Деревенская простота

Пол был блестящий, из лощеного дерева. На такой и ступить страшно, не то что идти. Чуньмэй (она теперь Чуньмэй, никакой Четвертой больше нет) старалась почти не поднимать ноги, подражая семенящему шагу спешащей впереди комнатной девушки. Голову она тем более поднять не осмеливалась, но краем глаза замечала то высокий сосуд на подставке, весь в дивных синих с золотом узорах, то черную надпись на шелковом полотнище, а то толстую свечу, которую держал в пасти маленький дракон. А сама свеча, небось, из чистого воска! А до этого был сад, какой, наверно, может быть только на берегу Яшмового озера. Цвели незнакомые деревья, шелестел бамбук, в ручье, через которой был перекинут горбатый мостик, плавали ярко-красные, словно лакированные, рыбки, стояли камни странной формы — изогнутые, дырчатые. Чуньмэй считала, что красивее цветущих персиков в саду у старосты ничего быть не может, но поняла, как ошибалась. За последние месяцы она много чего повидала: мир оказался огромным, гораздо больше, чем она думала. Смешно, но еще не так давно она считала, что селение Таошуй, где три раза в месяц бывает рынок, большое и богатое. Она тогда даже представить не могла, что такое столичная дорога. Там на любой заставе можно было увидеть больше людей, чем в Таошуе в базарный день. Чем ближе к столице, тем чаще приходилось сворачивать на обочину. Проносились галопом сторожевые дозоры во главе с офицерами в расписных латах, бежали гонцы в красных шапках со срочными донесениями, ехали по казенной надобности чиновные господа в темных форменных халатах, окруженные слугами, разодетыми богаче, чем в Таошуе сын старосты, первый деревенский щеголь. И все громко кричали, все требовали уступить дорогу, и смотрели сквозь деревенские телеги, словно их вовсе не существовало. В городе стало совсем страшно. Телеги еле-еле продирались сквозь толпу. Четвертая уже ничего не соображала: взгляд выхватывал то тачку уличного торговца с ворохом незнакомой зелени, то алые фонари на высоченном, в три этажа, доме, то буддийского монаха с бритой головой, то повозку, затянутую разноцветным шелком. Изредка кто-нибудь бросал скользящий взгляд на тяжело нагруженный воз, но по большей части Четвертой снова чудилось, что ее нет. Так что когда они подъехали к тяжелым воротам в беленой стене, она вздохнула с облегчением. По крайней мере, за воротами оказался просторный хозяйственный двор. Почти обычный, правда, мощеный камнем. Но на камнях лежала самая обыкновенная солома. Двигаясь, как во сне, Четвертая сползла с телеги. Отец потянул ее за собой. Она шла, сама не понимая куда, и рухнула на колени, только когда отец сильно дернул ее за рукав. — Кто такие? — поинтересовался надменный голос. — По приказанию сиятельного господина Ли ничтожные доставили припасы из Таошуя. — А девку зачем с собой притащили? Думали, у нас своих не хватает? Отец еще раз ударился лбом. — Эта деревенская уродина — моя недостойная дочь, почтеннейший господин. Сиятельный Ли изволил пообещать, что ее возьмут в услужение. — Это кому же она будет услуживать? Неужто драгоценной княжне? А может, самому светлейшему хоу [1]? Хохот. Четвертая еще плотнее сжала веки и вжалась лицом в землю. Говорящего она понимала с пятого на десятое — у него был непривычный столичный выговор, словно птица в лесу посвистывает. Но издевательскую интонацию разобрала отлично. — Почтеннейший господин изволит шутить. Сиятельный Ли говорил, что на кухне нужна помощница. Хоть моя уродина и слабосильна, но, может, на что и сгодится. — Ну так и ступайте на кухню, а тут конюшня, тут вам делать нечего. Проводи их, Маэр. * * * На кухне лучше не стало. Такого огромного помещения Четвертая в жизни не видала. Горел огонь в гигантском очаге, булькала вода в котлах на треножниках в очагах поменьше, на длинном столе расставляли плошки, а за маленьким женщина в выцветшем халате с подоткнутым подолом что-то растирала в ступке. От шума и странных запахов у Четвертой кружилась голова, в ушах гудело, голоса отца и соседей она слышала как сквозь вату, и продолжала стоять на коленях, уставившись в земляной пол. — Хоть деревенские, а не дураки, — вдруг насмешливо протянул женский голос. — Прямо к обеду поспели. — Ладно тебе, сестрица. Люди с дороги, девчонка вон совсем сомлела. Пусть поедят, от хоу не убудет, — добродушно сказал голос пониже, тоже женский. — От хоу не убудет, а если младшая госпожа пришлет барышню Байлянь, а тут посторонние? — Не такие уж они посторонние. Они родня господину Ли Гану. — Ну да, родня. Как говорится, близкие соседи лучше дальних родственников. — Уймись уже, Жуйгу. Давно сама котлы чистила? Девчонка на вид крепкая, а что из деревни — так даже лучше, меньше дури в голове. Эй, девочка, как тебя зовут? Четвертая не сразу сообразила, что обращаются к ней. — Пань Четвертая, милостивая госпожа, — прошептала она. — Не слышу. Впрочем, не важно. Ты теперь в благородном доме, и имя тебе положено приличное. Назовем тебя… — Цюаньхуа [2], — подхватила ее собеседница. — Зачем ты так? Как ты к людям, так они к тебе. Девочка, будешь зваться Чуньмэй [3]. Нравится? — Спасибо. На этот раз Чуньмэй ответила погромче. — Вот деревенщина! Разве так благодарят! Ты еще младшей госпоже «спасибо» ляпни! «Благодарю милостивую госпожу за снисхождение», вот как правильно! — Да отвяжись от нее, Жуйгу! И не называй меня «милостивая госпожа», Чуньмэй. Называй «тетушка Цзи». — Слушаюсь, мило… тетушка Цзи! — Ну, так-то лучше. Садись за стол, сейчас еда будет. Потом найдем тебе работу. Рис лущила? — Да какой у них в горах рис? Они, кроме проса, сроду ничего не видели! — Не видела, значит, увидит. Садись, Чуньмэй. Чуньмэй осторожно опустилась на циновку. К столу подходили люди, рассаживались по местам. На десятом она сбилась со счета. Она знала, что в богатых домах бывает много прислуги, но чтобы столько! И все друг с другом знакомы, говорят во весь голос и смеются. И опять эти быстрые скользящие взгляды, и ощущение, что тебя нет. Хотя угощение было редкостное — лапша с мясным соусом, и даже кусочки мяса попадались, — Чуньмэй кусок в горло не лез. Вокруг лихо орудовали палочками, тянулись за добавкой и продолжали весело переговариваться, а она сидела, до боли сжимая пальцы и уставившись в плошку. Вдруг все повскакали с мест и принялись кланяться. Чуньмэй едва не зазевалась, но в последний момент успела подняться на ноги. Она поглядела из-под приспущенных век и замерла: в дверном проеме стояла фея. Настоящая фея: зеленый шелковый халат расшит серебром, волосы уложены венцом и в них серебряная заколка в виде летящей ласточки, лицо белое-белое, как горный снег, а губы алые, как первоцвет. В руках она держала маленький резной поднос. Неужто сама княжна? На всякий случай Чуньмэй склонилась пониже. — Господин изволил проснуться, — пропела фея, словно колокольчики прозвенели. — Завтрак готов? — Готов, барышня Байлянь,— ответила тетушка Цзи, полная, невысокая, в простом полотняном платье. — Сейчас подадим. Змеища по имени Жуйгу уже суетилась у маленького котла, наливала жидкость в белую чашку, блестевшую, словно изо льда. — Младшая госпожа распорядилась, чтобы взяли чашку, расписанную дудником. Чай готов? — Готов, милостивая барышня. Та самая смесь, что вчера прислали от вдовствующей императрицы. Так это служанка! Разве такие служанки бывают? В шелках и с серебряными заколками! Какова же тогда княжна? Небось, в золоте и нефрите с головы до пят, а собою — как богиня Сиванму. Фея бережно поставила на поднос расписную чашку, положила красный вышитый мешочек и исчезла, как в воздухе растворилась. Вокруг снова поднялся птичий гомон, а Чуньмэй опустилась на циновку и принялась обдумывать, что произошло. А господин-то завтракать собрался! На дворе давно белый день, люди обедают, а он только проснуться изволит. Хорошо быть богатым и знатным — хоть весь день полеживай в постели, а тебе прекрасные феи носят еду. Вот, чай у господина, страшно сказать, от самой императрицы! Это за какие такие заслуги? Господин Ли, когда приезжал, хвастал, что господина часто во дворец зовут посоветоваться. Мужики кивали, да не верили. Зачем Сыну Неба советы? Он же — Сын Неба! А оказывается, правда! Интересно, а что таким господам подают на завтрак? Что в чашку наливали? Наверное, нефритовую росу, не меньше! Выпьешь — и весь день сыт! А вкуса, наверное, несказанного, слаще меда. Нашла о чем думать! Тебе до господина, как до Сына Неба! Интересно, конечно, поглядеть на него хоть глазком, да пока рано — коли поймают, могут и палками. И хорошо, если тонким концом. Думать надо, как тут ко всем примениться. Это сейчас важнее. Госпожа Цзи вроде ничего, не злая. Вот, «тетушкой» разрешила себя звать. И сразу видно, что она тут главная. Только что со змеищей делать? Станешь терпеть — сживет со свету, начнешь возражать — обвинит в непочтительности. И чего это все поминают «младшую госпожу»? Это что, она главнее княжны? Чуньмэй знала, что так бывает — в соседнем селении жил один такой, в молодости ходил в рубище и ел дикие травы, а потом его приглядела богатая вдова. Ну, а уж потом сам расторговался, теми самыми дикими травами. Так вот, он, как дела пошли на лад, сразу привел молодую наложницу. Чуть ли не певичку городскую! Пристроил для той домик, развел сад, а вдову свою совсем позабросил. Была она сама себе хозяйка, а стала приживалка из милости. А когда померла, наложница хозяина на себе женила. Может, и здесь так же? Господин женат на княжне, а хозяйка в доме Вторая супруга. Как бы разобраться? Чуньмэй так задумалась, что не заметила, как обед кончился. * * * Внезапно ее тряхнули за плечо. Чуньмэй подняла глаза — змеища! Вроде и молода, и стройна, а глаза — как шпильки, так и вонзаются. — Вставай, барышня Чуньмин! [4] Это она нарочно! — Думаешь, тебя сюда привезли лапшу трескать? Прощайся со своими деревенскими и берись за дело. У нас тут, знаешь, дармоедов не любят. Чуньмэй вскочила. Свои, действительно, уже поели и собирались уходить. Она подошла, опустилась на колени, поклонилась батюшке: — Благодарю отца за заботу о недостойной дочери! Передайте почтительный поклон матушке! Потом уже стоя поклонилась соседям. Этим в пояс. — Благодарю дядюшку Вана и дядюшку Чжана за сердечное попечение! — Смотри-ка, деревенщина, а знает, как себя вести, — заметила тетушка Цзи. — Понимает вежество. — Какое у них в деревне вежество, — заладила свое змеища. — Так, мужицкие грубые обычаи. — Да что с тобой сегодня, Жуйгу? Чем тебе девочка не угодила? Она тебе и слова не сказала, а ты… — А вот как она со всем своим деревенским вежеством согрубит младшей госпоже, или, того хуже, попадется на глаза кому не надобно, ты по-другому запоешь, тетушка Цзи. — Согрубит — накажем. А изводить не позволю. Забыла, как в подвале на коленях стояла? Пойди лучше, разбери, что