D значит Dancer

Из стороны в сторону, маяча прямо перед диванной спинкой и целых два раза едва не навернувшись из-за того, что дебильные носки слишком сильно скользят по дурацкому паркету. Из стороны в сторону, и, наконец, решительно останавливаюсь, развернувшись на пятках, складываю руки на груди: – Он не поедет. И мне плевать, кому ты там чего наобещал. С дивана раздаются поистине страшные звуки, и голос, и без того обычно низкий, сейчас же срывающийся просто в чудовищные хрипы, в нос произносит: – Ты слышал, Ларри? Я не поеду. Иди на хуй. Ларри, разумеется, никуда не идёт. Более того, лезет пальцами в карман своего как и всегда идеально сидящего пиджака, но в последний момент передумывает. Срывается в ответ, и, признаться, такое от него часто не услышишь: – Сам иди! Два года даже кашля не было, а тут он, видите ли, выперся без куртки! В декабре! До паркинга же только! А теперь посмотри на себя! На что ты похож? – На обтекающее соплями чучело, – отвечаю вместо Раша, которому, по-видимому, и голову-то уже прямо держать сложно, и, быстро сжав переносицу, оборачиваюсь к нему, перегнувшись через спинку, прикладываю ладонь ко лбу. Горячий. Ну отлично. – Иди в кровать, а вы, мистер Нильсон, – нарочито подчёркиваю это "вы", прекрасно зная, как сильно Ларри не нравится, когда я им командую, – будьте столь любезны отменить своё "что-то там" и вызвать врача. Здесь нет ни хрена, я не знаю, чем его лечить. – Разрядом электричества прямо в задницу… Рен собирается ответить ему, но заходится в приступе сухого кашля. Огибаю его временное пристанище, на котором он, видимо, всерьёз решил развалиться, и, дождавшись, пока его отпустит, беру за руку, тяну на себя: – Пошли. Кроватка ждёт. – Кроватка, говоришь… Поднимается на ноги со второго раза и так сильно шатается, что, кажется, в любой момент может рухнуть. Шагаю ближе и обхватываю за пояс. Тут же цепляется за мои плечи и, сгорбившись, жмётся лбом к моей щеке. Выдыхает с чувством выполненного долга, а мне кажется, что на мочке уха сейчас вздуется ожог. – Тебе нужно лечь и много-много таблеток, не тех, которые ты любишь, внутрь. – Мне нужно пропотеть хорошенько, и всё пройдёт. – Ага, если у тебя сердце не остановится. Шевелись. Поднимает руки вверх, явно капитулируя, и, оторвавшись от меня, медленно бредёт в спальню. Слышу, как прогибается матрац, когда просто валится на него с высоты своего роста. Закатываю глаза и поворачиваюсь к только что переставшему говорить по телефону менеджеру. Менеджеру, что выглядит подозрительно довольным для того, кто только что потерял в деньгах. Да и вообще, что-то странно быстро он согласился со мной. – Почему вы так улыбаетесь? – В голосе скользит недоверие, на что Ларри только доверительно треплет меня по плечу и направляется к двери. – Потому что хуже Лэшера может быть только болеющий Лэшер. И я просто радуюсь тому, что возиться с этой капризной принцессой придётся не мне. Ага. Крутяк. Охуенно. Мне уже нравится. Со стороны спальни доносится тяжёлый надсадный кашель, и я понимаю, что забыл спросить у Нильсона про лечащего врача. Он в этом тысячелетии явится или нет? – Детка, ты где? Притащи мне бурбона, я хочу умереть в пьяном угаре, а не сопливом бреду. О, кажется, именно об этом и говорил Ларри. Вздыхаю и иду заваривать чай. Тёплый, с мёдом и совершенно точно без капли алкоголя. Да и вообще, спиртное несовместимо с приёмом многих лекарств, кому как не мне это знать. Вот он обрадуется… И по-любому положит на все запреты. Впрочем, всегда можно сказать, что от такого смешения может и вовсе перестать стоять. Вдруг поостережётся? Улыбаюсь своим мыслям, подхватываю чашку и возвращаюсь назад. Нахожу его вытянувшимся поперёк кровати и лежащим лицом вниз. – Ты что? Уже? А как же угар? – Да пошёл он… – доносится приглушённо, сказанное в плотное покрывало. Настроение у нас, значит, тоже