Чистый воздух

Кали просыпается рано. Вскоре бункер оживет — зашипят лифты, проходящие через ее уровень, послышится топот шагов в коридоре, голоса мужчин и женщин, идущих на смену или возвращающихся домой и даже не подозревающих, что их подслушивают. Чаще всего именно эти звуки ее будят. Но сегодня она просыпается от внезапной тревоги. Нервы натянуты как проволока, искрящаяся возбуждением в тишине. Это чувство ей хорошо знакомо. Не тишина перед битвой; не совсем. Предчувствие вылазки на вражескую территорию. Когда-то она была летчиком-истребителем. О, это совсем не похоже на старые рассказы. Никаких воздушных боев и смертельного риска. Она сидела в диспетчерской за много миль от битвы и в большинстве случаев в этом было больше математики, чем героизма. Раньше ее беспокоило, что война так далека от интуиции и инстинктов. Казалось нечестным оставаться так далеко от смертей, причиненных ее рукой, и неважно, как много на самом деле интерфейсов и аппаратуры разделяло ее указательный палец и сам взрыв. Теперь она была бы благодарна за возможность увидеть мир и воздействовать на него даже на таком расстоянии. Она веками спала под землей. И должна была остаться там навсегда. Если бы все пошло по плану Лучезарного, та криокамера стала бы ее могилой. Сотни других людей, теоретически предназначенных для работы в экстремальных ситуациях, все еще спят в холоде и никогда не проснутся. Их наличие необходимо для шоу и успокоения рабочих, уверенных, что однажды они все будут жить на поверхности. Они спят десятилетиями, периодически просыпаясь на шестимесячную смену по обслуживанию оборудования, наблюдению или работе в службе сервиса. Если бы они знали... Никто из этого бункера не выберется живым. Даже тот, кто все это создал. Тем не менее, люди так доверяют стазису. Как и она когда-то. Когда наступил конец, когда им сказали, что их пребывание вблизи бункеров было счастливым совпадением, когда уверили, что это для их же блага, она вошла в пасть земли вместе с остальными. Позволила уложить себя спать. И если бы не случайная встреча с дочерью Лучезарного на благотворительном вечере за два года до конца... Что ж. Кали сжимает губы, не желая думать об альтернативе. На такие ужины было принято вытаскивать нескольких «героев войны», и заслуги Кали делали ее подходящей кандидатурой. Она лишь несколько недель назад вернулась в Штаты и чувствовала себя потерянной среди блеска торжества, светских разговоров и грациозного кружения официантов. Как все было лживо под внешним лоском. Ей пришла мысль устроить сцену — раздавить в руке хрустальный бокал, чтобы осколки пропороли кожу, и взмахнуть окровавленной ладонью перед лицами гостей. И лишь понимание, что это станет концом ее карьеры, остановило ее. Вот тогда появилась Мэг. Девушка с острым взглядом и не менее острым языком. Ее поза казалась слишком свободна для гладкого черного коктейльного платья, которое она носила. (Когда-то у Кали тоже были такие платья — красные, изумрудно-зеленые, лазурные и темно-фиолетовые. Во время отпусков она носила их с туфлями на высоком каблуке и губной помадой ягодного цвета. Она танцевала. Пила. Трахалась. Ранними утрами спорила с незнакомцами о философии. Иногда, вдыхая холодный, дикий воздух ночного города, затевала драки. Она жила... но это было давно.) С ушей Мэг свисали капли брильянтов, но что-то в том, как она двигала головой, говорило, что их вес ей непривычен. Кали была рада компании. Мэг завладела ее вниманием, раскрывая лицемерие сладких речей (Сострадание к нуждающимся? Угадай, сколько патентов на вакцины принадлежит его компании?), обращая ее внимание на хитрые взгляды мужчин средних лет к подросткам-официантам. Она рассказывала сплетни, известные лишь близкому кругу, и в конце концов Кали подняла бровь и спросила: — Значит, ты знаешь этих людей достаточно хорошо, чтобы рассказать мне, кого они трахают. Но разве тебе не нужно быть среди них, вести дела или что-то в это роде? Улыбка