там привезли. Да список составь! А змеища-то, оказывается, грамотная! Наверное, потому и держат. Дом большой, припасов требуется много, всё надо учесть. А та и пользуется. Чуньмэй и сама могла немного письменные знаки разбирать — подсматривала, пока деревенский учитель учил мальчиков, из тех, кто побогаче, а потом рисовала на земле. Самые простые — «дом» там, или «дерево». Может, и пригодится когда. Но объявлять об этом не торопилась. — А ты, дочка, ступай со мной. Рис лущила? Это уже тетушка Цзи. Чуньмэй помотала головой. Рис вместо проса мог позволить себе разве староста, ну, еще пара мужиков побогаче. Не каждый день, по праздникам. А тут, значит, каждый день едят. И лапша с мясом. Что говорить, богатый дом! — Ладно, научишься, дело нехитрое. А пока садись и перебирай. И чтобы рисинка к рисинке. Попадется в господском рисе камешек или чего похуже — пеняй на себя. Рис лущили в небольшом сарае — стояли ступы, лежали каменные жернова. Сейчас в сарае никого не было — то ли уже сделали всю работу и разошлись, то ли, наоборот, только собирались. Чтобы разобраться, как тут все устроено, нужно время. Тетушка Цзи выдала Чуньмэй два неглубоких плетеных блюда. В одном был насыпан горкой рис — коричневые, длинненькие зерна, еще даже не отшелушенные. Она опустилась на земляной пол, поставила блюда перед собой и принялась за дело. — Отсюда бери, туда ссыпай. И смотри, не перепутай, не насыпь в мешок с белым рисом! Оказывается, рис белым бывает? Нет, как тут все у господ странно! Перебирать рис легко — знай высматривай камешки да жучков и перекладывай на второе блюдо. Чуньмэй подумала — может, тетушка нарочно ей такую простую работу дала, чтобы пришла в себя и успокоилась. В сарайчике было душновато, но терпеть можно. Чуньмэй задумалась снова. Так как все-таки начать разбираться? Можно, конечно, поспрашивать слуг, но, как говорится, что случилось перед глазами, и то не обязательно правда. Приглядеться надо, осмотреться. Если что странным покажется, не удивляться. Так постепенно и применишься. Тут в сарай влетела девчонка примерно ее лет, в аккуратном полотняном халатике, расшитом цветными нитками. На шее болтались бусы, да такие интересные — словно из красных болотных ягод. — Чего сидишь? Тебя господа к себе требуют, посмотреть хотят. Она схватила Чуньмэй за руку и потащила за собой. — Сам хоу распорядился: приведите, говорит, хочу посмотреть, какие такие у нас в горах водятся девицы. В горле пересохло, сердце ухнуло куда-то вниз. — Как сам хоу? Да откуда ему вообще известно, что меня сегодня с утра привезли? — Откуда, откуда! Барышня Байлянь доложила младшей госпоже, а та господину. Ты не бойся, он добрый. Даже голоса не повысит никогда. И все замечает. Глянет — и все про тебя знает. Так что ты, главное, не ври. Тут вранье сразу чуют. Она втащила Чуньмэй на кухню. Там уже с недовольным видом стояла барышня Байлянь — ждала. Оглядела Чуньмэй с ног до головы и пропела своим звонким голосочком: — Вот замарашка. Куда ее пред светлые очи в эдакой рванине? Чуньмэй насупилась. С утра она надела свой лучший наряд — из крашеного ягодным соком узорчатого полотна. — Еще и хмурится! Запомни — обращаться надо «светлейший хоу», княжну называть «драгоценная княжна», младшую госпожу — «всемилостивейшая госпожа». Ясно? На вопросы отвечай четко, скажут «поднимись» — не вздумай на ноги встать, оставайся на коленях. Что же с твоим платьем делать? Тетушка Цзи вздохнула, отошла куда-то и вернулась, держа в руках халат. Хоть выцветший, но из настоящего шелка! Синего, а по рукавам красные полоски. И пояс красный. Если честно, скорее розовый, но ведь шелковый! — Вот, надень сверху, и поясом замотай. Барышня Байлянь сморщила носик. — Ладно, сойдет. Пойдем! И не топай своими ножищами, не свиней идешь кормить. И по сторонам не пялься, тут тебе не веселый дом. И теперь Чуньмэй, стараясь как можно меньше приподнимать ноги, шла за барышней Байлянь по блестящему скользкому полу. Сердце билось где-то во рту, в ушах звенело. Было страшно, и одновременно захватывало дух. Словно в сказку попала, и не знаешь, кто из-за угла появится — может, трехпалая жаба, а может, единорог-цилинь. Барышня Байлянь откинула тяжелый расшитый занавес и согнулась в глубоком поклоне. — Госпожа Гун Юй, привела, как изволили распорядиться. Чуньмэй бухнулась на колени. — Ничтожная приветствует всемилостивейшую госпожу! — Поднимись! Чуньмэй распрямилась и замерла: такой красоты она никогда не видела, и даже не представляла, что такое может быть. Младшая жена походила на диковинный цветок. Спереди волосы убраны под налобное украшение вроде венка, только все цветы кованые, а камешки поблескивают, как звездочки. Сзади шпильки, с них тоже кованые цветы свисают. Платье все переливается, даже не скажешь, какого оно цвета: как озерная гладь в яркий солнечный день, да еще с узорами. А широкое, а пышное! А под ним еще одно, лиловое с розовым отливом, и пояс золоченый. Кожа такая нежная, что сразу видно: никогда госпожа не то что грядок не полола, да, пожалуй, и по улице ногами не ходила. Пальцы тонкие, и тоже сразу видно — ничего тяжелее веера в руках не держала. Губы алые блестят, брови подрисованы, да так интересно — половина брови есть, а половины нет. А вот глаза у госпожи совсем не сказочные — серьезные такие глаза, и глядит в упор. Стоит и смотрит, будто Чуньмэй — невесть какое чудо, а не обычная