меняется крайне быстро. Хорошо. Учту. Раз уж я собрался играть в сиделку и по совместительству медсестру. Отставляю чашку на тумбу, подальше, чтобы её нельзя было смахнуть резким движением руки, и, присев сбоку, тормошу его за плечо. – Переворачивайся. – Зачем? – Я хочу раздеть тебя. Рен перекатывается на бок и заинтересованно поднимает голову. Закатываю глаза и, толкнув его, вовсе роняю на спину. Забираюсь сверху и расстёгиваю ремень на джинсах. Вытягиваю пуговицу из петлицы, дёргаю вниз язычок на застёжке. Перебираюсь чуть выше и, уцепившись за край майки, тяну её вверх. – Эй, не умирай пока. Помоги мне. Нехотя открывает один глаз и привстаёт, прогнувшись в спине. Успеваю задрать майку до лопаток, как он валится назад, но там уже ладно, можно и так. Поднимаю его руки сам и завожу за голову. Дальше ещё проще. Раздев сверху, встаю с кровати и, стащив носки, берусь за штанины джинсов. Рен остаётся абсолютно безучастным и неподвижным, как кукла. Глядит в потолок и изредка моргает. Со вздохом перекатываю его на бок, чтобы высвободить одеяло, но попробуй-ка выдернуть что-то из-под упрямой задницы, превосходящей тебя в весе почти на треть. – Пожалуйста, прекрати это. – Что? – Прекрати делать вид, что ты сдох, и залезь уже под блядское одеяло. Тебе нужно в тепло. И поспать немного. – Может быть, поиграем в доктора и симпатичную медсестру? – тянет вяло, и я, как никто его изучивший, понимаю, что это просто пустые попытки подурачиться. Приставать по-настоящему он сейчас просто не способен. – Только если ты будешь медсестрой. Чулки, чепчик, огромный шприц… Хочешь, я закажу в каком-нибудь интернет-магазине? Отмахивается от меня и забирается под одеяло. Откатывается на противоположный край и замирает. – Ты можешь не торчать тут со мной, если хочешь. Сгоняй к Юджину после пар или ещё там к кому. Останавливаюсь с занесённой для шага ногой и стараюсь только моргнуть так, чтобы глаза не вылезли из орбит. Уже почти вышел из комнаты, как развернулся на пятках и вернулся назад. – Прости, что? Неопределённо машет рукой, но сдувается на середине движения. Прячет её под одеяло и натягивает его по самую шею. Понимаю вдруг, что вот этого Раша, или Рена, тут как угодно, я ещё не встречал. Болеющего и несчастного оттого, что тело его фактически предало, вздумав подцепить какую-то простудную хрень. – Не хочу, чтобы ты заразился. Ага. Попизди мне тут ещё. – А серьёзно? – Серьёзно, Кай, отвали. Иди тогда почитай свои книжечки. Иди, где-нибудь там… Иди так иди. Ладно. Оставляю его, нисколько не обидевшись, но кольнуло что-то внутри. Подозрением, странным ощущением того, что что-то не так. И если он и злится, то совсем не на меня. Что же, Рен и в здравии особо слова не выбирает, что с него взять сейчас? Книжечки так книжечки. Устраиваюсь на диване и открываю ноутбук. Последний семестр в этом году никто не отменит, если, конечно, бациллы Рена не атакуют мой университет. Отличное утречко. *** Лечащим врачом Лэшера оказалась длинноногая блондинка лет тридцати пяти. А может, и сорока с хреном. В любом случае, вижу её лишь мельком, так как мы оба – и я, и задремавший Рен, – вспоминаем о том, что вообще-то не все его знакомые в курсе его личной жизни, поэтому я просто ухожу в кухню и прикрываю за собой дверь. Пытаюсь заниматься. Учусь сегодня во второй половине дня, да и то ближе к вечеру. Пытаюсь сосредоточиться на учёбе. Не то чтобы мне очень хотелось оставлять своего почти голого парня с привлекательной женщиной наедине, но сегодня не я тут капризная истеричка. Да и какие уже драмы. Хватит с нас. Дожидаюсь всех страшно важных назначений и окончания осмотра, её "Звоните в любое время", смахивающего на кокетство, и удаляющегося цокота каблуков. Выбираюсь в коридор и поджимаю губы. Там, блять, что, ливень был? – Ещё и наследила… – А ещё она меня трогала. Грязно лапала и водила