Чай как искусство

      Тишина. Натянутая на струны нервов тишина. Пустые коридоры, неподвижно застывший табачный дым, коротящая лампочка и перекатывающиеся скомканные конспекты в роли единственных источников звука. Всё общежитие застыло в немом ожидании.        Эрен и Жан сидели напротив, не сводя друг с друга глаз.        Минутная стрелка коридорных часов звонко отбивала каждый свой шаг, неумолимо приближаясь к двенадцати.        Десять, девять, восемь… Костяшки до побеления сжали кроватные перегородки… семь, шесть, пять… у Жана дернулся глаз… четыре, три, два… по потолку пробежался таракан-пехотинец…        Один.        По коридору прокатился гул шуршащей бумаги, откуда-то снизу донесся неподдельный крик ужаса. Они переглянулись:       — Пора.       — Пора.       Жан рыбкой нырнул под кровать и выудил учебник по вышмату из-под ножки тумбочки. Эрен выгрузил стопку книг с верхней полки шкафа. Они открыли лекции, достали конспекты — процесс пошел.       До сессии оставалось три дня.       Отчаянье в той степени бескрайно,       Сколь одиссея далека.       До света ясного в туннеле,       Нам недогрызться неужели?       И замертво упасть, гранитом подавясь.       Знания поглотили их, переплетаясь в невиданные узоры и неизменно спутываясь в потоке сознания. Неизвестные слова заполняли разум, и среди этого обилия рождались новые лингвистические химеры. Все эти несчетные понятия явно вызывали у Эрена абстрактно-аллергическую реакцию.       В течение трех часов они перепробовали все возможные и невозможные методы запоминания, начиная с мнемонического и заканчивая казуистическим. Не помогало. Еще часа через полтора, Жан тактично поинтересовался:       — Это… того, этого, а какой предмет-то мы сдаем?       Вопрос этот был из разряда тех вопросов, которые можно было бы задать Главному Компьютеру, но, увы, покидать границы галактики сейчас было не лучшим тактическим ходом. Эрен закрыл учебник и взглянул на обложку, моментально потеряв заложенную страницу.       — Корпусную лингвистику… Скорее всего, — Йегер попытался было восстановить номер главы, но безуспешно, так что просто начала с начала.       — Это то, что мы продалбывали по понедельникам первой парой?       — Нет, это то, что мы продалбывали в пятницу, четвертой парой.       — В пятницу была четвертая пара?       В дверь постучали. Ничего хорошего это не предвещало. На пороге стоял Конни, изрядно запыхавшийся и явно немного пришибленный, в общем, в своем обычном состоянии. Правой рукой он зажимал стопку каких-то файликов, за ухом торчала подтекающая ручка. Периодически она мазала по виску, вторя движению мышц лица, глаза порывисто бегали из угла в угол и, наконец, финишировали на вопрошающем лице Эрена:       — Слушай Йегер, я у вас тут случаем свой учебник по теоретической грамматике не оставлял? — Конни почесал затылок краем папки, и синие чернила кляксой расплылись по бритым волосам.       — Привет, Конни. Когда ты его у нас оставил?       — Ну помнишь на день рождения Райнера мы тусили у вас, мне кажется когда-то тогда… зелененький такой… Или синенький… — использовать глагол «помнишь» в контексте дня рождения Райнера в целом было весьма самонадеянно, а уж по отношению к грамматике — так точно.       — Подожди, подожди, но ведь день рождения Райнера был полгода назад.       — Ага. Примерно тогда, да. Синенький такой.       — Не думаю, что он у нас, — в глазах Спрингера мелькнули искры отчаяния, и Йегер поспешно добавил, — может быть, он у Саши в комнате? Мы же туда тоже заходили, — а точнее заползали…       — Возможно! Пойду спрошу ее, — просиял парень и метнулся к лестнице. Эрен повернулся к Жану, который мучительно вчитывался в первый абзац уже минут пятнадцать:       — Безнадежно.       — Точняк.       Шло время, в произвольном порядке изменяя вектор скорости и направленности, неумолимо разгоняясь на пятиминутных перерывах, и опуская стрелку спидометра почти до нуля на новых параграфах. Эрен продирался через каждую строчку до точки с завидным усердием и крайне низким коэффициентом полезного действия. «Все мысли спутались в мозгу»       Все определения, конструкции, схемы и подпункты сливались в единую кашу, и, что самое главное, где-то в углу поля размышлений просачивалась мысль: «А нахрена собственно?». Зачем ему знать о «виреле», если его собственные стихи не складывались даже в хорей. «Я ничего вообще-то не хочу»       Столько теории и ненужных, нудных, заурядных и специфических терминов, стремящихся обозначить столь малую значимость понятий, не стоящих и грамма внимания. «Пусть ректора сожрет змея…»       От вычитывания всех этих построений и ритмов его невольно начинало мутить, а смотреть на собственные стихи вообще казалось невозможным, так как под все эти узкие рамки они не подходили даже боком. В желудке начинало урчать. «Тебя давно не видел я…»       — Да ямбись он все хореем. Жан, пойдем пройдемся.       Выйдя наконец за пределы этого гноящегося роя, они с удивлением обнаружили, что на город спустилась тьма, и все было бы весьма романтично, но пожрать-то хотелось.       Вдали, метрах в трехстах от них, тусклым светом сияла неоновая круглосуточная вывеска. Они молча двинули к магазину. Внутри особого обилия покупателей не наблюдалось: какая-то бабулька на низком старте ожидала новой акции на молоко, в хозяйственном отделе худощавый пацан выбирал между бритвой и мылом.       Вошли они, по инерции сметая с полок самое яркое и по акции. Проходя мимо спиртного одновременно покосились на портвейн, но у Эрена все еще остался неприятный осадочек с прошлого раза, сродни осадку на дне упомянутой бутылки. Обошлись легкой артиллерией — взяли по пивку.       Итого на кассе из корзины они вывалили упаковку кальмаров, два глазированных сырка, банку корнишонов, хлеб и пиво. Жан взял себе грушевое детское питание, Эрен воздержался. Весь это набор начинающей мамаши-алкоголички лениво пополз по ленте.       Кассирша не произнесла ни звука. Дойдя до пива, она подняла тяжелый взгляд и, скользнув припухшими зрачками по мешкам под глазами парней, пикнула сканером.       Разместились они в ближайшем «сквере» на бетоно-блоке между двумя чахнущими березами. Вдалеке полярной звездой поблескивал единственный фонарь. Вышел худощавый пацан, держа в руке пачку мармелада, они предложили пивка.       Эрен вдруг задумался, чем сейчас занимается Ривай: сидит ли он за кассой и читает тот же самый учебник по лингвистике? Эта сцена показалась ему еще большим абсурдом, чем его собственные попытки в учение, а точнее — мучение. Йегеру пронзительно захотелось сей же момент завалиться в магазин, но в памяти всплыла их последняя встреча и в горле слегка запершило. Господи, он правда зачитывал «Вопль» сидя в обезьяннике, а проснулся в квартире человека, которого едва знал. Пальцы потянулись к ключу, который за всей этой суматохой так и остался висеть на шее.       — Canephora hirsuta.       — Что, прости?       — Мешочница.       Йегер повернул голову к Жану и заметил на кончике пальца того маленького белого мотылька.       — Редко в городе такого увидишь…