деревенская девчонка. Но, может, если ей госпожа в удивление, так и она госпоже — тоже? Мысль эту Чуньмэй додумать не успела. Госпожа сказала: «Иди за мной!», повернулась и пошла. Да не пошла — поплыла белым лебедем, даже не верится, что ноги есть. Цветы на шпильках покачиваются, шелк переливается, будто не земная женщина, а прекрасная Сиванму с небес спустилась. Только павлина не хватает! Чуньмэй за ней, а у самой сердце вот-вот из груди выскочит. Перешли в следующий покой. Там тоже пол блестит, и жарко почему-то стало. Теперь уже госпожа кланяется. Да как кланяется — гнется, словно ива на ветру, а ни одна складочка не шелохнется. — Светлейший хоу, вот новая служанка. — Подойди. Голос тихий, спокойный, а ноги будто сами сделали шаг вперед, а колени будто сами подломились. — Ничтожная приветствует светлейшего хоу. — Поднимись. А голову поднять страшно, распрямляться боязно. Но кое-как собралась с духом, оторвала лицо от пола. Все равно страшно. — Посмотри на меня. Ну, тут уж деваться некуда. Подняла глаза. Так это и есть светлейший хоу? Он ведь должен быть в золотом халате, и на голове — золотая высокая шапка, а сам плечистый, осанистый, с черной бородой, как повелитель дождя Юйши у них в деревенском храме. И брови грозно сведены, как у Юйши. А этот… Сидит, смотрит. Сам худой, кожа бледная в синеву, лицо узкое, скулы обтянуты так, что только одни глаза и остались. Сразу видно, что хворый, и сильно хворый. Халат хоть и шелковый, но самый простой — то ли голубой с серым отливом, то ли серый с голубым. Шапки и вовсе нет — волосы стянуты в узел и заколоты простой заколкой. Правда, заколка из нефрита, ну, хоть так. В покоях жарко, а он словно не замечает — устроился у самой жаровни и руки греет. Ладони узкие, пальцы тонкие — даже не думала, что у мужчин такие бывают. И улыбается. Что это его так развеселило? Еще один голос, на этот раз женский. И выговор какой-то странный. Здесь, в столице, все как птицы пересвистываются, а эта будто заговор произносит. — А что, «тихая, скромная, милая девушка» [5], хоть и с Севера. — Не только на Юге «есть прекрасная рыба» [6], княжна. О чем они? Какая рыба? Постой-ка… «Княжна»? Княжна тоже здесь? Чуньмэй осторожно скосила глаза и чуть не ойкнула вслух. Если хоу был просто неправильный, то княжна была… Княжна была… Во-первых, она была старая. Ну, немолодая. Явно на третьем десятке. А может, даже на четвертом. Во-вторых, она была совсем некрасивая. Скуластая, с острым подбородком и широкими бровями. И никак уж не напоминала диковинный цветок. На ней был халат мужского покроя. Пусть шелковый, пусть расшитый бисером, но мужской! А еще она вырядилась в штаны и сапоги, словно молодец с «речных заводей» (такие иногда забредали к ним в деревню, но отец всегда следил, чтобы подросшие дочери держались от них подальше). И тоже улыбалась, словно Чуньмэй невесть что отмочила. Но делать нечего. Чуньмэй снова ударилась лбом об пол. — Ничтожная приветствует драгоценную княжну! — Можешь встать. Сколько тебе лет? — Ничтожной шестнадцать лет, драгоценная княжна! [7] — Что умеешь делать? — Ничтожная помогала своим почтенным родителям на огороде. Еще собирала дикие травы. — Ну, с дикими травами у нас тут туговато. — Конечно, хоу предпочитает «растить благоухающие травы». — Скорее, выпалывать бурьян [8]. Опять! У хоу слуг тьма. Зачем ему полоть самому? Снова княжна. — Перестань путать ребенка. Не бойся, девочка. Это хоу так шутит. — Да, конечно. Какое имя тебе дали? — Ничтожную назвали Чуньмэй, светлейший хоу. — Ну что ж, Чуньмэй. Можешь идти. — Благодарю светлейшего хоу! Чуньмэй еще раз ударилась лбом об пол, встала и, как во сне, двинулась к выходу. Только у порога до нее дошло, что она не поклонилась ни старшей, ни младшей госпоже. И что хоу разговаривал с ней на простом, понятном языке, совсем как у них в деревне. Не щебетал и на насвистывал [9]. * * * Барышня Байлянь ткнула Чуньмэй в спину и фыркнула: — Иди уже. Твое счастье, что светлейший хоу к слугам милостив. А то за непочтительность к господским женам простояла бы недельку на коленях в подвале. А то бы и палок попробовала! И как только посмела на него пялиться! Он тебе что, картина с восемью бессмертными? — Так ведь светлейший сам велел… — Он велел посмотреть. Глянула, и глаза отвела, а ты уставилась в упор. Ох, вот и вправду дубина неотесанная! Ладно, пообтешешься со временем, если жива останешься, конечно. С такими деревенскими манерами ты в столице недолго протянешь. Я тебя через сад провожу, а дальше сама. У меня дел полно, я не нанялась с тобой возиться. Чуньмэй пробил озноб. Действительно, счастье, что господин не разгневался. Вот как сказал бы своим тихим голосом: «Дать ей десяток палок!», и кто бы за нее заступился? Знала, как грубить, знай, как ответ держать. Чуньмэй на подкашивающихся ногах шла за барышней по прекрасному саду, но не замечала больше ни цветов, ни рыбок, ни чудных камней. Вот, оказывается, какими бывают настоящие господа! В чем душа держится, а все вокруг трепещут. А княжна… Как так может быть, чтобы княжна — старая и некрасивая? Княжна — она же в любой сказке первая красавица, а тут! Вот младшая госпожа… Чуньмэй вновь испытала восторг, вспомнив, как струился шелк и качались подвески, когда та лебедем плыла по блестящему полу. Барышня Байлянь подтолкнула ее к воротам на хозяйственный двор: — Ступай! Только халат отдай. Кухонным девкам шелка