этой своей штукой. Догони её и отомсти сразу за всё, Кайлер. Ой бляяя… Кому-то отлегло, видимо. Кому-то, кто так и расхаживает в нижнем белье и умудрился ещё и подойти совершенно бесшумно, а теперь подпирает стену, разглядывая мою спину. – Это ты так пытаешься избавиться от меня? Вывести, чтобы я съебал, и побыть сопливым и слабым в одиночестве? Это жалко, Рен. – Но попытаться-то стоило. И потом, я не жалкий. Просто… – Подыскивает нужное слово, а я вижу, как у него дёргается жилка на шее, и испарину на лбу. Слышу, как хрипло дышит. – Просто горячее, чем обычно. Вот и всё. – Ага. Поэтому вернись в постель, горячий парень. О, и пойдём посмотрим, что там тебе выписала эта секси тётя в халате. Противовирусные? От жара что-нибудь есть? А какой-нибудь спрей для горла? – В душе не ебу. Не смотрел. – Отлично. Значит, я посмотрю. Заберу всё это до пар и привезу назад вечером, ладно? Потерпишь? – Да мне вообще похуй. Терпеливо киваю и беру его за руку. Ладони мокрые. Какого чёрта он вообще шарится, а не лежит в постели? – Вот и ладненько. Пойдём. Тебе нужна кровать, мне нужен шкаф. Проводи меня. Буксирую за собой и, затащив назад в спальню, принимаюсь переодеваться. Точнее, не так. Успеваю стащить футболку и спустить штаны. Перешагнуть через них… И пролететь почти метр, едва не уткнуться в стену лицом, в последний момент успев выставить перед собой руки. Разворачиваюсь ещё стремительнее. – Да ты охуе?!.. Для того чтобы возмутиться, по крайней мере, нужен свободный рот. Нужно немного воздуха в лёгких и чтобы мысли не путались. С силой кусает за верхнюю губу, втягивает её в свой рот, вжимает в стену, навалившись всем своим весом, коленом раздвинув мои ноги и ладонями проехавшись по голым, ледяным по сравнению с ним, бёдрам. Стискивает их, обхватывает пальцами и подкидывает вверх. И так долбит языком мой рот, что я, забывшись, подчиняюсь. Сдаюсь. Хватаюсь за его плечи, отвечаю, пока в наглую меня лапает, большими пальцами забираясь под резинку трусов. Трогает, гладит. Пятится. Падает вместе со мной, и матрац жалобно скрипит пружинами от обрушившегося веса. Его язык куда горячее пальцев. Его губы сухие и растрескавшиеся. Его поцелуи хаотичные и очень-очень злые. Словно пытается доказать что-то. Только кому? Мне или?.. Первая оторопь проходит, возвращается здравый смысл, и я отпихиваю его от себя. Рывком усаживаюсь сверху и, когда он пытается подняться тоже, укладываю назад, толкнув в грудь. – Грязно играешь. Дыхание ещё не восстановилось. Кажется, выжег что-то на моей спине своими пальцами. Кажется, даже серёжка в его языке разогрелась. Пожимает плечами и, словно настигнутый коварной кармой, заходится в таком приступе кашля, что мне приходится резво откатиться в сторону, чтобы, согнувшись напополам на правом боку, не сбросил. Если с простудой я ещё могу жить, то травмы головы – это явно не то, что мне стоит получать. Вздыхаю и, не обращая внимания на явные попытки выплюнуть лёгкие за спиной, возвращаюсь к шкафу. Достаю первые попавшиеся джинсы и майку. Подумав немного, цепляю ещё и его серую толстовку. – И это, я сигареты заберу. Тебе курить нельзя. Побольше пей, ладно? Пытается возразить, но, видимо, слишком резко, и заходится по новой. Я же, наспех одевшись, вылетаю из спальни и действительно опустошаю его карманы. Подумав, решаю забрать ещё и ключи. Не, ну а что, он же меня запирал. Телефон есть, да и ладно. Вздумает умирать или поругаться – позвонит. Запихиваю ноутбук в сумку, да так неудачно, что мну пару тетрадей. Вожусь с кедами, натягиваю куртку и, выдернув капюшон толстовки наружу, скрываюсь за дверью. Рен так и не вышел даже для того, чтобы хотя бы попытаться отбить у меня свой законный никотин. *** Постукиваю ручкой по столу и не выдерживаю в конце первой же пары. Юджина, который мог бы двусмысленно подёргать бровями и пошутить на тему моего