Защити меня.

Шото чувствует, что что-то не то. В последнее время это «не то» в настроении Бакуго стало проявлять себя куда чаще. Тодороки просто не знала, как на это реагировать, поэтому старалась лишний раз не привлекать к себе внимания. — Хватит на меня пялиться, — рыкнул на неё недовольный Кацуки, продолжая всё так же сидеть в кресле с закрытыми глазами. Бакуго устало выдохнул и вытянул ноги, немного съехав. У него не было сил на всю эту хуйню. А на ебучего Киришиму уж подавно! Тодороки обняла колени, вжавшись в угол дивана и отвернулась к телевизору, практически не вслушиваясь в то, что там идёт. Мыслями она погружалась вглубь себя. На ногах были сплошные синяки, а от левого локтя к запястью тянулась довольно глубокая царапина в пятнадцать сантиметров. Тренировки с Кацуки были жестокими и Шото не справлялась. Конечно её злило поведение Бакуго и она всячески пыталась дать ему отпор, но силы были просто неравны, она всегда проигрывала, из-за чего злилась только сильнее. Как на него, так и на себя. — Как губа? — Шото даже вздрогнула от неожиданного вопроса. И нерешительно коснулась губы, позабыв о небольшой ранке в уголке и тихо охнула. — Нормально, — глухо отозвалась Тодороки, не зная воспринимать слова Кацуки как заботу или он просто интересовался её самочувствием. Бакуго приоткрыл глаза, скосив их на девушку, нахмурился ещё сильнее, о чём-то размышляя несколько секунд, а затем поднялся резко на ноги и направился к выходу. — Я жрать. Шото недоумевающе смотрела ему в спину. Что с ним не так в последнее время? Но оставаться одной не хотелось ещё больше, поэтому Тодороки предпочла компанию Бакуго (было как-то спокойнее на душе просто молча быть рядом) и направилась за ним следом. Кацуки достал из холодильника салат и как-то вяло в нём ковырялся. На неё он даже не взглянул. Не обратил внимания и тогда, когда Шото села напротив. — Блядь, — Бакуго оттолкнул от себя тарелку и злобно посмотрел на девушку. — Может хватит за мной таскаться из комнаты в комнату как собачонка? Тодороки низко опускает голову, но ничего не говорит. Бакуго открывает рот, собираясь разразиться раздражённой тирадой, но его перебивает телефонный звонок и он с тяжёлым вздохом вынужден ответить. — Если ты собрался пускать слёзки мне в трубку, то иди нахуй, — тут же рыкнул Кацуки в телефон. — Ты чёртов мудак, — убито отозвался Эйджиро. — Я же по делу звоню. — Забудь ты уже об этой суке! — рыкнул Кацуки. — И прекращай трахать мне мозг! Всё, уехала твоя ебанутая на лечение, пусть лечится. — Но Бакуго, — взволнованно зазвучал голос Киришимы. — Её выписали из лечебницы, мне не дают данных о том, кто её забрал, у меня нет доступа к этой информации, запрещено им говорить. Что вообще происходит? Я не понимаю! — Забудь о ней, — Кацуки пристально уставился в застывшую напротив Тодороки, внимательно её рассматривая и сравнивая с Мидорией, пытаясь отыскать черты сходства. — Всё, она больше не твоя проблема. — Но… — Её дело у тебя забрали, так что прекращай страдать хуйнёй и сосредоточься на своей любимой работе. — Она не могла бесследно исчезнуть! — не унимался Эйджиро. — Она прибыла утром, а к вечеру её уже выписали. И… — Она больше не твоя ебаная забота, — рыкнул Бакуго. — Всё, занимайся спасением других суицидниц. — Но я не могу не думать о ней! — раздражался Киришима. — Невозможно просто так взять и… — Ты меня заебал! Я уже сказал тебе – выкинь эту хуйню из головы и продолжай работать. Её больше нет для тебя, — прокричал в трубку Кацуки и сбросил звонок, тут же посмотрев недовольно на Тодороки. Бакуго рассматривает