Чистый воздух

Прошло три дня с «Чистки, которой не было» — именно так ее называет большая часть бункера, когда думает, что Дин не слышит. Он ненавидит это название, но оно гораздо лучше, чем «три дня с тех пор, как отец вышел наружу и не вернулся» или «три дня с тех пор, как отца отправили на чистку». Или «три дня, как погиб отец». Три дня, а Дин все еще не знает, примет ли предложение Эллен. Он ни с кем его не обсуждал. Да и вообще, вернувшись в Механику, почти ни с кем не разговаривал. Он затаился и после смен коротал время за починкой всякой всячины — на которую постоянно все жалуются, но ни у кого не доходят руки. Резервный генератор больше не подвывает, заменена перегоревшая лампочка в комнате отдыха, а шаткие перила внизу лестницы теперь надежны как скала. Закончив очередную работу, Дин снова пытается включить рацию, просто, чтобы чем-то заняться. Он был уверен, что той ночью у Эллен хорошо ее настроил, но с тех пор он не слышит никаких признаков Каса или кого-то еще. Ему должно быть все равно. Однако он ловит себя на том, что размышляет об этом. В конце концов, из всех вещей, занимающих его мысли, это наименее хреновый вариант. Кроме того, ему не дают покоя некоторые слова Каса, засевшие в мозгу и постоянно всплывающие на поверхность. «Чисток не было много десятилетий». Какого черта?. Да, перед отцом был промежуток в несколько лет, но каждый более-менее взрослый помнил последнюю пару. Карен Сингер. Билл Харвелл. Мэри Винчестер. Дин старается забыть о боли, думая о практичной стороне и пытаясь хоть как-то выстроить все по порядку. Некий отшельник, не знающий о чистке, это одно. Но Кас так уверенно заявил, что их не было, будто это неоспоримый факт, о котором должен знать Дин. Он казался таким недоуменным, таким искренним — Дин с трудом верил, что парень лгал. Сейчас он сидит в мастерской, возясь с очередным ремонтом и игнорируя приглушенный голос Бобби, критикующего какого-то нового ученика за то, что тот налажал с простым ремонтом. На заднем плане тихо шипит рация. Дин переключает каналы, получает обычные помехи и обреченно отставляет ее, когда в дверном проеме показывается Бенни. — Не хочешь выпить, брат? — спрашивает он небрежно, вот только слишком пристально смотрит на лицо Дина. Это самое близкое к «Ты хочешь поговорить об этом?», что он услышит от кого-либо в Механике, и когда Дин качает головой, отвечая: «Нет, слишком устал», Бенни просто кивает и уходит, не настаивая. Он бы выслушал, если бы Дин захотел поговорить. Как и Лиза, или Бобби, или Пэм. Если бы Сэм был здесь, он бы настырно уговаривал Дина с кем-то поделиться и подержаться за руки, напевая «Кумбая». Но вся ситуация кажется слишком сложной, грязной и запутанной, и не будет выглядеть лучше, если вытащить ее на свет. И, в любом случае, это его проблема. У друзей есть свои собственные. Дин не собирается втягивать их в происходящее наверху дерьмо — еще не хватало, чтобы началось мятежное перешептывание по рациям. Он не потянет их вниз за собой. Так что он продолжает работать и молчать. Все остальные знают, что у него есть причины для депрессии, или думают, что знают. Это не важно. Он все равно продолжает молчать. Снаружи слышно, как собирается дневная смена — убирают инструменты, переодевают измазанные маслом комбинезоны, язвят. Кто-то жалуется на хреновую партию нагревательной ленты, кто-то жалуется: «Всю следующую неделю в ночную смену, кого я так сильно разозлил?» Дин увеличивает громкость в рации. По-прежнему ничего. Помехи поглощают шум из коридора, и Дин почти не слышит, как открывается, а затем закрывается задняя дверь. Скрипят колеса кресла Бобби. — Что у тебя на уме, парень? — спрашивает он из-за его спины. Дин хмурится. — А тебе какая разница? Этого было бы достаточно, чтобы заставить отступить любого другого, но Бобби просто смотрит на него. Он может достойно ответить на любое дерьмо, но, когда необходимо, просто игнорирует его, позволяя стекать как маслу. — Я задал вопрос. Дин хмурится сильнее. — Что тебе нужно? Бобби внимательно смотрит на него. — Я думал, что знаю, чего от тебя ожидать, когда вернешься. Черт, я был готов. Но, спустившись обратно, ты не ввязался ни в одну драку. Ни разу не был пьян настолько, чтобы Бенни пришлось соскребать тебя с пола, и твоя девушка все еще с тобой разговаривает. — Лиза не моя девушка, — возражает Дин, потому что, да, они развлекаются вместе, но она может найти получше него и однажды найдет. Бобби игнорирует его попытку сменить тему. — Ты изменился, — говорит он. — И это меня беспокоит. — Что? Ты беспокоишься, потому что я не изображаю мудака? Бобби вздыхает. — Ты не замечаешь, да? — Замечаю что? Бобби, у меня нет времени на это дерьмо. Бобби приподнимает бровь и оглядывает беспорядок на верстаке, лежащую рядом с Дином рацию. Но говорит лишь: — Ты начинаешь напоминать своего старика, — пауза. — Он так же поступал, прежде чем совершить какую-нибудь вопиющую глупость. Судя по внимательному взгляду, Бобби не отстанет. Дин вздыхает. Его нужно как-то успокоить, заверить, что он не собирается ничего вытворять. — Я говорил с Эллен, — признается он. — Ты же знаешь, она ничего не могла сделать, — Бобби серьезно смотрит на него. — Она связана Законом, как и остальные. — Да, но я не об этом. Она попросила меня... ты знаешь нового шерифа Хенриксена? Бобби кивает. — Хороший парень. Дин стискивает зубы. — Мне говорили. Но Эллен хочет, чтобы я стал его заместителем. Бобби явно удивлен. — Я понимаю, почему, — через мгновение говорит он. — Как и понимаю, почему нет. Но почему она решила, что ты согласишься? — Потому что захочу последовать по стопам отца? — Дин пожимает плечами. Солгать достаточно легко, и