явного родства с курицами-наседками, рядом нет, так что соблазн просто непреодолим. Совсем как у него и Лесли, которым так приспичило уединиться в темноте и под покровом развешанных сушиться штор в маленькой прачечной. Телефон в ладонь ложится как влитой. На разблокировку уходит меньше пары секунд. Нужный контакт второй. "Ещё живой?" Оп… Отправлено. Прочитано. Значит, встал и, более того, умудрился найти свой мобильник. И что это мы там делаем, а, Рен? От Раш: "Нет". Закатываю глаза. Ну да. Куда же без этого. Если бы Рен ответил без сарказма, то я бы уже был на полпути к коридору, чтобы начать обеспокоенно названивать. Мало ли, сожрали его там и заменили клоном или опыты проводят. Вот те самые сусломявки, изображение одного из которых, помнится, когда-то было отпечатано на его футболке. "Ты в постели?" Читает и даже раздумывает, прежде чем ответить. С минуту или две. Неужто думает, пиздеть или нет? От Раш: "Хочешь ко мне?" А я, напротив, не думаю вообще: "Хочу. Но ты мало того что бацильный, так ещё и наверняка начнёшь кашлять и сдохнешь прямо на мне. Придавишь. Представь, как я буду себя чувствовать, если не смогу выбраться из-под твоего синего воняющего тела, и меня так и найдут с одеревеневшим членом в заднице?" Большой палец долбит по сенсору, как ненормальный, а мне приходится даже вязку толстовки закусить, чтобы не рассмеяться. Нет, Рену я вдогонку всенепременно скину целую кучу ехидно скалящихся жёлтых уродцев, но вот лектору мои хрюканья слышать совершенно ни к чему. В ответ отписывается тоже смайлами. Только не жёлтыми, а целым рядом маленьких ручек, показывающих средний палец. Хочется надуть губы и обидеться. Возможно, немного подурачиться и потопать ножкой. Да только Рен, подхватив простуду, становится на редкость прямолинейным и злобным ублюдком, не расположенным к переговорам и общению. Не расположенным не то что ко мне, не расположенным ни к кому. Но почему? Болеющему и обтекающему соплями мне куда больше одиночества хочется тёплых рук и подбородка на макушке. Хочется, чтобы глупо таскали на руках и не оставляли. Хочется, чтобы он нянчился со мной. И хочется заботиться о нём. "Почему ты такая задница?" Кажется, даже короткое послание передаёт моё отчаяние. Да только куда этому дуболому услышать. От Раш: "Хочешь, свалю?" Телефон не выпал у меня из рук только потому, что было некуда. Выскальзывает из пальцев и негромко плюхается на мою раскрытую тетрадь. Я не воздухом давлюсь. Я его в себя втянуть не могу. Всё то время, пока, не моргая, наблюдаю за тем, как он ещё что-то пишет. От Раш: "В гостиницу". От Раш: "Заёбывать Ларри". От Раш: "В Хоспис". От Раш: "На Марс". Сглатываю и указательным пальцем набираю всего два коротких слова: "Или нахуй?" От Раш: "Или нахуй". Соглашается со мной тут же и молчит какое-то время. Представляю, как курит. Наверняка же у него ещё где-то есть. Под кроватью валялось с полпачки. Может быть, вспомнил, как я сейчас, и нашёл. От Раш: "Джек будет рядом с тобой вечером. Хочешь, заберёт?" Надо же. Какие мы ненавязчивые. Это что, намёк? Перекантуйся пока у моего друга, детка. Ты же понимаешь, какое я дерьмо, малыш? Ты же не в обиде, сладкий? Читаю всё это между строк и прежде чем послать его ещё раз, задумываюсь. А, собственно, почему бы и нет? Встретимся, поболтаем немного… Не придётся тащиться домой на метро… Всё равно этому козлу от меня не избавиться по крайней мере ещё ближайшие несколько жизней. А задержаться с его волшебными или не очень пилюлями я вполне могу. Пускай посидит там, подумает о своём поведении. "Хочу". "А ты? Что тебе притащить на ужин?" Даже не думает. Должно быть, вернулся в кровать, и мессенджер это всё, чем он занят. От Раш: "Другого Джека". Угу. Даже киваю головой, чем привлекаю к себе ненужное внимание. "Тебе можно только йогурт". "Какой тебе? Могу поискать те, что через трубочку". От