не полагаются. Чуньмэй с сожалением сняла халат и протянула барышне. Хорошо, вовремя сообразила поклониться в пояс: — Благодарю милостивую барышню за то, что проводили меня, недостойную. — Ну, то-то же! Не совсем, значит, безнадежна. Ступай, тебя работа заждалась. Чуньмэй вышла за ворота и остолбенела. Куда дальше идти? Вокруг и сараи, и бараки, и какие-то низенькие глинобитные пристройки. Как тут кухню найти? К счастью, откуда-то вывернулась давешняя девчонка в красных бусах. — Ну что, повидала господ? А я тебя жду. Тетушка Цзи велела, чтобы мы вместе рис перебрали. Меня Хуннян [10] зовут. А тебя как? Чуньмэй поклонилась: — Недостойную кличут Весенней Сливой. — Да ладно тебе, сестрица! Это в господских палатах на каждом шагу бухаешься на колени, а мы люди простые. Тебе сколько лет? — Шестнадцать исполнилось этой зимой. — А мне шестнадцать прошлой осенью. Нашли сарай, устроились перебирать рис. Хуннян ловко выбирала мусор, не закрывая рот ни на минуту. И сама рассказывала, и у Чуньмэй выпытывала — кто такая и откуда взялась. Да так быстро, так бойко, что Чуньмэй за ней не поспевала. — Тетушка Цзи хорошая, она нас, девушек, жалеет. Вот, отправила тебя в первый день рис перебирать, а не котлы чистить или воду таскать. Ты ей, младшая сестрица, верно, чем-то глянулась. — Чем глянулась? — Откуда мне знать? Может, тем, что ты, как и она, с севера. Только она с равнины. Они с почтенным господином Ли вместе на службу к хоу попали, когда тот на севере был. — А ты, старшая сестрица, откуда? — А мы — наследственные слуги князей Му. Меня княжна привезла с юга, как замуж за хоу вышла. Раньше-то я в Юньнани жила, в княжеской крепости. Там у нас люди ходят все оружные, потому как граница близко. А ведь действительно — у Хуннян тоже выдавались скулы. Не так резко, как у княжны, но достаточно, чтобы испортить хорошенькое круглое личико. — Так это потому княжна такая? — Какая такая? — Ну, носит мужской кафтан. И сапоги. Хуннян вызывающе вздернула подбородок. — Сама ты такая! А наша княжна, если хочешь знать, кавалерию в бой водит. С копьем и мечом. И любого мужика побить может. Ее еще при прежнем государе пытались просватать, так она всех женихов до единого одолела! Чуньмэй не удержалась, хотя и понимала, что не надо бы: — Что ж она тогда за светлейшего хоу вышла? Одолеть не смогла? Хуннян только усмехнулась. — Вот и видно, что ты ничегошеньки не знаешь. Господин — он был великий воин. Просто его ранили сильно, когда он на Севере воевал. Давно уже. Говорят, тамошние варвары наняли сильно могучих даосских колдунов и не поскупились на золото-серебро. Вот те взяли стрелу, смазали самым сильным варварским ядом, закляли на верную смерть и выстрелили. Но господин сумел злое проклятие отвести, вот только теперь все время хворает. Сейчас еще ничего: и на ноги встает, и в сад выходит. А вот зимой совсем худо было. Сам государь приезжал, о нашем хоу беспокоился. Чуньмэй так рот и открыла. — Государь? Самолично? — Самолично и не один раз. Они родичи, мать господина старому государю родной сестрой приходилась. Я думаю, из-за драконьей крови он и сумел проклятье отвести. Только крови этой не достало, чтобы силу вернуть. Как ни интересно было слушать про варварские козни, но про государя… — А какой он, государь? Ты его видела? — Ты рехнулась, младшая сестрица? Он когда в палаты идет, все падают в ноги. Коли заметят, что ты на государя смотришь, — беда! Отведаешь палок, да не тонких, а толстых! Не положено на небесное величие пялиться. А чтоб наверняка, там вокруг охрана в несколько рядов, да еще евнухи следят. — И господин падает в ноги? — И господин. Говорю, так положено. Другое дело, что господину можно на государя смотреть. Я же говорю, они родичи. Она помолчала. — Вот если государь на пир явится, тогда да, слугам можно подглядеть. Которые блюда подают и вина разливают. Или песни поют. Но таких, как мы, из кухонной прислуги, на пиры к хоу не зовут. Так что видеть не видела, а слышать слышала. Один раз. Как они с хоу ругались. Чуньмэй поняла, что удивляться у нее уже просто не осталось сил. — Разве с государем можно ругаться? За это же разрежут на тысячу кусков! — Это я неправильно сказала. Надо… Барышня Байлянь как-то слово говорила. Вспомнила! Это называется «государя увещевать». Меня тетушка Жуйгу [9] послала в сарай за корзинами для зерна. А тот прямо у стенки, которой сад огорожен. А стенка тонкая. Это в самом начале весны было, господин уже в сад выходил. И вот я слышу, он кого-то… увещевает. Я еще удивилась — он вообще-то тихий, спокойный, голоса никогда не повысит, а тут чуть ли не кричал. И главное, этот кто-то тоже из господ. Господа, они по-своему говорят. — Это как? — Ну... Выговаривают по-другому, похоже на то, как ты говоришь. А главное, слова разные красивые употребляют, и объясняются больше намеками. Вот мужичье говорит «жена» или «супружница», а то и вовсе «моя баба», а знатный господин скажет «тоненький государь-повелитель». И при чем тут «государь», да еще тоненький [11]? Нет, все-таки господские обыкновения так сходу не понять. — Ну вот. Господин сердится, а тот, другой, ему отвечает. Голос низкий, и понятно, что человек привычен приказы раздавать. Вроде и успокоить пытается, но ясно — ни за что не уступит. Я особо и не прислушивалась, у меня свое дело было. И вдруг господин говорит: «Подданный принимает приказ!» Хуннян многозначительно