Мэг сменилась болезненной гримасой. — Не важно, кого они трахают, — сказала она через мгновение. — В конце концов, они трахнут нас всех, — она сделала паузу. — Но все будет хорошо. Вот увидишь. Затем взяла полный бокал у проходившего мимо официанта и ушла. Кали пожала плечами, а потом забыла об этом. Пока не очнулась в криокамере, смотря на склонившееся над ней лицо Мэг. Та зажала ей рот и прошипела: — Проснись и пой. Но тихо, если хочешь жить. В ее глазах было отчаяние. Никакого «все будет хорошо». К тому времени она много чему научилась. Кали отбрасывает воспоминания. В конце концов, это не исправление. Лишь выяснение степени ущерба. Вот, что они здесь делают. Она без особых надежд щелкает кнопкой на рации. В динамике раздается ровное, бессловесное шипение, и Кали с отвращением отключает ее. Габриэль не связывался с ней после прерванного разговора, когда она только начала рассказывать о выходе. Возможно, он понял, о чем она хотела сказать. Возможно, нет. Кали говорит себе, что это не имеет большого значения. Он всего лишь один человек. Просто голос в эфире. Так много погибло, и не кажется, что прошли уже столетия. Это древняя история для людей Габриэля, для жителей всех остальных бункеров. Но для нее конец мира — всего лишь вчерашние новости. Судьба еще одного человека не должна иметь значения. Однако она все равно беспокоится. Возможно, размякла после долгого сна. Ее ум, мыслящий траекториями и радиусами поражений, был сбит с толку искренним смехом; внезапными едкими замечаниями, заставляющими смеяться вслух и удивляться посреди серьезных разговоров; оттенком грусти под сотней шуток. Это отвлекающие факторы, которые она не может себе позволить. Она теперь Древняя, существо мертвого мира. И не принадлежит нынешнему. В конце коридора тихо звенит лифт, и Кали подкрадывается к двери маленькой кладовой, служащей ей спальней. Прижимает одну руку к двери, другую заносит над ручкой и замирает, пока не узнает приближающиеся шаги. Мэг. — Пора вставать, — говорит та, входя в комнату. Кали поворачивается, чтобы натянуть свежий комбинезон, и кивает ей через плечо. Мэг закрывает дверь и опирается на нее бедром. В этой картине отчетливо не хватает сжатой между пальцами сигареты. Скорее всего, когда-то она курила — ее семья была достаточно богата, чтобы позволить себе использование нанотехнологий. — Не мандражируй так, — говорит она. — А то перенапряжешься. В ее сарказме чувствуется надрыв, которого не было в тот раз, когда они познакомились. Интересно, когда он появился впервые? Как давно она знает, что мотивы ее отца совсем не то, чем кажутся? Лучше не думать об этом. Мир, в котором они носили платья и пили шампанское, в котором она сражалась, сидя в подземном убежище, а Мэг в кондиционированном офисе помогала конструировать бункеры... этого мира давно нет. И нельзя отвлекаться на скорбь. Кали заканчивает одеваться. Они пьют в тишине горький кофе из термоса, и она изучает схему с нанесенными в прошлый раз пометками. Затем убирает в карман комбинезона. — Когда зазвучит сигнал тревоги, у нас останется сорок минут, — говорит Мэг. Они идут по коридору, смотря прямо перед собой и изображая полное безразличие. Кали выпрямляется в военной осанке — спина будто превращается в сталь, отражающуюся в ее глазах. Остается надеяться, этого хватит, чтобы проходящие мимо рабочие не приставали с вопросами. Она кивает, не глядя на Мэг. Боеголовка, которую она обезвредила (абсолютно противоестественный акт) и снарядила камерой, уже находится в пусковой шахте и готова к запуску. Комната управления системами оружия никогда не предназначалась для использования. Официально бункеры создали как убежища на случай внезапного нападения. И вооружение было включено в качестве меры предосторожности. Даже большинство архитекторов не знали, что внешней атаки не будет. Не с кем будет сражаться. В комнате всегда дежурят два человека — смена в ней считается дополнительным отдыхом. Через