если Бобби не купился, он этого никак не показывает. — Но я не знаю... — он качает головой. — Люди не поверят мне из-за того, что мой отец думает... — он замолкает на миг. — Думал. И они злятся из-за того, что он отказался от чистки. Они будут злиться и на меня. Я просто... не думаю. Не думаю, что это сработает, — он вздыхает, опуская взгляд на свои руки. — Боже, я обычный механик. Что она ждет от меня на этой работе? — Просто механик? — Бобби пристально смотрит на него. — Тебя обучал я, не так ли? Дин издает нечто, отдаленно напоминающее смешок. — Ладно-ладно. Я лучший, блин, механик в нижних уровнях. Счастлив? Мимолетная улыбка, а потом Бобби вновь серьезен. — Эллен Харвелл не дура. Если она готова рисковать всем дерьмом, что ты можешь там устроить, значит, у нее есть причины. Больше он ничего не говорит, но это и не нужно. Бобби знает, что здесь сокрыто что-то еще. Дин видит это. Тем не менее, он колеблется, прежде чем рискнуть. — Что, если, — начинает он и замолкает. — Ну, что, если отец... если в этом что-то было? Я не говорю, что он был прав, выйдя наружу. Но просто. Что-то. Бобби смотрит на него, вздыхает, и на секунду в нем отражается вся тяжесть прожитых лет. Затем его лицо застывает. — Я этого не слышал. Дин пытается проигнорировать ноющее чувство внутри. Разочарование. — Ничего не было, — говорит он, выдерживая оценивающий взгляд Бобби. — Хорошо, — говорит Бобби и направляет кресло к выходу. Но перед дверью останавливается. — Я не хочу потерять такого механика как ты, парень. Но я обучил достаточно балбесов. Главное, не потерять тебя по-настоящему. — Жесткий взгляд сменился на печальный. — Не делай глупостей. Дин открывает рот, чтобы запротестовать, ведь он еще не принял решение и Бобби не нужно говорить так, будто он уже уходит, но дверь за ним уже закрылась. Дин опирается локтями на стол, опускает голову на руки и замирает в этой позе. Он сидит так около получаса, почти жалея, что не отправился выпить с остальными. Может, он сейчас не лучший кандидат для приятной компании, но алкоголю бы это не помешало. И тут он слышит треск рации. А он уже и забыл, что она включена. Шипение белого шума, а потом голос: — Здравствуй? У Дина уходит секунда, чтобы прийти в себя и осознать, что происходит. — Кас? — наконец произносит он. — Кастиэль, это ты? — Да. В голосе парня облегчение, что странно. Если он использует приватную частоту без уважительных причин, то прослушивающий ее незнакомец должен быть последним, чего он хочет. А если он просто отшельник, то почему хочет с кем-то поговорить? Противоречие, не так ли? Может, он прятался так долго, что разговор с голосом, обладателя которого он не знает, проще, чем встреча наяву? Должно быть так. Это единственное имеет смысл. Но Дин помнит его странные комментарии в тот день и не может избавиться от подозрений. Он прочищает горло. — Итак, почему ты заговорил со мной той ночью? Я думал, Ай-Ти более строги к валяющим дурака во время смены. Секунду Кас ничего не говорит, а потом: — Ты задаешь много вопросов. Дин этого ожидал. В последние дни прямых ответов кот наплакал. Он уже начинает привыкать. — Да, ну. У меня действительно много вопросов. — Почему? Звучит как простое любопытство, без малейшего осуждения, и может поэтому Дин впервые не испытывает тревоги или настороженности, хотя разум вопит, что должен. Или, может, он просто чертовски устал все скрывать. Вообще от всего устал. Как бы там ни было, он склоняется над рацией, вздыхает и говорит: — Ты когда-нибудь задавался вопросом, — он колеблется, пытаясь придумать способ сказать так, чтобы не походило на явный мятеж. Правдоподобное отрицание. — Это все, что есть? Пауза, затем: — Иногда. Кас говорит медленно, с опаской. Как и должен. Это поразительное признание, сделанное совершенно незнакомому человеку. Ведь Дин мог быть из службы охраны. Эй, может и будет, если согласится с планом Эллен. И он бы доложил об этом, если бы был. От этой мысли пробегает дрожь. Но слушая, как кто-то еще признается в сомнениях (признается, не потребовав ничего от него), он испытывает совершенно неожиданное облегчение. И что-то внутри него ломается. — У моего отца были вопросы, — признается он. — Думаю, были и ответы. Три дня назад его отправили на чистку, и теперь я никогда не узнаю. — Он ударяет ладонью по столешнице и пораженно замирает. Дин сам не ожидал услышать в своем голосе такое ожесточение. — Ты злишься на него, — говорит Кас. Это не вопрос. — Ну, нет, — произносит Дин, но на самом деле, да, и это больше, чем он осмеливался признавать до сих пор. Он злится на отца не из-за его смерти. Это было бы эгоистично. — Ему следовало сказать мне, — через секунду шепчет он. — Следовало мне довериться. — И теперь тебе нужно знать, был ли он прав. Да. Дин не знает точно, что именно хочет доказать — себе, бункеру, отцу, кому угодно — но знает, что сделает это. Попытается, по крайней мере. Бобби был прав, считая, что Дин принял решение. Он принял его в ту же проклятую секунду, когда отец вышел из шлюза. — Именно, — говорит он, мрачно усмехаясь. — Посоветуешь что-нибудь для начала поисков? Дин слышит вздох, представляет, как Кас мнется. Но когда тот вновь заговаривает, его голос тверд — будто Кас тоже принял решение. — Я не знаю, что думал твой отец. Что, по его мнению, есть снаружи. Я никогда там не был. Но могу сказать одно. — Да? Давай. — Я не на Двадцать Первом уровне, — Кас делает паузу. — Я в Двадцать Первом бункере. Дин изумленно смотрит на рацию. — Хорош придуриваться. Это невозможно. Все знают, что есть только один... Но тут на другом конце линии раздаются приглушенные голоса, а потом все замолкает. Остается лишь треск мертвого воздуха.