замолчала. — И что? — Нет, ну ты совсем зеленая! Так только с государем говорят. И слова, и вообще — как ты думаешь, кто господину может приказать? А ведь верно! — Так это государь был? — А кто еще? Я потом обиняками порасспросила — гуляли они с хоу по саду. — А о чем они вообще говорили? Хуннянь неожиданно хихикнула. — Не поверишь, об овцах. Я думала, с государем о делах правления рассуждают, а они заладили «десять тысяч белых овец». Хоу твердит, что в горах этих овец развелось немерено, а кого посылают их счесть — пропадает без вести, от чего государству убыток, поэтому ему надо в горы подняться самому, а государь ему отвечает, что и без него есть кому овец считать, а хоу от зимней болезни едва оправился, так что пусть в столице сидит. А хоу свое — кроме овец, есть пастухи, и они всё больше овец с севера пригоняют. А государь ему на это — и на пастухов управу найдем, есть кому, а хоу надо не о белых овцах заботиться, а о собственном здоровье. Слово за слово, и дошло до «принимаю приказ». Чуньмэй почувствовала, как по спине пробежала дрожь. О белых овцах в горах старались лишний раз не поминать, чтоб беды не накликать. Она торопливо спросила: — А кроме государя, у господина кто еще бывает? — О, к нам вся столичная знать ездит. Да из них половина господину родня. В праздники чуть ли не в очередь стоят, чтобы поздравить. Сам-то господин редко со двора выезжает, разве что из дворца позовут. Зато к нему постоянно. Кто по делу, кто ученой беседой развлечься или музыку послушать. Младшая госпожа и на цине, и на флейте играет. Когда-то первейшей музыкантшей в столице считалась. Выступала в доме Мяоинь. Час от часу не легче! — Так младшая госпожа — она что, из веселого дома? — Так она не уличное отребье принимала, а в столичном заведении господ увеселяла. Туда знаешь с каким перебором берут? Мало красавицей быть: надо и стихи сочинять, и танцевать, и петь, и на цине играть, и знать, как с гостями со всем вежеством — как поклониться, как потчевать, как умную беседу поддержать, когда уместно пошутить, а когда притвориться, что слезы льешь. Этому знаешь сколько учатся! Оттуда и хоу незазорно наложницу взять. — Все равно как-то… — Не тебе судить. Ты в жизни столичной, считай, ничего не понимаешь. Вот обтешешься малость… И эта туда же! Сама давно ли в столице живет, а уже учит! Но пришлось, как говорится, зубы проглотить — кто еще о местном житье-бытье порасскажет? Со старшей сестрицей ссориться не с руки. Но та, видно, приметила, что Чуньмэй обиделась. — Не дуйся, младшая сестрица. Я, первое время, когда приехала, тоже ходила раскрыв рот. А уж когда хоу первый раз увидала, и вовсе! Ты, главное, держись бойчее. Тут всё примечают, и откроется у тебя какой талант — тут же к делу пристроят. Не век будешь котлы чистить. — А у тебя открылся талант? — А как же! У меня талант к счету — скажут, сколько за что заплатили, а я мигом сочту, сколько всего получается. Меня учат письменные знаки разбирать, чтобы записи вести: кому чего выдано, от кого что получено. Еще счетной науке. Скажем, дали человеку десять лянов серебра, а через год он должен вернуть на каждый слиток еще десятую часть слитка. Сколько всего набежит? У Чуньмэй даже голова закружилась. — И ты так весь день и считаешь? Хуннян рассмеялась. — Конечно, нет. Я в кладовой тетушке Жуйгу помогаю, по поручениям бегаю. То принести, другое унести, бывает, за день и не присядешь. Это сегодня тетушка Цзи добрая, да и день тихий. А вот завтра к вечеру обещали пожаловать Янь-хоу с сыном, хлопот прибавится. Чуньмэй задумалась. Хотелось бы, чтобы и у нее открылся какой-то талант, только вот какой? Считать она, конечно, умела, но чтобы в уме да сразу... — А может, у меня никакого таланта и нет? — Так не бывает. Талант есть обязательно. Ты потерпи, он откроется. Чуньмэй еще подумала. На язык просился вопрос. Она помялась, но не удержалась — уж больно было важно выяснить: — А как ты с тетушкой Жуйгу уживаешься? Она у вас на язык больно злая. — Да нет, она ничего. Главное, выполнять все, что приказывает, и вид иметь расторопный и веселый. Хуннян легко говорить — она по жизни и расторопна, и весела! А вот Чуньмэй как быть, когда тут оступишься нечаянно — и накажут, хорошо, если не до смерти. Хуннян на мгновение задумалась, что-то прикинула в уме, и сказала: — Ладно, расскажу. Тебе знать надо, чтобы лучше примениться. Да это и все знают. Жуйгу, она раньше в комнатных девушках при младшей госпоже состояла. — Как барышня Байлянь? — Вроде того, только повыше. Она раньше с младшей госпожой в веселом доме служила. На подхвате, в горничных. Но они вроде как ладили, и когда госпожа возвысилась, она Жуйгу с собой прихватила. Та тоже всяким благородным умениям обучена. Вот господин ее и отличал: когда улыбнется, когда ласковое слово скажет. Один раз даже соизволил приказать: «Пусть Жуйгу печенье подает — она его красиво раскладывает». Ну, у нее, видно, голова и закружилась. Это в самом конце осени было. Господин в ту пору себя чувствовал неплохо, и не кашлял почти. А тут выдался погожий день. Он в беседке сидел с младшей госпожой, та струны на цине перебирает, он книгу ученую читает. А Жуйгу послали господину грелку ручную поменять. Ну, она принесла грелку, и видит — младшая госпожа отлучилась, тот один сидит. Она к нему: «Что ж вы, светлейший хоу, в одиночестве скучаете? Хотите, я вам плечи разомну? Или руки разотру?». Представляешь! Чуньмэй