***

      На утро их ждало ещё одно испытание, к слову весь следующий месяц представлялся одним большим забегом с препятствиями, которые то и дело пытались зарядить им по роже. Эрен ненавидел сессию. Вроде и ходить никуда не надо и вставать рано тоже, но при этом надо учить, а учить не хочется, а если не учить, начинаешь сам себя терзать тем, что не учишь, а если начинаешь учить становиться скучно, сложно и начинает хотеться есть… а денег нет. Он начал засматриваться на Жана… не в том смысле! Вот вроде стараешься, делаешь что-то, а в итоге нихуя. А оценки в результате зависят от чего угодно: от цвета ручки препода, фазы луны и менструального цикла, только не от уровня твоих знаний. Единственное, что он повторял перед экзаменом: название предмета и имя преподавателя, хотя и это иногда давалось нелегко. В целом ничего такого непреодолимого в экзаменах не было, но вот сам процесс сдачи для Эрена был до тошноты мерзким. Все ведь прекрасно знали, что никто нихера не знает. И что все списывают или платят, и при этом, заходя в кабинет, ты все рано ловишь надменный взгляд преподавателя и тянешь это показушный билет. И так же ясно, что цифра на рулетке не зависит от игрока.       Возвращаясь в утро, Йегер встал с кровати и молча отправился в университет, встречая на пути собратьев по несчастью и, заглядывая в их стекленеющие глаза, считывал теоремы с беззвучно шевелящихся губ. Консультация перед экзаменом — более бесполезной можно было бы назвать разве что консультацию у семейного психолога. И то при условии, что ваш муж не знает, что он ваш муж.       Это часовое свечение ебалом перед преподом и выслушивание нотаций на тему полезности сна и вреде алкоголя можно было считать наиболее бесполезной частью жизни. Причем, консультировали их вообще по какой-то левой херне, о которой Йегер даже не знал. Главным постулатом, естественно, было «Не учите все в последнюю ночь, дети мои», но консультация была накануне экзамена.       Эрен крутил ручку между пальцев. Пожалуй, он мог бы даже построить на этом карьеру. «Великолепное шоу Эрена Йегера и его умелых пальчиков!», если все другие варианты убийства времени вам уже наскучили и вы подумываете убить себя.       В кабинете помимо него просиживали застиранные штаны еще пара человек, половину из которых он даже не знал, а вторую половину считал отчисленными еще в прошлом семестре. Профессор начал закругляться, и это не могло не радовать. С надеждой он посмотрел на аудиторию из-под зарослей поседевших бровей, образующих единый альянс с ресницами и остальной растительностью на голове.       — Вопросы есть? — казалось, ему самому хотелось побыстрее свалить в подсобку к Петровичу, но по какой-то философской причине он все же задал этот вопрос. Воцарилось молчание, и Йегер с надеждой ухватился за портфель.       — Аааа вот завтра… — ебааать, да ладно. Это растянулось еще на полчаса.       Часики тикали.       И протикали до следующего утра с тем же постоянством, с которым разрушались нервные клетки Эрена.       Незнающий человек (имеется в виду вся раса не студентов), проходя мимо факультета и будучи не в курсе происходящего внутри в этот день, мог бы решить, что, либо в городе случилось землетрясение, либо, что внутри кого-то пытают. В сущности оба варианта были верными с поправкой разве что на локальность происходящего, так как стены университета дрожали, как осиновый лист перед падением в гажу, а из окон доносились жалобные стоны.       Они вошли неспешно, держа головы высоко, а спины ровно. «Обсираться, так гордо», так звучал их девиз на протяжении всех жалких лет или месяцев обучения.        — Тяните, — «меня за яйца» бросил про себя Эрен, изучая лежащие на затертом столе билеты. Тонкие бумажные полоски разнообразной длины и ширины, дающие ложную надежду на возможность вытянуть «счастливый».       В сущности количество букв и запятых на каждом из них, может быть, и разнилось, но по факту написано там было одно и тоже: «Разочарование».       Эрен вытянул третий слева.

***

       — Марко числанулся! — в коридор влетает Конни, поочередно стучась во все двери: к одногруппникам, просто знакомым и не очень знакомым.        — Да ты гонишь… — вид у Кирштайна был потерянный и откровенно неверующий, его голова и полуоголенное тело высунулись из-за условной двери в душ, и если присмотреться, видно было не только половину оголенного тела… да собственно можно даже не присматриваться.        — Еще же не было компота, идиот. Что ты гонишь?        — Да ничего я не гоню! Он сам так сказал и вышел! — Конни максимально округлил глаза и понизил голос до волнующего шепота. Еще немного, и мог бы предоставлять услуги секса по телефону, но обстановка к таким шуткам не располагала.        — Куда вышел?! — с нижнего этажа вылез заспанный Бертольд, новость о Марко сработала получше любого будильника.       — В дверь аудитории, придурок! Взял билет, сел, потом встал и вышел. И сказал, что пошло оно все нахуй. Ну, это если культурно передавать.       — А рейтинг уже вывесили? — донеслось откуда-то сверху.       Спрингер быстро закопался у себя в телефоне, ища фотографию с места преступления. Марко Ботт учился вместе с Арлертом, так что с Эреном они пересекались относительно редко и особо никогда не контактировали. Но вот с Жаном тот часто общался, и растерянность Кирштайна теперь вызывала сочувствие.       Когда Конни наконец нашел, то, что искал, повисла гробовая тишина. Все судорожно пытались выхватить свои фамилии из медленно листавшегося списка, надеясь на чудо. Хотя то, что Конни не орал сейчас про их отчисление, уже само по себе было чудом.       Эрен быстро скользил взглядом со строчки на строчку и, наконец, остановился на середине списка. 65 баллов. Сдал. Такого облегчения он не испытывал ровно с того самого момента, как понял, что окунувшийся в унитаз телефон способен работать.       В самом верху списка маячили Армин, Микаса и Бертольд. Ну кто бы сомневался. Жан болтался на хрупком лезвии внизу. Пролистнув совсем, Йегер впал в ступор. Ливай Аккерман — 98 баллов.       «Это вполне себе тема для разговора», — промелькнуло было в голове. Да и ключ отдать надо… А потом Эрен снова вспомнил ту злосчастную ночь, плавно перетекающую в утро…       Нет, лучше больше никогда не пересекаться. Он ведь еще и залог заплатил, Боже… Надо хотя бы поблагодарить. Да, надо. Определенно. И отдать деньги. Которых нет.