***

— Доброе утро, брат. Это тебе. Дин высовывает голову из-под панели генератора, где работал (вернее, прятался от Бобби, так как проку от него весь день было как от стеклянного молотка) и видит Бенни, протягивающего ему лист бумаги. Не крошечный обрывок, который обычно используют для отправки сообщений, а целый лист. Вероятно стоит, как полный рабочий день. Подобное не часто увидишь внизу, и этого оказывается достаточно, чтобы отвлечь Дина от бесконечной вереницы мыслей. «Завтра встречаюсь с Миллс на Сто Двадцатом, — читает он. — Будь там, если согласен. В.Х». Бенни все еще смотрит на него, приподняв бровь. Но Дин не собирается делиться. Вчера он был на грани того, чтобы наконец начать откровенничать, ведь все равно придется рассказать всем в Механике, что скоро он уйдет наверх. Но после откровения Каса (потому что вот на что это было похоже, хотя Дин знает, что должен забыть об этом как о дурацкой шутке или подстрекающей лжи) он точно не знает, что теперь искать. Еще один бункер. Идея настолько безумна, что не получается воспринимать ее всерьез. Он знает, всегда знал, что люди здесь — последние люди на Земле. Там больше никого нет. Вот только он не может отбросить эту мысль. И теперь с опаской относится к разговорам, будто ему признались в чем-то, что он еще до конца не понимает. Поэтому он просто обыскивает карманы комбинезона в поисках карандаша, и быстро набрасывает ответ под аккуратным почерком Хенриксена. — Курьер еще здесь? — спрашивает он. — Конечно, — Бенни лениво кивает на ведущий к лестнице коридор. — Мне подменить тебя? — Спасибо, — Дин выныривает из-под панели, вытирая руки о комбинезон. Затем ему приходит в голову мысль: — Эй, у тебя есть запасная нагревательная лента? — Конечно, забирай, — но потом Бенни озадаченно смотрит на панель. — Для чего она тебе здесь? — Э-э, не здесь. Для кое-чего другого. Бенни кивает в сторону мастерской Бобби. — Очередная халтура? — Да, что-то вроде того. Прежде чем передать ответ, Дин подходит к рабочему месту Бенни и отрезает кусок ленты длиной с предплечье. Остается надеяться, что Сэму этого хватит. Тут его взгляд падает на множество лент, лежащих в углу для бракованных запчастей. Он вспоминает, как за последнюю пару дней слышал от коллег, что она буквально распадается. Сегодня утром им доставили новую, и с тех пор не было никаких жалоб. Половина дерьмовой партии все еще валяется в открытом, немаркированном ящике. Снабжение даже не потрудилось пометить содержимое. Эй, это же не повредит. Чем больше у них будет данных, тем лучше, так? По крайней мере, Дин на это надеется. Он выбирает другую полоску из кучи брака, отрывает клочок от послания Хенриксена и пишет пояснение Сэму. Курьер, которого он находит под лестницей, оказывается тоненькой девушкой, на вид не старше четырнадцати. — Привет, ребенок, — говорит Дин. Она хмуро смотрит из-под встрепанной челки. — Крисси. — Конечно, — он отдает записку. — Нужно, чтобы ты отнесла это в оф... шерифу Хенриксену. Поняла? — Да, — она быстро забирает листок. — А это, — Дин протягивает пакет с лентами. — Это для Сэма Винчестера в Ай-Ти. Только для него, понимаешь? Я хочу, чтобы ты отдала это прямо ему в руки. Не оставляй на проходной, не отдавай главе Ай-Ти, даже если она сама попросит об этом. Маленький курьер, Крисси, бросает на него недовольный взгляд. — У меня нет времени валять дурака, ожидая одного человека. — Он будет там. — Мой наставник надерет мне задницу, если не успею. Дин закатывает глаза и залезает в задний карман комбинезона. — Я в долгу не останусь. Возвращаясь вприпрыжку к лестнице, Крисси сияет улыбкой— в кармане спрятана половина дневного заработка Дина. — Одно удовольствие иметь с тобой дело, — кричит она, обернувшись, и Дин отвечает сердитым взглядом. Как только она отворачивается, он усмехается. Предприимчивый ребенок. Но вскоре улыбка угасает. Дин вздыхает, собирается с силами, мысленно готовясь к самому большому словесному разносу с тех пор, как был учеником, и идет в мастерскую Бобби.