её несколько минут, заставляя нервничать и спрашивает совершенно неожиданно. — Как давно ты трахаешься со своим отцом? Шото вздрагивает и поднимает на мужчину непонимающий взгляд. Она боялась подобного разговора, но не думала, что они так внезапно могут к нему вернуться. Ведь не было никакой причины, чтобы он неожиданно захотел об этом спросить. — Это так важно? — Тодороки опустила взгляд. — Твоя мать его вообще никак не устраивала? — Бакуго будто бы прожигал её взглядом. — Откуда я могу знать? — Шото отвернулась, скрещивая руки на груди. — А ей он случаем не изменял, ты не знаешь? — Зачем ты об этом спрашиваешь? — Тодороки пристально посмотрела на Кацуки. — Я не знаю, какие отношения между моими родителями и какими они были раньше. Отец никогда и ни к кому не демонстрировал своих чувств, но моя мать ревнует его ко мне, значит не всё так хорошо. Про других женщин сомневаюсь. — С чего ты решила, что мать ревнует? — Бакуго нахмурился, так же скрещивая руки на груди. — Видишь вот это, — она указала пальцем на свой шрам. — Мне было четырнадцать, когда она выплеснула мне кипяток в лицо. Тогда отец меня ещё не трогал, но уже стал проявлять интерес, а она заметила. Он чуть не убил её, но сломал ей руку. — Твоя мать знает, что твой отец трахает тебя? — Я ей об этом сказала сразу после того, как это случилось в первый раз, — Шото опустила глаза и, почувствовав дрожь в теле, обняла себя за плечи. — Я надеялась, что она сможет прекратить это, не даст ему больше меня коснуться, но она лишь презрительно на меня посмотрела и ничего не сказала. Я тогда забыла и про шрам, и про обиду. Я хотела, чтобы она мне помогла. На некоторое время возникло молчание. — А братья? — Кацуки смотрел на её подрагивающие плечи и хмурился только сильнее. — Тоже знали, — Шото слегка склонила голову набок и сама как-то немного наклонилась в бок. — Думаю, я была интересна старшему брату. Он немного пугает, знаешь ли. Я вообще не знаю, чем он занимается, но явно чем-то незаконным. Он не трогал меня только потому, что боится отца. Они снова замолчали. Тодороки, увидев, что Кацуки вновь открывает рот, тут же вскочила на ноги, больше не желая говорить на эту тему. — Куда собралась? — Бакуго поднялся следом. — Я в туалет, — Шото спешно скрылась в ванне, не оглядываясь и опасаясь, что офицер её будет преследовать и перехватит. Бакуго же молча ждал её возле туалета, привалившись к стене и сверля взглядом дверь. Он лез туда, куда ему не следовало. Ему незачем столько знать о Тодороки, о её ебаной семейке, о ублюдочном папаше. Наврала ему сучка Эйджиро или нет, Кацуки не мог знать, Шото явно не поможет ему с этим разобраться. Но Бакуго упорно не замечал в них схожести. Дверная ручка повернулась и девушка вышла, вздрогнув под тяжёлым взглядом Кацуки. Сначала вроде дёрнулась обратно, но всё же вышла. — Ты блевала, — конечно же он это слышал. — Такое бывает, когда я начинаю вспоминать отца, — Тодороки смотрела себе в ноги и рукой коснулась живота. Сейчас там было пусто и ей даже захотелось есть. — Раньше было терпимо, но когда я не видела его столько времени, некоторые воспоминания вызывают рвоту. Кацуки отстраняется от стены и приближается к Тодороки. Шото от неожиданности отступает назад, но упирается в дверь, которую сама же и закрыла. Он что, вновь решил устроить тренировку? Сейчас? У неё нет на это никаких моральных сил, что уж говорить о физических! Бакуго останавливается перед ней, лицо его кажется озлобленным. Ну неужели она вновь сделала что-то не так? Шото жмурится, когда он резко поднимает руку, но тут