***

      Они не виделись уже больше недели.       Ривай не появлялся на занятиях, Эрен не видел его в столовой, а в магазин ходить не рисковал, в какой-то момент он стал ловить себя на бессознательном поиске тёмной макушки в толпе. Еще через несколько дней он смирился с этим и уже направленно выискивал мужчину в глубине коридоров и классов, в перерывах ему стали мерещиться его образы, в каждой темной шевелюре он силился разглядеть знакомые черты. Стоило кому-то заговорить за его спиной, как Йегер тут же резко оборачивался в надежде встретить пронзительный серый взгляд. Это потихоньку становилось нездорово.       Интерес, которого и так отродясь не было на парах, стал не то что прогуливать, а, казалось, и вовсе отчислился из черепной коробки. Постепенно все мысленные цепочки так или иначе стали сводиться к одному и тому же. И наконец, в тот момент, когда каждая клеточка мозга стала подавать один единственный сигнал, Эрен понял: Пиздец.       «Ривай»       — А вот, Ривай…       — Так все, я же говорила! — Имир самодовольно стукнула вилкой по заляпанному столу. Хотя не то чтобы сама вилка была сильно чистая… Эрен, прерванный столь эмоциональным жестом, недоуменно воззрился на друзей:       — Что?       Криста слегка ткнула подругу локтем, несколько смущенно опуская взгляд в стол:       — Ничего, ничего, Эрен продолжай.       — Да, да, Эрен. Продолжай, — Имир заговорщически кивнула Жану, и они преувеличенно внимательно уставились на Эрена. Запахло неладным.       — Да что?! — Эрен с еще большим непониманием оглядел собравшихся.       — Кхм, понимаешь Эрен, все дело в индексе цитирования, — теперь уже все в упор смотрели на Йегера, кроме Микасы, которая демонстративно ковырялась в изначально полупустой тарелке.       — Да перестаньте, ребята! Имир! — Криста продолжала предпринимать попытки уладить ситуацию мирно, но было поздно.       — В каком еще индексе...?       — Короче, Йегер, — в глазах девушки запылал опасный огонек. Эрен уже видел его. Та самая искра, искра проникающая в душу, искра что разжигает пламя: Имир наметила объекты для своего подсознательно спаривания.       — О нет…       — О, Да.       — Нет.       — Да, Йегер, черт возьми. Пять упоминаний за час обеда. Ты не отвертишься!       Эрен почувствовал, как капилляры на щеках расширяются. Предатели.       — Да пошли вы нахуй! — не очень-то и хотелось с ними обедать.       — Не переноси на нас свои потаённые желания, Йегер.       Эрен от возмущения чуть не стукнул подносом об стол, но, поймав гневный взгляд буфетчицы из-за баррикад прилавка, максимально агрессивно поставил его на ленту и поспешил удалиться. В дверях вздрогнув от промелькнувшей на уровне плеча темной макушки.       Черт.