***

Прежде чем вернуться к себе, Дин направляется к Лизе. Они редко виделись со дня «чистки, которой не было», и от этого ему не по себе, но было бы хуже, если бы он ошивался рядом, выплескивая весь негатив на нее или Бена. (Он так и не принес Бену помидор. Может, однажды он найдет время это исправить, но вряд ли. Эта идея кажется слишком нормальной для того, во что превратилась его жизнь.) Бобби не устроил ему выволочку, которую он ожидал, и утихомирил остальных, так что веселых проводов, обычного дела, когда кто-то покидает Механику, не говоря уже об уходе на верхние уровни, не было. Нет времени для прощальной выпивки, или кражи его одежды, или запихивания чужой вонючей ему в шкафчик. Бенни, прежде чем уйти с работы, отвел его в сторону и серьезно сказал что-то о том, что у него всегда будет место, куда вернуться. Эхо того, что чуть раньше сказал ему Бобби, и Дин, не зная как ответить, просто пробормотал слова благодарности и ушел. И теперь он чувствует себя странно. Легко и невесомо, будто его внутренности вычерпали, и он еще не знает, чем их заменить. Он стучит в дверь Лизы и ждет, когда она откроет. — Дин! — сияя, восклицает она. Ее яркая улыбка немного тускнеет, потому что он все еще в своем рабочем комбинезоне, испачканном маслом. — Видимо, ты не останешься? — Я не могу, — говорит он, избегая ее взгляда. — Я должен... — он прерывается и поднимает голову, смотря ей в глаза. У него куча проблем, но это не повод вести себя с Лизой как козел. — Помнишь, когда я ходил наверх? — снова начинает он. Лиза кивает. — Трудно забыть, — она протягивает руку, словно хочет коснуться его плеча, но потом передумывает и скрещивает руки на груди. — Я разговаривал с Эллен, — продолжает он. — Она... черт, прости. Я уже должен был тебе рассказать. Она предложила мне работу, и я согласился. Лиза слегка хмурится, скорее от недоумения, чем от гнева. Дин не знает, действительно ли ожидал злости. Если подумать, он вообще ничего не ждал. В последние дни он почти не думал об окружающих людях. Может, он заслуживает взбучки хотя бы за то, что замкнулся в себе, варясь в собственных страхах, и забыл, что остальным тоже может быть непросто. Но потом Лиза вновь улыбается. — Это здорово. Я так рада за тебя. С чего ты решил, что не буду? Дин выдавливает улыбку. — Да. Да, наверное, так и есть. — И когда начинаешь? — Э, — он мрачнеет, переступая с ноги на ногу. — В том-то и дело. Уже через пару дней. Мне нужно уйти... э-э, завтра, по правде говоря. — Значит, не останешься, — по ее радостному лицу пробегает легкая тень, но гнева все еще нет. Черт знает, почему, но Дин слегка разочарован. Лиза спокойно смотрит на него, будто понимает, что все намного сложнее, чем он говорит, а затем приподнимается на цыпочках и целует его в щеку. — Оставайся на связи. И, Дин, будь осторожен. — Ты же меня знаешь, — усмехается он, вот только улыбка не достигает глаз. Лиза не отвечает. Пройдя полкоридора, он оборачивается и видит, что она все еще смотрит на него. На ее лице тревога.

***

Дин принимает душ и после недолгих колебаний сворачивает рабочий комбинезон и прячет на дно мешка. Странно думать о том, что послезавтра он сменит синий цвет Механики на бежевый офиса шерифа. Смахивает на предательство. Черт, может, это поможет ему вписаться. Похоже, в эти дни истина не в почете. У него не так уж много вещей. Одежда, рация, пара сувениров, спрятанных на дно ящика стола — он не открывал его с тех пор, как Сэм стал учеником в Ай-Ти. Так что собирается он быстро. Дин заползает под одеяло, чтобы подремать, но обнаруживает, что не может уютно устроиться. Он беспрестанно ворочается и прислушивается к шагам других людей за дверью. Наверное, лучше было остаться у Лизы или перед сном выпить с ребятами. Около четырех утра Дин отказывается от попыток заснуть. В жилых коридорах тихо, но приглушенный гул и стук машин Механики никогда не затихает. Это постоянный фон жизни Дина, то, благодаря чему он чувствует себя дома. И во многом именно из-за его отсутствия он плохо спит вне глубины. Ему придется привыкнуть. Или не спать вообще. Это может оказаться более вероятным вариантом. Он уже готов закрыть за собой дверь, когда внезапно замирает. Завтра вечером он, скорее всего, будет на пути наверх и переночует с Хенриксеном. Не получится включить рацию и поговорить с, может, безумным, может, из альтернативного мира, голосом. Он должен рассказать Касу. О том, что решил. Что, возможно, лишь возможно, он ему верит. Дин садится на кровать, включает рацию и переключается на их канал. Слушает знакомое шипение. Замирает, когда в коридоре раздаются шаги, направляющиеся в его сторону, и сидит молча, сосредоточившись на звуке своего дыхания, пока они не проходят мимо. Боясь, что его услышат полуспящие соседи, он ведет себя как преступник, задумавший что-то незаконное. Преступник или мятежник. Или отец. Дин сглатывает и наконец шепчет в рацию: — Эй, Кас? Ты там? Секунда, а затем: — О-хо, кто это у нас здесь? — произносит голос, точно не принадлежащий Касу. Дин бьет по кнопке выключения и отбрасывает рацию, будто она его укусила. Сердце бешено стучит. Он обнаруживает, что смотрит на дверь, ожидая, как в болезненном кошмаре, сапогов, появляющихся в линии света под дверью, кулаков, бьющих по ней, и фигур в спецодежде, врывающихся внутрь, чтобы схватить его, как маму. Они не приходят. Справившись с дыханием, Дин встает и берет мешок. Он долго смотрит на рацию, но потом поднимает ее, укладывает к остальным вещам и выходит за дверь.