Раш: "Поищи". От Раш: "Только потом не плачь, когда я волью его в твою задницу". От Раш: "Через трубочку". Пожимаю плечами, пожалуй, недостаточно впечатлённый такой своеобразной угрозой. Отвечаю уже после конца пары, поправляю рюкзак на плече и, скрывая ухмылку, закусываю губу. "Принесу два". *** Возвращаюсь уже затемно. Куртку скидываю на пол. Не разуваюсь, чтобы не тратить время на противные шнурки. Вслепую шарю в рюкзаке и, найдя шуршащий пакет с аптечным логотипом, вытаскиваю его, а остальное так же, как и верхнюю одежду, – на пол. Свет нигде не горит, и в спальню я пробираюсь на ощупь. Касаюсь кончиками пальцев стены, диванной спинки, шероховатой поверхности дверного косяка… Огибаю показавшуюся очертаниями кровать слева и забираюсь поверх одеяла. Слепо шарю перед собой и, наконец, нащупав, прижимаюсь вплотную. Грудью к широкой, скрытой под одеялом спине, подбородком к плечу, а ногу удобно забрасываю на чужое бедро. И плевать мне на грязь с обуви. Ему, который даже не пошевелился, плевать тоже. Отодвигаю в сторону, так чтобы случайно не раздавить картонные упаковки медикаментов, принесённый пакет, и вторую руку, ту, на которую опирался, чтобы не рухнуть щекой в подушку, подпихиваю под тяжёлую горячую голову. Неловко обнимаю поперёк груди, ощущая ладонью под сползшим вниз одеялом лямки майки. Обнимаю и прижимаюсь губами к колючей пылающей скуле. Ни слова не говорю про курево, хотя запах, витающий в воздухе, ни с чем не перепутать. – Живой? – Спрашиваю, совсем как днём, только голосом, на грани слышимости, шёпотом, всё ещё касаясь губами скулы. Такой горячий, что просто физически не смогу отлипнуть. Даже если захочу. Даже если Рен захочет. Шумно выдыхает через ноздри и опускает подбородок. Быстро целую ещё раз, чуть ниже и ближе к мочке уха. – Я очень люблю тебя. – Сам не знаю, как оно вырвалось и почему. Просто раз и… всё. Сказано. Рен шумно вдыхает, и прежде чем он мне всё испортит, спешно продолжаю, отчего-то зажмурившись: – Всегда люблю. И когда болеешь и ведёшь себя как капризное дерьмо. И именно потому что люблю, хочу позаботиться о тебе. Хочу позаботиться… В голове набатом гремит. Эхом. Отпечатком, пускай звуки и не оставляют таковых. В установившейся тишине, кажется, слышно, как смаргиваю это наваждение. Как веки касаются век, и ресницы, самую малость, – его горячей, лоснящейся от пота щеки. Склоняю голову, губами вжимаясь в гладкое солёное плечо. Зубы вместо кожи стискивают крепкую белую лямку. Закусываю. Тяну чуть назад. Отпускаю. – Поговори со мной, Рен… – снова шёпот, только совершенно другой, чуть взволнованный, и словно у самого в голове ад. – Поговори, пожалуйста. Нормально. – Или что? Обслюнявишь меня полностью? – Отзывается не сразу, поразмыслив и с трудом прочистив горло. Вспоминаю о лекарствах и мысленно ругаю себя. Вот же маленький мудак! Принёс, бросил и совсем о них забыл! Ну ничего, сейчас… Пытаюсь привстать, но он довольно резво для больного перехватывает почти было подавшуюся назад руку и стискивает запястье своими пальцами. – Но тебе нужны… – протестую слабо, на самом деле страшно довольный тем, что перестал выпирать меня черт-те куда и вроде как не собирается капризничать и кривиться. – Твои губы вокруг члена. – Глаза закатываются назад сами, кажется, что в скором времени я реально перестану замечать, что делаю это. – Лежи. Послушно падаю назад и, вздохнув, горблюсь. Пальцами тянусь к шнуркам кед и кое-как побеждаю один. Затем второй. Почти было укладываюсь по новой, как, передумав, решительно отбираю у него свою руку и сажусь. И прежде чем начнёт шипеть, сдираю толстовку через голову. Вместе с футболкой поднимается, но так даже лучше. Завалившись на спину, выбираюсь из джинсов и, приподняв угол одеяла, подкатываюсь к пышущему жаром боку. Нажимаю на него, укладывая на спину, и стаскиваю майку через голову. Спихиваю