десять минут должен раздаться сигнал, сообщающий о проблеме с подачей воздуха. Они входят в лифт и начинают подниматься вверх. Кали слишком привыкла к неподвижности и теперь чувствует неприятную невесомость в желудке. По мере того, как они поднимаются, ей все больше не нравится это ощущение и хочется его стряхнуть. Будто она птица, вымазавшаяся в масле и напрягающая тяжелые, бесполезные крылья, чтобы взлететь. Лифт останавливается на одном из верхних уровней. Кали помнит его план, но никогда раньше не посещала уровни, отличающиеся от того, где хранились криокамеры или где она пряталась. Она пытается сопоставить изображение в голове с белым коридором перед ней, пока Мэг ведет ее к пустой раздевалке. Они вытаскивают из шкафчиков защитные костюмы и надевают их. Эту часть Кали знает хорошо. Она практиковалась — одна из немногих вещей, которые она могла сделать, скрываясь в своей кладовке. Пролетают минуты. Сейчас. Она сжимает и разжимает кулаки, наблюдая, как внутри шлема возникает, а потом рассеивается пар от дыхания. В коридоре раздается звук тревоги. Перед дверью нужной комнаты мигает оранжевый индикатор. Проблемы с воздухом — это тихая катастрофа, побуждающая создавать искусственный шум и купать все в огненном свете. Создавать соответствующей хаос. Двое рабочих в бежевых комбинезонах выбегают наружу, прижимая к носам и ртам кислородные маски. У одного до сих пор между большим и указательным пальцами свободной руки зажаты карты. Им нет нужды бежать, спотыкаясь, и судорожно вдыхать чистый воздух, ведь на самом деле никаких неисправностей нет, и, подумав, это легко можно заметить. Но паника делает свое дело, и когда их взгляды падают на Кали и Мэг в защитных костюмах, на их лицах проступает облегчение. Хорошо. Они слишком испуганы, чтобы потребовать документы или заглянуть внутрь шлемов и сверить их лица с базой данных. Мэг запирает за собой дверь, а Кали бросается к панели управления. Сигнал тревоги отключится, когда на часах Кали истекут тридцать восемь минут. Довольно длинный промежуток для работы с неисправностью подачи воздуха, но недостаточно, чтобы вызвать подозрения. Кали вытаскивает из комбинезона карту и вводит пароль с бумажки, которую Мэг положила на панель. Тридцать семь минут. Есть. На экране мерцает сообщение: «Доступ разрешен». — Ну и? — в плавной речи Мэг звучит тревога. — Не заставляй девушку ждать. Ты вошла? Кали отрывисто кивает, но потом вспоминает, что Мэг следит за коридором и не видит ее. — Сработало, — говорит она. Тридцать пять минут. Не сводя глаз с карты и своих расчетов, она вводит их в программу. Системе требуется пара минут, чтобы распознать боеголовку, и Кали стискивает руки до побелевших костяшек, пока не зажигает нужная лампочка. Учитывая сделанные ею корректировки, существовала возможность, что программа не увидит снаряд и не выпустит. Тридцать три минуты. Тридцать две. Сердце оглушительно стучит в ушах. Тридцать. Закончив ввод команд, Кали нажимает «Enter» и делает шаг назад, затаив дыхание. Это бессмысленно, но давно стало рефлексом — отступать от элементов управления оружием, будто только что подожгла запал. Она снимает перчатки и вытирает потные руки о комбинезон. Двадцать девять минут. Сообщение на экране — единственный признак, что все готово к запуску. Бункер огромен, и пусковые шахты расположены на другой стороне, за коридорами, комнатами и бетонными стенами. В поле она бы услышала, как снаряд вылетает из шахты. Но здесь вынуждена просто смотреть на монитор и ждать. Двадцать семь минут. Сверху раздается лязг, или ей кажется, что она его слышит на фоне воющей тревоги. Ведь они достаточно близко к поверхности. Интересно, услышит ли его Габриэль в своем Двадцать Первом бункере? Решит ли связаться с ней? Двадцать шесть минут. Экран справа от основного монитора оживает, и Кали переводит на него взгляд. Изображение с камеры, прикрепленной к боеголовке. Сначала это неразборчивые помехи, но постепенно картинка