***

Когда Дин добирается до Сто Двадцатого, Хенриксен и Джоди сидят в ее офисе. Насколько Дин может разглядеть через крошечное окошко, они что-то бурно обсуждают над почти пустыми кружками кофе. Автоматически он садится снаружи, готовясь ждать, пока они не закончат, но женщина в оранжевой форме охранника пропускает его внутрь. Джоди и Хенриксен поднимают взгляд на открывшуюся дверь и резко замолкают. Джоди улыбается ему. Хенриксен кивает и говорит: «Винчестер». Не враждебно, но и без приязни, и кивает на свободный стул. Дин садится. Джоди наливает в кружку оставшийся кофе и пододвигает к нему. Дин тянется к ней и обнаруживает, что непроизвольно сжал пальцы в кулак. Даже после подъема ему кажется, будто он буквально вибрирует от напряжения, и Дин боится, что они смогут это заметить, если присмотрятся. Ситуацию только ухудшает понимание, что он прервал беседу, в которую его не собирались посвящать.. Он обхватывает кружку ладонями и заставляет себя расслабиться. Ну и что, если они говорили о нем? Это ведь не значит, что кто-то подслушал его ночные сеансы с Касом. Не значит, что они знают. Тот, кому принадлежал другой голос, не доложил охране. Это говорит о том, что Кас замешан в чем-то незаконном, следовательно, он и все, кто с ним работает, не получат никакой выгоды от привлечения властей. Или же он говорит правду — там действительно есть еще один бункер. От этой мысли голова идет кругом, но, по крайней мере, его не арестуют и не отправят на чистку. И ему нужно привыкнуть к тому, что о нем говорят. Мэр всучила Хенриксену в заместители странного гражданского, так что наверняка тот просто жаловался. Нужно перестать быть таким параноиком. Дин делает все возможное, чтобы не отставать от разговора. По большей части темы стандартны: инциденты, время патрулирования, возможность найма еще нескольких человек в помощь ребятам Джоди. Похоже, они ожидают всплеска беспорядков, особенно учитывая, что приближаются выборы мэра и никто не уверен, собирается ли Эллен выдвигаться на новый срок. Конфликты между уровнями и секциями — обычное дело. Кому-то всегда кажется, что их обувают или кто-то другой получает сверх того, что заслуживает. Но сейчас больше возмущений, чем обычно, больше, чем было с тех пор, как выбрали Эллен. Также возросла активность на черном рынке. Пропавшие поставки Снабжения через неделю были найдены выгодно проданными другим уровням. И отследить преступников все не удавалось. Похоже, ни Хенриксен, ни Джоди не ждут никаких предложений от Дина. И это понятно. Будь он еще хоть немного зеленее, они бы разместили его в гидропонике, а не в офисе, но Дин не может держать рот на замке, когда они не видят очевидного решения. — Они используют незаконные радиочастоты, — замечает он. — Их нужно прослушивать. Настройте станцию. Хенриксен скептически изгибает бровь. — И кто этим займется? У нас нет никого с таким опытом, — тут до него доходит, и он чуть склоняет голову. — Или не было раньше. Дин ловит обнадеживающий взгляд Джоди, а Хенриксен продолжает: — Думаешь, сможешь сделать что-то подобное? — Черт, наверное. Ты же не думаешь, что я сжег все мосты в Механике. Покажи, что у тебя есть, и я уверен, что Бобби справится с остальным. Хенриксен не улыбается (честно говоря, Дин никогда не видел его улыбки. Может, случая не представилось, а может, нужные мышцы атрофировались), но смотрит на Дина с чем-то, смахивающим на уважение — Да, — говорит он. — Может, я найду тебе применение. — Вау. Спасибо за поддержку, — ворчит Дин, но откидывается на спинку стула, чувствуя, что, возможно, он не так плохо подготовлен для этой работы, как думал. Однако, ему слегка не по себе от своего предложения — это возможность прослушивать частные переговоры в бункере и перестать бояться, что засекут его. Дин решает не думать об этом.

***

Встреча заканчивается к обеду. Перекусив, Дин и Хенриксен прощаются с Джо и начинают подниматься наверх. Достаточно скоро они достигают Семидесятого. Цвета комбинезонов окружающих сменяются от грязно-зеленого средних уровней, до желтого Снабжения и белого Ай-Ти. На этот раз, не настолько погруженный в себя, Дин обращает внимание на окружающий мир. На, то как по мере приближения к уровням Ай-Ти меняется ощущение бункера, как он становится чище и упорядоченней. На лестнице меньше граффити, в коридорах — добродушного гомона. На лестничных клетках почти нет прилавков, вокруг бегает меньше детей, собак и кошек. Множество людей узнают их или, по крайней мере, узнают Хенриксена, потому что их взгляды, похоже, соскальзывают с Дина, как будто он чертово жирное пятно. Многие почтительно кивают, произнося «Добрый день, Шериф». Никто не шутит, не вовлекает в разговор, и вряд ли кто-то улыбается. Дин хочет думать, что не замечал всего этого в первый раз из-за тумана от горя. Или же дело в простом прагматизме — теперь он будет здесь жить, а раньше был просто прохожим. Ему нелегко. Раньше он тревожился лишь об одном. Теперь же это целый калейдоскоп. Любое незнакомое лицо может что-то скрывать. Любой взгляд вызывает тревогу. С каждым пролетом становится ясно, что Дин сюда не впишется, несмотря на поддержку Эллен. Даже если будет контролировать себя все гребаное время. Чем выше они поднимаются, тем сложнее бороться с инстинктом поджать хвост и убежать в глубину. Если бы не возникающее при мыслях о побеге видение падающего отца, он бы уже давно это сделал. Он все еще не в настроении болтать. Но нельзя демонстрировать обеспокоенность, иначе Хенриксен начнет что-то подозревать. Если Дин будет думать о чужом голосе в рации, о том, кто они и что все это значит, то не сможет скрыть эмоции. Его невозмутимая маска хороша, но не настолько. Так что, в конце концов он спрашивает единственное, что приходит в голову и что он хочет узнать у Хенриксена. — Каким он был? Отец? В конце, я имею в виду. Мгновение Хенриксен ничего не говорит. Дин уже начинает думать, что не получит ответа, успокаивая себя тем, что последующая неловкая тишина спишет все странности в его поведении. Но потом Хенриксен вздыхает и отвечает: — Что б меня, если я знаю. Дин внимательно смотрит на его скривившееся лицо. Тот отцепляет флягу от мешка Дина, делает глоток, и убирает ее на место. В этом поступке нет ничего необычного — стандартная практика при подъеме, спасающая от необходимости стаскивать с плеч тяжелый мешок каждый раз, когда хочется попить, но непринужденность жеста удивляет. В хорошем смысле. Приятное подтверждение, что они все-таки одна команда. — Твой старик никогда не был общительным типом, — говорит Хенриксен. На лице Дина появляется слабая горькая улыбка. — А то я не знаю. — Все наверху жалеют, что он никому ничего не говорил. Он был популярен. Мы бы помогли ему. Но он не просил. Просто... сдался сам. Он часто допоздна оставался в офисе. Понятия не имею, что он изучал. Ай-Ти все забрали, как только он заявил, что хочет выйти на поверхность. Снова Ай-Ти. — Эллен говорила. — Дин хмурится. — Что они думали найти? Но тот, похоже, не слышит вопроса.. — Не кори себя за то, что он не разговаривал с тобой. Он не говорил ни с кем из нас. Он говорил с Сэмом, думает Дин, но вслух лишь произносит: — Да. Да, знаю. Хенриксен бросает на него понимающий взгляд, но лишь поправляет мешок и кивает головой в сторону следующего лестничного пролета. — Идем, — говорит он. — Надо пошевеливаться. К ночи дойдем до Двадцатого. А утром быстро поднимемся наверх. Двадцатый. Ай-Ти. Сэм. Дин поднимает взгляд, ухмыляется и увеличивает темп, обгоняя Хенриксена. — Что ты там говорил насчет пошевеливаться? Тот закатывает глаза, но тут же ускоряется. Они продолжают подниматься.