охнула. Это какой наглости надо набраться, чтобы такое сказать? Она вспомнила, как уездный начальник за то, что новая служаночка из деревенских то ли конюху улыбнулась некстати, то ли управляющему слово поперек сказала, велел ее палками забить и в саду закопать. А тут к самому хоу! Без разрешения! Да с такими речами! — Да как же она насмелилась? — Как, как! Рассчитывала возвыситься через господскую спальню. Господин еще молод, а у него только жена да наложница. Здоровье никуда, детей нет, а род древний, знатный, наследник обязательно нужен. Вот она и рискнула. Да только младшая госпожа недалеко отлучилась — садовнику распорядиться, какие цветы у беседки посадить. И услышала. Господин одно сказал: «Не калечить!», а заступаться не стал. Так что наша Жуйгу здорово просчиталась. Ну, да младшая госпожа оказалась милостива: дали пяток палок, на коленях в подвале постояла, полгода котлы чистила да воду таскала, а теперь вот в кладовке учет ведет. Все ж таки грамотная, жалко на совсем уж черной работе гнобить. Но, понятно, теперь она на весь белый свет зла. Чуньмэй представила, как хоу своим тихим голосом бросает «Не калечить!», и ее замутило от страха. Захотелось домой, к матери и сестрам. Пусть они мясо видели хорошо если раз в году, а пол в их доме был земляной, но зато там не было хворого господина, один взгляд которого пробирал до костей, и которому достаточно было слово сказать, чтобы Чуньмэй не стало. Неизвестно, до чего бы еще они с Хуннян договорились, но тут дверь распахнулась, и вошел рослый парень в дорогой вышитой безрукавке. Вошел, пальцем в Чуньмэй ткнул и сказал: — Ты! * * * Чуньмэй оцепенела. Уж очень парень был странный. Сложением — под стать тигру и дракону, а лицо детское — щеки ровно персиковый цвет по весне. Ткнул пальцем и молчит. Ответа ждет. Тут Хуннян заговорила, да медленно так, отчетливо, совсем на себя не похоже: — Вы, господин Фэй Лю, знать хотите, что за девица? А это у нас новая прислужница на кухню, сам хоу распорядился взять. Да вы хоть господина Ли спросите — это по его совету. Она только с гор, совсем безобидная. Парень стоит, молчит. Ждет. Хуннян снова: — Говорю же, совсем не опасная. Да господин ее и не увидит — она на кухне работать будет. А сама краем рта Чуньмэй шепчет: — Улыбнись ему, да имя скажи. Чуньмэй собралась с духом и говорит: — Я — Весенняя слива. Меня сегодня на кухню взяли. И улыбается во весь рот, словно невесть какая радость случилась. Парень еще постоял, потом сказал: — Ладно. И повернулся, чтобы уйти. И тут Чуньмэй словно гуй под бок подтолкнул. А может, от страха ум помутился. Потому что она парня спросила: — А ты чего по сараям ходишь, людей пугаешь? Ты кто таков? Парень вроде как удивился. — Я — Фэй Лю. Чуньмэй видит, как Хуннян и глазами моргает, и руками знаки подает, а остановиться не может. Как морок кто навел! — Раз Фэй Лю, можно в людей пальцами тыкать? Ты вообще знаешь, что такое вежество? Зашпыняли ее за день этим вежеством, вот и прорвало. Что она тут, одна дубина неотесанная? Другие и похуже будут. Парень подумал и говорит: — Знаю. Братец Су. А потом хвать Чуньмэй в охапку, и поволок. Хватка у парня тигриная, не то что вырваться, пошевелиться не получается. А он одним махом стену сада перепрыгнул, другим скачком на крыльцо господского дома взлетел, а третьим — прямо на крышу. Сидит на крыше, Чуньмэй держит и орет: «Братец Су! Братец Су!». А на нее какое-то онемение нашло. Будто не ее на крышу затащили всей усадьбе напоказ. Будто не ее держат железной хваткой, как в тюремной давилке. Смотрит как со стороны: вот выбежала из дому комнатная девушка, посмотрела на крышу, охнула и кинулась обратно. Вот появился господин Ли Ган, тоже на крышу поглядел и тоже бегом в дом. Внутри шум, голоса, а потом выходит на крыльцо сам Линь-хоу в своем простом халате. Рядом младшая госпожа, под локоть поддерживает. Господин спокойно так спрашивает: — Фэй Лю, ты чего девушку обижаешь? Тот ему отвечает: — Нет. Ни «светлейший хоу» не прибавил, ничего! — Тогда отпусти. Ты ее напугал. — Нет. — А почему? — Обидела. — Как? — Вежество. Чуньмэй вообще перестала понимать, о чем он, а хоу продолжает как ни в чем не бывало: — А ты знаешь вежество? — Знаю. — Тогда отпусти. — Ладно. Руки разжал и вниз сиганул. А Чуньмэй на крыше осталась. Сидит, сверху на господина смотрит. Тот на нее. А Чуньмэй уже и не страшно. Только муторно. И одна мысль — получился всей ее службы один-единственный денек, да и тот неполный. Поскорей бы уж велел казнить, не тянул бы душу. И все во дворе замерли. Тишина, как на кладбище. Господин тихим голосом говорит: — Позовите княжну. А княжна уже на крыльце. Спрашивает: — Зачем на улицу вышел? Смеркается, роса скоро выпадет. Тот ей: — Да вот, наш Фэй Лю обижаться вздумал. Не могла бы досточтимая супруга девушку с крыши снять? Княжна кивнула, примерилась и одним легким движением на крышу взлетела. Вот тут штаны с сапогами и пригодились: попробовала бы она это сделать в женском уборе! Чуньмэй за руку взяла и говорит: — Держись крепче, дитя неразумное! И прыгнула вниз. Чуньмэй как ударилась об землю, так и замерла. Пошевелиться не может. Да могла бы, что толку? От господина не убежишь. А тот наклоняется и руку протягивает. И говорит: — Давай помогу встать. * * * Чуньмэй как во сне взяла протянутую руку. Пальцы у господина ледяные, словно не лето на дворе, а зима. Кое-как