стабилизируется. Электронный глаз пролетает над пустошью. Однажды она участвовала в войне в пустыне на другой стороне света. Пейзаж похож, только более серый. И пустой. Там безжалостное солнце врезало тени в песок, а здесь все покрывает пыль. Нет ничего, по крайней мере, живого. Ничего. Да, этого следовало ожидать. В этом-то все и дело. Местность вокруг бункеров заполнена нанитами, нападающими на все живое. Они пожирают растительное волокно и мясо, мех и перья, никакой дискриминации. Малейшая прореха, позволяющая добраться до твоей кожи, и ты обречен. Когда организм умирает, скорость дезинтеграции замедляется, имитируя естественное разложение — убеждая жителей остальных бункеров, что поверхность ядовита. На самом деле это очень умно. Она вспоминает горькую ноту в голосе Мэг, когда та впервые объясняла систему. Ничто не кусает так больно, как разрушенное самоуважение. — Мы никогда не собирались проявлять бескорыстие в обращении с технологиями, — говорила она. — Это работает совсем не так. Если ты собираешься спасти мир, то лучшее все равно оставишь себе. Она объяснила, что нанониты не предназначались для уничтожения. Их создали для омоложения, излечения болезней, восстановления мертвых клеток. Конечно, они были доступны лишь тем, кто мог заплатить, но были безвредными. А затем одним безумцем овладела идея разрушения и восстановления. Уничтожить мир и воссоздать по своему плану. Рот Мэг исказился в безрадостной улыбке. — Я думала, что мы спасаем мир и нас ждут небеса. Вместо этого они придумали новый способ превратить его в прах. Двадцать три минуты. На экране все еще пустошь. А потом. Что-то на горизонте. Боеголовка приближается. Зелень. Сначала лишь намек на краю мертвой пустыни. Но по мере приближения камеры он увеличивается. Трава. Деревья. Жизнь. Кали медленно выдыхает и наклоняется к экрану. — Послушай, — произносит она. — Как мы и подозревали. Область поражения ограничена. Видимо, наниты после выполнения задачи были запрограммированы на отступление. За периметром есть жизнь. Там можно жить. — Наблюдай за дверью, — Мэг поворачивается, и Кали впервые видит ее без сардонической ухмылки или сведенных бровей. Она становится у двери, смотря в коридор через небольшое окно, чтобы Мэг смогла подойти к экрану. И слышит тихое посвистывание. — Выебите меня семеро, — говорит та. — Он был прав, — в ее тоне чуть ли не восхищение. Она делает паузу. — Или ошибался. Иногда я просто не знаю. Кали пожимает плечами, зная, что ответ от нее не требуется. Да и все равно у нее его нет. Ее разум парализован. Жизнь. А уничтожившие ее когда-то машины все еще выполняют программу. Внезапно Мэг отворачивается от экрана. Она открывает панель на стене, нажимает на кнопки, дергает рычаг, выполняя положенный порядок действий при исправлении подачи воздуха. Они должны следовать процедуре. Когда она закончит, датчики протестируют уровень кислорода и обнаружат, что все в порядке. Сигнал тревоги замолчит, и перестанет мигать оранжевый свет. Кали оборвет подключение к камере, и экран погаснет. Не останется никаких признаков того, что они здесь были. Но Мэг замирает, не закончив. Кали резко поворачивается к ней. — Что такое? — Это не должно было... Блядь. Твою мать. — Чего не должно было? Мэг поворачивается к ней. В ее взгляде отчаянье, но он тверд. — Убирайся отсюда. — Что происходит? Мэг выглядит так, как будто не собирается отвечать. Она мешкает, а потом паника на лице сменяется невозмутимой ухмылкой. С ноткой обреченности. — Сигнал тревоги. Несколько минут назад он дошел до главного диспетчерского пункта. Кто-то запускает тест удаленно. Им не понадобится много времени на выяснение, что никакой неисправности не было. Они расскажут отцу, а потом... — ее лицо искажается. — Финита ля комедия. Кали переводит взгляд с Мэг на экран. Нужно уходить. Но внезапно у нее просто не хватает сил оторвать взгляд от этого обещания жизни. Мэг пихает ее, выталкивая в коридор. — Иди! Она уходит.