***

Дин не узнает женщину на ресепшене. Это не удивительно, он вряд ли знает здесь кого-то, кроме Сэма и Джесс, но все равно чувствует разочарование и всматривается в коридор, надеясь заметить волосатого гиганта. Сейчас ему бы не помешало знакомое лицо. В отличие от других секций, Ай-Ти отделен от лестницы ограждением. Никто не входит и не выходит без разрешения, что кажется немного лишним. Это ведь просто куча умников, сидящих за компьютерами, верно? Никто в бункере даже не понимает, как работают эти проклятые штуковины. Так что, если начнутся неприятности, их все равно не будут грабить, как Снабжение или Механику. Тем не менее, он и Хенриксен вынуждены ждать, пока их документы не просканируют. Дин все еще числится механиком, и женщина бросает на него хмурый взгляд, но все равно пропускает. Потом им показывают, где устроиться, и дают поесть. Дин слышит откуда-то звуки столовой. Они есть на каждом уровне, чтобы работники могли быстро перекусить во время перерыва. Но их не приглашают поесть с остальными. Вместо этого один унылый ученик приносит им еду в какой-то конференц-зал со стеклянными стенами. Дин чувствует себя в нем курицей на прилавке. Несколько раз он ловит взгляд женщины на ресепшене, смотрящей на них и разговаривающей по рации. Сменивший ее в конце смены парень делает тоже самое. Возможно, это ничего не значит. Будь работа Дина такой же скучной, он бы тоже пялился на любого пришедшего незнакомца.Тем не менее, пристальные взгляды нервируют, и он ерзает на стуле. Наконец, Дин встречает взгляд парня и смотрит до тех пор, пока тот не отворачивается. До сих пор никаких признаков Сэмми. Дин замечает белокурую голову, возможно, принадлежащую Джесс, но та исчезает прежде, чем он успевает понять, действительно ли это она. Он вытягивает шею, смотря на дверь, за которой она исчезла, но угол обзора неудачный. Он лишь видит, что у всех остальных офисов на той стороне такие же прозрачные стены. Работая здесь, наверняка чувствуешь себя как под микроскопом. Интересно, как Сэм с этим справляется. Дин все еще думает о брате, когда входит крошечная брюнетка в белом комбинезоне и протягивает руку Хенриксену. Она кажется ровесницей Дина, поэтому, когда Хенриксен называет ее главой секции, Дин удивленно моргает. Она неприветливо улыбается ему. — Проблемы? — Э, нет. Просто... ожидал кого-то постарше. — Самый молодой глава Ай-Ти. Я великолепна, — в ее улыбке нет ничего дружелюбного. Дин догадывается, что это, должно быть, Руби. Судя по выражению Джесс той ночью, она не пользуется популярностью. — Вы можете остаться на ночь здесь, — продолжает она. — Я попрошу кого-нибудь показать вам комнату. Хенриксен благодарит ее, и она уже направляется к выходу, когда Дин спрашивает: — Просто интересно... Вы не знаете, мой брат здесь? Он ученик, почти закончивший обучение. Сэм. Сэм Винчестер. Руби поднимает бровь. — Конечно, я его знаю. Он занят. Вот и все. Она поворачивается на каблуках и выходит за дверь.