встала и стоит. Может, ей все это мерещится? А на самом деле она дома. Пора огонь разводить, вечернюю похлебку варить. Господин говорит: — Сильно напугалась? Ты не бойся, Фэй Лю вреда не причинит. Просто он своей силы не знает. Это что, он вроде как извиняется? Господин продолжает: — Я с Фэй Лю поговорю, еще раз про вежество объясню. А ты ступай к тетушке Цзи, скажи — господин велел чаем напоить. Да подружку свою прихвати. Это он про Хуннян, что ли? Та позади всех стоит, переживает. Чтобы заметить, надо знать, куда смотреть. Чуньмэй молча поклонилась в пояс и попятилась. Глаз с господина не спускает. Вроде не сердится, и даже милость выказал, а вдруг передумает? Господин улыбнулся, повернулся, чтобы в палаты идти, и вдруг закашлялся. Княжна к нему бросилась, под локоть подхватила, говорит: — Нечего тут стоять, вечерним воздухом дышать. Младшая госпожа, наоборот, руку хоу выпустила и в дом: — Сейчас отвар заварю. Господин Ли Ган в лице переменился. Поклонился и говорит: — Может, за лекарем Янем послать? Господина повели в дом, а про Чуньмэй вроде как забыли. Она скорей-скорей шмыгнула за какую-то беседку. В беседке резная скамья, у беседки прудик, в прудике рыбки. А вокруг деревья в цвету. Чуньмэй под деревом встала и пытается вспомнить, как дышать. Тут ее Хуннян и нашла. — Что ж ты! — говорит. — Я ж тебе показывала, чтобы ты господина Фэй Лю не задирала. Ладно, пошли. Чаю попьем, отойдешь. Я короткую дорогу знаю, мигом на кухне очутимся. Чуньмэй плелась за ней, мечтая только об одном — чтобы день наконец закончился.

* * * ... Женщины уходят спозаранку В лес иль в горы, повязав косынки, Чтобы, хворосту собрав вязанку, За гроши продать ее на рынке. Две косы девических уныло Падают на сгорбленные плечи, И цветы украсить их не в силах — О красе здесь не идет и речи. ... Трудно жить на каменистой почве, Голодать и мерзнуть постоянно, Оттого-то выплаканы очи, Со слезами смешаны румяна. Но поверьте, что в уезде нашем Не рождается дитя уродом: Ведь была прелестней всех и краше Чжао-цзюнь[13]. Она отсюда родом. Ду Фу, "Стихи о женщинах, собирающих хворост"

Примечания: 1. «Хоу» — второй по значению из пяти рангов знатности (гун, хоу, бо, цзын, нян). В европейской традиции титул переводится как «маркиз» (ранг между герцогом и графом). В русской — оставляется без перевода и пишется на китайский манер — после имени. «Линь-хоу» в английской книжке звался бы «Marquis of Lin» и к нему обращались бы «Your Lordship» или «Your Excellency». 2. Дословно «собачий цветок» (подразумевается собачий помет). Одновременно имя скроено по форме вполне приличных простонародных женских имен — Гуйхуа (цветок корицы) и т.п., которые давали служанкам. «Хуа» (цветок) звучит также как «нищенка». Т.е. имя может значить и «собачья (т.е. презренная) нищенка». 3. Имя «Чуньмэй» означает «Весенняя слива». 4. «Чуньмин» — «Весенний свет». Иероглиф «свет» использовался в именах аристократии. Простой служанке такое имя было не по чину. 5. Нихуан цитирует песню «Встреча невесты» из раздела «Нравы царств» сборника «Шицзин» (I, I, 1). «Шицзин» — одна из базовых пяти книг классического конфуцианского образования. Его учили наизусть, так что образованным людям было нетрудно понять, откуда взята цитата, и подхватить ее. 6. Ода «Радушному хозяину» из раздела «Малые оды» того же «Шицзин» (II, II, 5). 7. По китайскому счету с момента зачатия. На самом деле пятнадцать. 8. Цюй Юань, поэма «Лисао» из «Чуских строф» (в отвратительном переводе А. Ахматовой, но иначе игра слов не получится). Там смысл иносказательный: растить и «в должный час срезать и собрать» благоухающие травы = проявить себя на государственной службе, что Цюй Юаню, как известно, не удалось. В результате «луг зарос бурьяном». Вот этот фрагмент: Мои дела — цветущие поляны, Я орхидеями покрыл сто му, Взрастил благоухающие травы, А среди них — и шпажник и духэн. Как я хотел увидеть их в расцвете И в должный час их срезать и собрать. Пусть я увяну — горевать не стоит, Жаль, если луг бурьяном зарастет. Обмен цитатами опять совершенно стандартный для образованных людей. 9. Аристократический южный выговор, такой, как у Линь Шу, был близок к северному простонародному. Считалось, что именно на Севере лучше сохранилась «первозданная простота» речи. Княжна говорит с особым, юньнаньским выговором. 10. «Хуннян» — «Красна девица», имя для бойкой субретки. 11. «Тетушка» — не обозначение возраста (хотя прибавлять возраст тоже в ряде контекстов было комплиментом), а полуформальное обозначение «старшей по званию». 12. Отсылка к легенде о Дунфан Шо, который на пиру у ханьского У-ди сунул лакомый кусок в рукав и объяснил: «это для моего тоненького государя-повелителя», т.е. для жены. Тут еще и даосский контекст: по легенде, Дунфан Шо с женой благодаря сексуальным практикам «не умерли, а превратились в нечто иное». 13. Ван Чжао-цзюнь — одна из четырех великих красавиц Китая, про которую говорили "она заставляет птиц падать с неба". По известной легенде, попав в императорский гарем, не стала давать взятку придворному художнику, поэтому он изобразил ее на портрете некрасивой. Когда ханьскому Юань-ди понадобилась отдать какую-то из наложниц в жены вождю сюнну (гуннов), он выбрал Ван Чжао-цзюнь, и горько пожалел о своём решении, впервые увидев её несравненную красоту при прощании. Чжао-цзунь стала женой вождя сюнну и на родину так и не вернулась.