***

В убежище время течет невыносимо медленно. Кали снимает часы с запястья, вертит в руке и в отчаянии ударяет о стену. Но минуты не бегут быстрее. Мэг не показывается. Кали может лишь ждать и прислушиваться. Но в коридоре так и не раздаются шаги, нет голосов. Ноги немеют от неподвижной позы. Поздно вечером она встает и рискует открыть дверь. Вряд ли они знают, где она прячется. А вот Мэг, похоже, не повезло. Коридор пуст. Кали медленно идет вдоль стены. Добравшись до лифта, она так и не заметила никаких признаков жизни. Что удивительно. Эти уровни мало населены и представляют собой целый лабиринт. Поэтому она здесь и прячется. Она нажимает кнопку вызова лифта и отходит в сторону, чтобы не попасть в чье-то поле зрения. Створки тихо раздвигаются. Она прислушивается, но ничего не улавливает. Быстро входит в лифт. Оглядев себя в зеркальной стене, Кали поправляет молнию на комбинезоне и решает, что выглядит сносно — как уставший рабочий, возвращающийся после смены, а не беглянка. Вряд ли кто-то спросит ее документы. Под глазами тени, комбинезон помят, но это все. И пятно крови под глазом. Заметив его, она хмурится и наклоняется к зеркальной панели. У нее неоткуда взяться ране. Нет... Она вздрагивает. Пятно крови не на лице. Оно на стене. Ее глаза следуют за ним. Пятно, а затем полоска, будто кто-то покрасил руку красной краской и провел ею вдоль стены лифта. Или как будто кто-то безуспешно цеплялся за нее и был вытащен отсюда. Кали моргает. Кровь все еще здесь — темно-красный след в белом лифте. Ритм сердца подскакивает, кровь жаром опаляет вены. Она не ощущала это годами... столетиями. Страх придает разуму остроту, ясность. Она должна выйти.

***

Они называют его Лучезарным, потому что всегда первым делом видят его лицо, выходя из стазиса. Архитектор, контролирующий каждую деталь своего плана, делающий все, чтобы его ад работал как часы. Так рассказывала ей Мэг. Она тоже зовет его этим именем. Возможно, когда-то она звала его отцом. Но это было в другом мире. Кали, вероятно, единственный человек в этом бункере, проснувшийся без него. Однако она знает его по фотографиям — выступающим перед толпой, пожимающим руки, стоящим рядом с Мэг. Он выглядит на несколько лет старше нее и можно подумать, что они брат и сестра, а не отец и дочь. Нанотехнологии. Неестественно никогда не меняться, но многие находят это обнадеживающим. Как залог вечности. Вот что люди видят в его проекте, упуская из виду разрушение, формирующее его фундамент, опоясывающее и удерживающее стены. Они видят только новый мир, похожий на старый. Видела ли Мэг его лицо, прежде чем пролилась ее кровь? Сделал ли это он сам или послал подчиненных? Жива ли она еще, погруженная в криокамеру, или ее больше нет? Кали прекращает мучить себя вопросами и выходит на следующем уровне. Ее будут искать. Мэг архитектор, а не эксперт по оружию. Он узнает, что Кали помогла перепрограммировать боеголовку. Кто-то наверняка уже проверил записи и обнаружил пустую криокамеру, в которой должно было находиться тело. Кали пересекает коридор, направляясь к лифту с другой стороны, и входит в него. Этот используется реже. Так у нее больше шансов добраться до нужного места. Когда створки раздвигаются, она осторожно осматривается. В коридоре люди. Однако недостаточно близко, чтобы рассмотреть ее лицо. Наклонив голову, она прячет руки в карманы и идет вперед. Она не беглянка, просто опаздывает на смену. — Эй! Простите! Голову еще ниже. Притвориться, что не слышит. — Простите! Кали идет быстрее. Заворачивает за угол, смешиваясь с толпой — это конец смены, и коридор переполнен. Ее взгляд падает на раздевалку в дальнем конце коридора. Там оборудование. Защитные костюмы. Она не сводит глаз с двери. Если кто-то и зовет ее, звук теряется среди гомона. Ей неуютно от всех этих разговоров и близости такого количества людей — намного больше, чем она видела с тех пор, как... с тех пор. Она пробирается через толпу, входит в раздевалку, достает из шкафчика костюм и тут же надевает. Она действует механически, не позволяя себе задуматься о том, что делает. Никто не приходит за ней. Должно быть, они потеряли ее в толпе. Кали ждет, пока не стихнет шум в коридоре. Она не сможет воспользоваться основным выходом из бункера. Верхняя столовая всегда занята, а лифты полны людьми, поднимающимися, чтобы поесть, или возвращающимися назад. Но у нее есть лучшая идея. На этом уровне есть доступ к пусковым шахтам. Рядом почти не бывает людей, и никто не ждет, что она вернется туда сейчас, когда ее боеголовка уже запущена. Кажется на удивление правильным уходить этой дорогой. В конце концов, она сама довольно долго была оружием. Она была частью прежнего мира — старого, безжалостного, хаотичного. Мира, который не проектировал ни один архитектор. И она вернется туда. Она выйдет на поверхность.