***

Они проводят ночь на койках, наверняка спроектированных с мыслями о боли в спине и бессоннице. В пять утра их поднимает стуком в дверь просто бесчеловечно жизнерадостная рыжая девушка. — Ребят, хотите поесть перед дорогой? — спрашивает она, когда они выходят в коридор. Дин открывает рот, чтобы согласиться, но Хенриксен перебивает его: — Мы уже уходим. Благодарю. Рыжая пожимает плечами. — Как хотите. Она кажется более отзывчивой, чем Руби (не то чтобы это было сложно), поэтому Дин рискует спросить: — Ты знаешь моего брата? Сэма? — Конечно. — Она останавливается перед дверью в другой конференц-зал, расположенный прямо перед выходом. Это одна из немногих комнат без стеклянных стен. — Ты Дин, верно? Он удивленно смотрит на нее. — Он рассказывал обо мне? — Конечно! — восклицает она, будто это само собой разумеется, и кивает на дверь. — Он там, с начальством. — Она слегка морщится на последнем слове, и у Дина появляется дурное предчувствие. Звучит так, будто офис Руби лучше всеми силами избегать. Он надеется, что у Сэма все в порядке. Он открывает дверь и видит брата. Тот выглядит усталым, под глазами тени, но улыбка, с которой Сэм поворачивается к ним, искренняя. — Я не был уверен, что ты придешь, — говорит он. — А по тебе и не скажешь, — не удерживается Дин. — Где ты был прошлой ночью? — Я не знал, что ты здесь, — говорит Сэм с этим своим фирменным взглядом — что-то среднее между раздражением и щенячьими глазками — означающим, что он готов успокаивать Дина, но не слишком долго. Он понижает голос, косясь на Руби: — Я работал, и никто мне не сказал. Прости. Звучит искренне, и Дин чувствует себя мудаком. Однако он отбрасывает эту мысль, меняя тему: — Ты получил мою... Сэм предостерегающе смотрит. Знакомый взгляд. Когда они были детьми, это означало «тсс, тревога, здесь взрослый», и даже теперь Дин тут же замолкает. Он заканчивает вопрос выразительным взглядом, и Сэм кивает. — Сэм? — это голос Руби. Сэм тут же поворачивается и после ее кивка направляется к ней. Она не удосуживается поприветствовать Дина или даже Хенриксена и просто продолжает заниматься своими делами. Когда Сэм возвращается, в руках у него полная фляга. Он протягивает ее Дину — Я буду на связи, — тихо говорит он, быстро скосив взгляд на Руби. — Мне кажется, я на что-то наткнулся. И, Дин, — он колеблется. — Будь осторожен.

***

Они на Шестнадцатом, когда Дин замечает, что Хенриксен отстает. Это странно, ведь тот сам задавал темп. Может, это просто был способ продемонстрировать свою крутость, но Дин так не думает. Да, Хенриксен кажется жестким, но позерства в нем нет. Как и дерьма. Но это не значит, что Дин будет с ним миндальничать. Он оборачивается, ухмыляясь: — Чувак, не отставай. Я знал, что жизнь наверху — не пыльная работенка, но все же. Это стыдно. — Заткнись, Винчестер, — отвечают ему. Хенриксен выглядит удивленно, и Дин понимает, что это рефлекс. Вероятно, тот раз сто произносил эти слова... просто не Дину. Лицо Хенриксена каменеет, и он резко меняет тему: — Подожди секунду. Дай еще немного воды. Дин хмурится. Фляга на его мешке, из которой пил Хенриксен, уже наполовину пуста. И не потому, что они быстро поднимались. Предполагалось, что последний отрезок пути будет самым легким и они достигнут верха в течение часа. — Может, лучше так не налегать? — спрашивает Дин. — Если продолжишь в том же духе, придется наполнять ее на Десятом. Хенриксен показывает ему средний палец и снова начинает подниматься. На Четырнадцатом он замедляется, тяжело дыша, взмахивает рукой, прося Дина подождать, пока он не переведет дыхание, и кривится. — Должно быть, подхватил что-то, — хрипит он. — Этого еще не хватало в придаток к куче неприятностей и зеленому юнцу в качестве заместителя. Дин закатывает глаза, но не обижается. Такое поведение ему хорошо знакомо. Ты начинаешь огрызаться, потому что не хочешь признаваться, что тебе плохо. Он сам так поступал в детстве, когда болел, а отец был слишком занят, чтобы это заметить. Поэтому он наезжал на Сэмми, чтобы отец продолжал не замечать. Это рефлекс. Они делают перерыв на Одиннадцатом, отставая от графика. Хенриксен осушает флягу и ворчит о дерьме, что ждет его наверху. Дин не спрашивает, нужна ли ему помощь. Он знает, что тот скажет, и думает, что сам ответил бы так же. Но когда они ускоряют подъем, Хенриксену становится хуже. Они еще даже не достигли Десятого, когда Дин слышит свое имя, произнесенное еле узнаваемым голосом Хенриксена. Тот шатается, повиснув на перилах. Лицо посерело и покрылось пленкой пота. Он манит Дина. — Дай воды, — голос хрипит и срывается, будто горло полно толченого стекла. Дин молча протягивает флягу. Смотрит, как Хенриксен пьет, потом начинает кашлять, пьет вновь и снова кашляет, и, черт, это кровь на лестнице, скользкая и ярко-красная, стекающая между пальцев Хенриксена и размазывающаяся по подбородку. Фляга выскальзывает из дрожащих пальцев и падает на лестницу. На мгновение на его лице проступает паника. Затем он берет себя в руки и поворачивается к Дину, рявкая: — Какого хрена ты просто стоишь и смотришь? В тот же миг Дин говорит: — Снимай мешок. Он отбрасывает свой, подхватывает Хенриксена, закидывая его руку себе на плечо, и практически тащит на себе к ближайшей лестничной площадке, постоянно оглядываясь по сторонам в поисках того, кто сможет им помочь. Дойдя до места, он помогает ему сесть. Лестница не должна быть пустой. Уже не гребаное раннее утро. Кто-то должен проходить мимо, по дороге на работу, завтрак или что-то в этом роде. Блядь. Никто не показывается. Дин сбегает вниз, хватает флягу с мешка Хенриксена и приносит ему. Пальцы Хенриксена дрожат. Он чуть не роняет флягу, и Дин ставит ее рядом с ним, чтобы смог легко дотянуться. — Я найду врача, — говорит он. — Оставайся здесь. Хенриксен кривится. — Не обещаю. — Тоже мне, умник, — говорит Дин, надеясь, что звучит не так испуганно, как он себя чувствует, поворачивается и бежит. Он достигает Десятого и сгибается, упираясь руками в колени и пытаясь справиться с дыханием. Ближайший человек к лестнице — подросток в форме курьера, наполняющий флягу, и Дин машет рукой, подзывая его. Курьеры всю жизнь поднимаются и спускаются по лестнице — у каждого в голове практически вся схема бункера. — Врач, — умудряется выдавить Дин, когда подросток приближается. — Где ближайший врач? — Доктор Трен работает на этом уровне, — отвечает тот. — Но не знаю, рядом ли она, — он пожимает плечами. Дин прожигает его взглядом, способным расплавить сталь. — Так почему ты еще здесь? — спрашивает он. Курьер неуверенно замирает, пока Дин не толкает его. — Это чертов шериф. Ему плохо. Пара пролетов вниз, не доходя до Одиннадцатого. Иди, — затем хватает его за плечо. — Дай сюда, — и вырывает из рук флягу. Курьер выглядит не очень довольным, но срывается на бег, скрываясь в коридоре. Дин начинает спускаться обратно. Лестница больше не пуста. За пятнадцать минут или около того, пока Дина не было, вокруг лежащего Хенриксена собралась небольшая группа людей. Дин проталкивается вперед, держа перед собой полную флягу. Но когда он приближается, присевший рядом с Хенриксеном парень встает, ловит взгляд Дина и печально качает головой. Сердце Дина замирает. Он отбрасывает флягу и опускается на колени. Дыхание застревает в горле, и вовсе не из-за того, что только что пробежал десять пролетов так быстро, как только могли нести ноги. Его руки дрожат, когда он пытается нащупать пульс. Он не может его найти. — Эй, — произносит он, — Эй, — голос срывается. Он не знает, протест это или мольба. — Чувак, ты должен очнуться. У тебя есть новичок, которого нужно третировать, помнишь? Хенриксен, ну же. Но Хенриксен мертв. Кровь окрашивает перед комбинезона и капает на пол.

