрывая глаза. Рука горит и пульсирует, он явно не пожалел силы. Кацуки не удивится, если на её ягодице расцветёт синяк. Какого хуя его рука это сделала? Сдалась ему её жопа? Он что, женских задниц не видел? Или ему что, уже пора снимать стресс? С этой ебаной бабой стресса предостаточно! Шото так и замирает с полотенцем в руках, чувствуя, что ягодицу просто жжёт. Что это вообще было? Она сама нарвалась на грубость? Зачем она его провоцировала? Провоцировала же ведь, сама понимает! С отцом Тодороки научилась быть незаметной, менее раздражающей и угодной, лишь бы лишний раз не вызвать гнев. Но с Бакуго внутри что-то щёлкнуло и её понесло. Шото осторожно огладила ягодицу. Та не переставала гореть. Это было так сильно и грубо. Грубо, очень грубо, но... но внутри что-то ликовало, потому что этот жест полицейского означал, что она вывела его из себя. Зачем вот только? Он же в любую минуту может выставить её за дверь! Бакуго понимает, что не сможет заснуть. Точнее не сможет, даже если и завалится в кровать. Тело его напряжено, Кацуки чувствует каждый мускул, а в ушах только одно – шум воды. Она ведь сейчас абсолютно голая, в его ванне, на её заднице уже должна была начать проявляться гематома. — Какого хуя ты об этом думаешь? — тихо зарычал на самого себя Кацуки. Чёрт, эта богатенькая сучка поселилась в его голове и с каждым часом занимала всё больше места. От девчонки следовало избавиться. И как можно скорее. Он ей не помогает. Нет. С хуя ли ей такая честь? Просто он не хочет проблем. И нет, он не боится её папашу и работу эту конченную не боится потерять. Даже тюрьма не пугала Кацуки. Пугало то, что внутри было неспокойно. И это пиздец как не хорошо. Бакуго стиснул кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Нужно было гнать эту сучку из головы, своего дома и вообще из жизни! Кацуки нервно сглотнул, когда шум воды резко прекратился. Он явственно видел, будто бы находился в ванной комнате, как она выходит из ванной, перешагивая через бортик, босыми мокрыми ногами ступает на половичок, берёт большое полотенце и начинает вытирать своё тело. — Прекращай, — велит себе Бакуго, но не может. Он резко выдыхает, когда дверь в ванную открывается и он слышит, как её босые пятки шлёпают по полу. Она всё ближе и ближе. — Бакуго, — говорит Шото, но в гостиную не заходит, более того, остаётся за стенкой так, чтобы он не видел её из своего положения, — мне нужна одежда. У Кацуки на миг в голове пусто. Нужно… что ей, нахуй, нужно? — Да ты в конец охуела, — он тут же подрывается, выскакивает в коридор и замирает перед ней. Шото краснеет, мать его, краснеет! Тело её обмотано полотенцем, руку она держит на груди, словно боится, что полотенце может съехать. Влажные мокрые волосы скользят по плечам и спине. — И зубная щётка, — Тодороки смотрит в стену. Её слегка потряхивает от близости с мужчиной. Она явственно понимает, что Кацуки – не отец. Захочет, возьмёт и силой, в этом они схожи, но внутри были совершенно другие чувства. И это пугало. Это не было страхом. Шото прекрасно знала, что такое страх, жила с ним несколько лет. А тут дрожь в теле и что-то так сладко тянет внизу живота. Она громко выдыхает и прикусывает губу с силой. От Бакуго веет силой и уверенностью. Словно он здесь главный и если захочет… Или хочет она? Может, Бакуго прав? Может, отец вконец её испортил? Может, она теперь зависима от секса? Или ей нужно, чтобы кто-то был с ней груб и подчинял? От этого становится холодно и страшно. Неужели убегая от отца, она будет попадать во все те же зависимости? Можно ли от этого избавиться? — Ах ты, потаскуха, — он с силой сжимает её горло, придавливает к стене и прижимается тесно, коленом раздвигая её ноги. — Конченная шлюха, по твоему этой жалкой поебенью, ты сможешь меня соблазнить? Ты в моём доме, прекращай эту хуйню! Шото нервно вцепляется в его руку, смотря испуганно и словно с благоговением. Она его сейчас так ненавидит, почти как отца, но вместе с тем готова возвысить его над собой и преклоняться. Двоякое чувство разрывает изнутри. Что с ней не так? Шото давно подозревала, что больна на голову, сейчас это только подтверждалось. Ей не нужны здоровые отношения, она привыкла к чему-то подобному, это стало для неё чем-то