же шокировано распахивает глаза, когда вместо ожидаемого удара чувствует тёплые подушечки пальцев на своём лице. — Она конченная мразь, твоя мамаша, — говорит Бакуго, поглаживая ожог и пристально на него смотря. — Я бы убил эту паскуду. Тодороки взволнованно открывает рот, но не может подобрать слов, да и вообще выдавить из себя хоть какой-то звук! Пальцы Кацуки скользят по её лицу, опускаются к нижней губе, осторожно оглаживая ранку. — Я не хочу бить тебя по лицу, — в голосе Бакуго нет извинения. — Но ты должна уметь держать защиту и не подставляться. Это понятно? Шото будто бы и не дышит, сердце в груди стучит совсем уж отчаянно. Ей кажется, что она теряет рассудок. Что не так с Кацуки в последние дни? Или «не так» как раз-таки с ней? Бакуго резко отдёргивает руку, словно опомнившись и отшагивает назад, смотря на Шото озлобленным взглядом, будто только что она сделала что-то ужасное. И Тодороки даже самой кажется, что да, это она только что совершила какую-нибудь непоправимую вещь. — Чёрт, тебе пора спать, — он разворачивается и идёт в сторону своей комнаты. — Но ведь только девять, — говорит ему в спину Тодороки. — Нахуй ложись спать! — раздражённо рычит Кацуки. — И не провоцируй меня! — Но я ничего не делала, — Тодороки направляется прямиком за ним. — Ты какой-то странный в последние дни. Что с тобой не так? — Это со мной не так? — рычит Бакуго, разворачиваясь к ней лицом. — Это ты ебанутая! Шото замирает на месте, но тут же решительно подходит к Кацуки и толкает его в грудь, хоть и не может сдвинуть с места. На равных с Бакуго не получится. И не потому, что он физически сильнее, Шото даже не ставит его выше себя. Тодороки просто чувствует, что сейчас на равных они быть не могут. И этот толчок что-то вроде маленького бунта. — Да, ты! Я ведь ничего не делала, чтобы ты злился на меня! А ты злишься, постоянно злишься, злишься больше обычного. — Тебе вот прям сейчас нужно начинать бабские разборки? — скалится Кацуки. — Дохуя умная и слишком много пиздишь. — А ты веди себя нормально! Ты… Шото вздрагивает, когда Кацуки резко сокращает расстояние перед ними, одной рукой с силой сжимая её бок, явно обещая оставить синяки на её теле, а другой стягивая волосы на затылке и подтягивая её голову к себе, целуя в губы сильно, стукаясь с ней зубами и рыча в приоткрытый податливый рот. Тодороки млеет, у неё подкашиваются ноги и она хватается за плечи Бакуго впервые в жизни с удовольствием отвечая на поцелуй, чувствуя как от грубых губ у неё вновь закровоточила губа и даже не обращая внимания на боль. Она не смогла сдержать сладкого стона и даже успела удивиться этому. Шото не знала ранее этих новых сильных чувств. Они кружили голову, пьянили разум. И их было мало, ничтожно мало. Кацуки резко отпихнул её от себя, но Шото осталась стоять на ногах, тяжело дыша и чувствуя во рту металлический привкус собственной крови. Бакуго выглядел более, чем озлобленно, его губы были перемазаны её кровью и это почему-то возбуждало. Тодороки рукой коснулась живота и поняла, что да, она действительно возбудилась. Но вместо того, чтобы испугаться собственной реакции, она почувствовала предвкушение. — Ебать, я забыл, что ты блевала, — рыкнул он и, обойдя Шото, скрылся за дверью ванной комнаты. А Тодороки так и осталась стоять на месте, чувствуя приятную дрожь в теле. Впервые ощущаемая слабость была настолько приятной. Она коснулась пальцами кровоточащих губ и не смогла сдержать счастливой улыбки, не обращая внимания на боль в губе. Может это с ней что-то не так в последнее время? Может это она не такая?