***

Доктор Трен, это маленькая женщина лет сорока с проницательным взглядом и серьезным лицом. Она не тратит слов попусту, и Дин более чем благодарен за это. Он расхаживает взад и вперед на другом конце комнаты, пока она проводит вскрытие. Тишина нарушается лишь шагами Дина и редкими тихими просьбами ученику передать какой-то инструмент. Эллен тоже здесь. Она молча сидит в углу, на ее лице больше морщин, чем тогда, когда Дин видел ее в последний раз. Несмотря на то, что тишина в комнате практически осязаема, Дин не может заткнуть свой мозг. Это постоянный повтор — кровь на лестнице, парень качает головой, безжизненное тело Хенриксена — и он не может не сканировать память в поисках того, что мог сделать иначе. И, это эгоистично, но он боится того, что будет дальше. Он не знал Хенриксена достаточно хорошо, чтобы считать союзником, но парень не был... не был полным мудаком. Он не имел ничего против Дина, как могли другие, и не пытался откреститься от того, что был близким сослуживцем отца, как ожидал Дин. Хенриксен и Кас. Дину кажется, будто он потерял двух, ну, может не друзей, но двух человек, которым мог бы довериться. И кое-что еще. Подозрение, которое он хотел бы проигнорировать и из-за которого боится того момента, когда доктор Трен обернется и объявит вердикт. Потому что прошлой ночью с Хенриксеном все было прекрасно. До того, как они остановились в Ай-Ти. Дин никогда не видел, чтобы кто-то так быстро и сильно заболевал. Конечно, доктор Трен выбирает именно этот момент, чтобы сказать: — Мы закончили. Эллен встает со своего места, пристально смотря в глаза врача. — Причина смерти? — Трудно доказать окончательно, — говорит Трен. — Нужно провести несколько тестов, и даже они могут не дать окончательных ответов. Но без других случаев заболевания и без предшествующего плохого самочувствия, — на секунду она замолкает. Ее лицо очень серьезно. — Я не думаю, что он был болен, мэр. По моему мнению, шериф Хенриксен был отравлен. Эллен закрывает глаза. — Я не хочу в это верить, — говорит она. — Сейчас я не очень популярна, но зачем кому-то убивать Виктора... Дин не хочет прерывать ее. Блядь, проклятье, он не хочет рассказывать, о чем думает. Но если это правда, то это его вина. Все из-за него. Он не может промолчать. — Не думаю, что дело в нем, — перебивает он. — Не думаю, что это вообще касается должности шерифа. — Эллен открывает глаза, и они с доктором Трен поворачиваются к нему. Он продолжает: — Мы поднимались вместе вчера и сегодня утром. Вы знаете, что легче брать воду у того, кто идет рядом? Не нужно тянуться за спину или останавливаться, чтобы снять мешок? — Да, — медленно произносит Эллен, а потом на ее лице проступает понимание, тут же сменяющееся ужасом. — Ты думаешь?.. — Думаю, — говорит Дин. — Это Ай-Ти. Вчера Хенриксен был в порядке. Сегодня они дали мне флягу с водой. И, думаю, она предназначалась мне. — Ты можешь вспомнить, кто дал тебе воду? — спрашивает Эллен. Ее лицо потемнело. Дин знает, что этому должно быть объяснение, знает, что найдет его, как только сможет думать нормально, но его голова, сердце, желудок, все поймано в тиски «нет, нет, нет, этого не могло случиться», и он буквально выталкивает слова дрожащим голосом. — Да, — произносит он. Вина сдавливает горло. — Да, помню. Это был Сэм.