естественным и правильным. — Если ты думаешь, что я буду тебя ебать, каждый раз, когда ты будешь раздвигать ноги, то спешу тебя разочаровать, не того выбрала. Как только стемнеет, съебёшь из моего дома и мне похуй, куда ты пойдёшь. Тодороки жмурится. Не обидно и не больно. Ну разве только хватка у полицейского болезненная, но внутри от его слов – никак. Он её не выгонит. Почему-то в этом Шото свято уверена. У него нет причин её оставлять, это так. Нет никаких причин… но, тем не менее, сегодня она останется ночевать в этом доме. Несмотря на то, что Кацуки держал её за горло, он не предпринимал попыток придушить её. — Я сделаю всё, что ты хочешь, — говорить было не трудно, Кацуки не давил на гортань. — Что ты хочешь? Как ты любишь? Бакуго зарычал. Сейчас она его бесила. Так легко продавалась, похлеще любой проститутки. Он оттолкнул её в сторону и Тодороки рухнула к его ногам, полотенце соскользнуло с груди, открывая вид на упругие полушария и светло-розовые торчащие соски. Она явно замёрзла. Тодороки не пыталась прикрыться, она чувствовала его тяжёлый взгляд. Лицо у полицейского было свирепым. Любая другая испугалась бы, но Шото не чувствовала угрозы. Ей было даже любопытно – что же он предпримет. — Меня учили, что женщина должна за всё платить своим телом, — Шото не врала. Это было мерзко, это было унизительно, но не в этот раз. — Меня учили, что мужчина всегда берёт то, что хочет. И если он будет терпеть и оттягивать время, то когда придёт пора платить, будет больно. Бакуго не произнёс ни слова. — Вы можете делать со мной всё, что хотите, офицер, но позвольте остаться ненадолго, — Тодороки скинула полотенце с бёдер и развела ноги в стороны. — Мне не стыдно, я ничего не чувствую к своему телу. Бакуго-сан… хотя нет… Кацуки, ты можешь владеть моим телом, если хочешь, но взамен… — Меня сейчас вырвет, — его лицо презрительно исказилось. — Такой дешевки я давно не встречал. Если ты привыкла торговать своим телом, то для меня эта цена неприемлема. У меня есть принципы, а ты готова позволить первому встречному вытирать о себя ноги. Да я такой как ты даже не коснусь, ты омерзительна. Накинь уже что-нибудь на себя и прибереги свой способ платы для кого-нибудь другого. Шото опустила глаза и тут же прикрылась полотенцем. Она саму себя не понимала. Может, она хотела попробовать чего-нибудь другого? Или в Бакуго она видела самый доступный и ближайший способ мести своему отцу? Почему она сама себя ему предлагает? Разве она не убегала именно от этого? Разве она не хотела свободы? Тогда почему готова продать себя в новое рабство? — И я не разрешал тебе называть меня по имени, — продолжает Бакуго. — Чтобы это я слышал в последний раз. — Мой отец принуждал меня к сексу, — она смотрит на свои коленки, а по щекам бегут слёзы. — Почти каждый день, на протяжении нескольких лет. Я... я мерзкая, понимаю. Но я не хочу к нему возвращаться, если он вернёт меня, то накажет. Но я больше так не могу, я убью либо его, либо себя. Это не жизнь, это ад. Я готова на всё, чтобы не вернуться. Мне некуда идти, у меня нет друзей, мои родные были в курсе и закрывали глаза... Ты единственный, кому я об этом говорю. Ты единственный, кто может мне помочь. Я привыкла, что с меня постоянно требуют секс, я привыкла и... Я не знаю как по-другому, научи меня. Бакуго молчит и его молчание сейчас самое страшное. Шото вздрагивает и хрипло выдыхает, когда её влажные волосы ерошит его грубая рука. — Я сразу понял, что ты ебанутая, — его голос звучит непривычно тихо и спокойно, от этого мурашки по коже. — Только не представлял, что этому способствовал такой пиздец. Пока можешь остаться у меня, но прекращай с этой хуйнёй. Хватит при каждом случае продаваться. Тодороки вздрогнула, так как её за волосы потянули вверх, заставляя встать на ноги. — Ты должна перестать ставить кого-то выше себя. Либо на равных, либо никак. Ты сама наделила своего мудака-отца такой силой и властью над собой. И даже расстояние не поможет тебе убежать от той гнили, что внутри. Просто заточи зубы и готовься перегрызать глотки тем мразям, что встанут у тебя на пути. Я не научу тебя быть нормальным человеком, я сам не лучше. Со мной ты озвереешь и станешь бешеной сукой. Но в твоём случае только так.