***

      Он отгонял эти мысли от себя. Отгонял как назойливых мух. Набрал столько книг в библиотеке, что женщина за стойкой сочла его мессией, спасающей никому ненужные талмуды от участи подставок для табуреток.       Эрен спрятался за корешками, но стоило ему потерять концентрацию хоть на минуту, в голове тут же начиналась анархия. Все тараканы в агонии бегали, разбрасывая вокруг осколки воспоминаний: глаза, губы, слова, руки, чай. И все эти картинки вместе вставали в доводящую до отчаяния картину «ебало кирпичом». Непробиваемая маска безразличия. Стоило только подумать об этом, как все тараканы разом опускали лапки и впадали в экзистенциальный кризис.       Эрен сколько угодно мог перебирать эти встречи в голове, но все они сводились к одному. И ничего хорошего в этом не было. Вокруг вообще ничего, блять, хорошего не было. Уже полторы недели как.       Он теребил в руках визитку, на которой не было видно ничего, кроме следов отчаянной неуверенности. Но номер Эрен и так знал.       «Почему он может, а я не могу? Почему он может заговорить со мной, а я не могу. Почему он может… а я нет…»       Разве это законно? Законно так сильно засесть в мыслях, что ничего больше не может увлечь твое внимание хоть на долю секунды. Боже, кажется мозг начинал заплывать розовым маревом, просто кошмар.       Весь месяц вышел одним сплошным спутанным комком отрывочных знаний, изредка застревавших в паутине памяти. Эрен даже не считал пересдачи.       Кафедральные часы тикали, монотонно выводя Эрена из себя. На желтеющем циферблате едва можно было разглядеть отшелушившуюся краску, но даже если удавалось различить цифры, никакой другой информации, кроме наличия в арабской системе исчисления как минимум двенадцати чисел, они дать не могли, стрелки отсутствовали, в следствии чего и без того напряженное ожидание становилось невыносимым.       Йегер изучал стол, хранивший многовековую историю хуепинания на парах. Наскальная живопись всегда вызывала у него внутренний трепет. На видавшей виды парте можно было обнаружить достаточно много чего интересного, Эрен перечитывал старательно выцарапанные фразы и проигрывал про себя маленькие сцены повседневного нихуянеделания.       Вот кареглазый блондин с лошадиным лицом, совершенно точно не Жан Кирштайн, с усердием Микеланджело выцарапывает лингвистическую интерпретацию главного достоинства Давида.       А вот бритоголовый коротышка, абсолютно не похожий на Конни Спрингера, явно потомок Рафаэля, иллюстрирует слова своего современника, оставившего след в истории сантиметром выше.       А вот через парадную дверь с грациозностью гризли заходит невысокий мужчина однозначно… Ривай Аккерман.       Эрен подскочил в невнятной попытке то ли убежать, то ли поздороваться, то ли вытянуться по струнке. В голове все смешалось, так что все, на что хватило координации, это приземлить пятую точку обратно на стул. При этом естественно всколыхнув волну возмущенных скрипов антикварной мебели.       Ривай пробежался глазами по пустующим рядам, на долю секунды задержавшись на Эрене. Затем он перевел отсутствующий взгляд на часы и, едва заметно поджав губы, двинулся в сторону Йегера.       Эрен сначала побледнел, потом покраснел, а потом и вовсе попытался слиться с цветом парты, но в попытке единения с окружающей средой, навернул пенал. По полу тут же с грохотом разлетелась орда закончившихся ручек. Ривай твердым шагом миновал несколько столов и на секунду исчез из поля зрения, чтобы через мгновение довести демаскированного Йгера до микроинфаркта, появившись откуда-то снизу и ставя перед ним злосчастный пенал.       — А ты хули тут забыл?       — С-сдаюсь! Сдаю! матан…матанализ! — дверь кабинета скрипнула, амбре тройного одеколона первым поздоровалось с собравшимися, прервав интеллектуальную тираду Эрена:       — Сахаров… Сахарович… Цукерман! Иосиф Моисеев… Здравствуйте, Моисей Исаакович! — выпалил Йегер, меняя фокус внимания.       — Таки кто у нас тут? — толстые пальца подцепили протянутые зачетки, — Йегер и Аккерман, — профессор изучал зачетки на уровне носа, переводя взгляд с фото на студентов. И внезапно из всех возможных вопросов на экзамене по высшей математике, он задал самый каверзный:       — Таки вы шо, из Одессы?       — Нет, — пискнул Эрен.       — Таки да, — донеслось сбоку…       — Таки и шо же мы тогда здесь делаем, пойдемте в мой кабинет. Такого билета в программе точно не было…       «Кабинет» Цукермана являл из себя отреставрированную кладовку, кои выделяли заслуженным преподавателям за искренние потуги и долгое прибывание в здравом уме.       Моисей Исаакович открыл дверцу массивного шкафа и потянулся за бутылкой со звездной этикеткой, элегантно прикрывая флакон одеколона фотографией женщины далеко не средних лет, но все еще претендующей на сексуальность. Перед Эреном материализовался мутный стакан, добротно наполненный почти наполовину.       Ривай сделал глоток, не отрываясь от изучения потертой обивки кресла, на котором ему довелось восседать.       — Не хуже, чем моя тетя присылает, — Эрен чуть не поперхнулся, табуретка под ним скрипнула.       — Таки это мне моя тетя Роза из Одессы прислала, — Цукерман приспустил очки на кончик переносицы и они проскользили по слою жира.       — Так может быть ваша тетя Роза еще и с Дерибасовской? — поинтересовался Ривай.       — А откуда вы знаете?       — Таки моя тетя Роза тоже с Дерибасовской.

***

      Выйдя в коридор Эрен с удивлением обнаружил, что в их университете, оказывается, пятибалльная система оценивания. Ранее, по своим наблюдениям, он считал, что наивысшая оценка — это три.       — Ты все?       — А?       — На сегодня кончил в этом клоповнике? Я в магазин, — не дожидаясь ответа, Ривай устремился к выходу. Йегер нагнал его уже в дверях, искренне изображая вальяжную походку.       — А у вас правда одна тетя Роза на Дерибасовской?       — Да там у каждого второго тетя Роза на Дерибасовской.