всё это на пол и устраиваюсь прямо сверху, натягивая одеяло по макушку. Жарко становится тут же. Ладони, прошедшиеся по спине, ощущаются словно разогревающийся утюг. Подтягиваюсь повыше, прижимаюсь к раскалённому лбу губами, и он вдруг сам уползает вниз, чтобы, развернув нас обоих боком, уткнуться лицом в мою шею. Бормочет что-то нечленораздельное, касаясь губами кожи, и я, улыбаясь, перевожу это как "обалденно". Конечно, если не через Х. Глажу его по волосам, стараюсь не думать о том, что в общем-то засосы мне нравились куда больше ожогов, и рассеянно прикидываю, как бы напичкать этого барана жаропонижающим. И ещё кое-что… – Спасибо. – Ощущаю, как приподнимает брови и даже перестаёт лапать мои ноги. – За Джеки. С ним почти всегда приятнее иметь дело, чем с тобой. Теперь уже очередь Раша закатить глаза. – Хорошо пожаловался? – Скорее, он мне. Да и не жаловался, а так, дал пару полезных рекомендаций. Объяснил, почему ты становишься врединой, стоит тебе только разок шмыгнуть носом. – Врединой? Усмехаюсь проскользнувшему в голосе искреннему удивлению и касаюсь губами его волос. – Почти. Это как вредина, только через М. Это не важно, но если хочешь, можешь записать в свой розовый блокнот, чтобы не забыть. – А что важно? – То, что ты чувствуешь себя слабаком, когда кто-то другой пытается позаботиться о тебе. Так нельзя, Рен. Молчит и даже дышит тише, не так обжигающе, как всего мгновение назад. Прижимаюсь теснее, словно стараясь забрать как можно больше этого ненормального тепла, и продолжаю: – Я тоже хочу, понимаешь? Хочу не только быть твоей трепетной сучкой с яичками, но и другом. Тем, на кого можно опереться. – Ты развалишься, если я на тебя обопрусь. С чувством луплю по плечу, и этот звонкий шлепок, кажется, не желает растворяться в темноте, так и гуляет отзвуком под потолком комнаты. – Это ты развалишься, если я от тебя свалю. – Какой грозный. – Прихватывает кожу над моим плечом и перекатывает между зубов. – Только не плачь. – Плакать я буду, когда ты сдохнешь от ёбаной простуды. – Правда будешь? – Ну, это смотря, как много всего ты мне завещаешь. Завещаешь же? – Ага, завещаю тебе твой любимый розовый хуй, а самого тебя завещаю группе. – Эй! Не слишком ли длинные предложения для того, у кого адски дерёт горло? Или пока меня не было, тебе всё-таки стало лучше? – Прости? Ты сказал ещё что-то после "адски дерёт"? Шлёпаю ещё раз по тому же месту, но не могу не ухмыльнуться. А умирающий, оказывается, вовсе и не так уж чтобы взаправду умирает. Но какой же всё-таки горячий. И пора уже начинать с этим что-то делать. – Встать сможешь? – А ты потрогай. Ага… Понятно. Мы уже. Скольжу ладонью по его влажной груди, чуть подаюсь назад, чтобы коснуться живота, и, проведя по мягкой широкой резинке домашних штанов, сжимаю его ниже. М-да. По крайней мере, частично точно может. Уже стоит. Разжимаю пальцы и отодвигаюсь в сторону. Отпускает без всякого намёка на протест. Поднимаюсь на ноги и, высмотрев белеющий в темноте и чудом не свалившийся на пол пакет, тянусь к нему. Попутно включаю подсветку над кроватью. Всю комнату словно омывает приглушённым синим светом. – Пойдём. Ты закинешься лекарствами, а я приготовлю что-нибудь пожрать. Долго смотрит на меня, а после перекатывается на спину. Разглядывает потолок и, кажется, улыбается. Не то для меня, не то просто так, сам себе. – А как же поддержка? Может, дотащишь меня до кухни? Подойди ближе, детка, прыгну тебе в руки. Смеюсь вместе с ним и качаю головой. – А ты буквалист. Нет, если хочешь, можем попробовать, но вот каким будет результат… Откидывает одеяло в сторону и, поёжившись, садится. Слишком резко для того, у кого явно что-то жгут в голове. Подвисает немного, слепо пялится перед собой в одну точку, и я успеваю за это время обогнуть кровать и встать рядом, протянув руку. Глядит на ладонь со своим излюбленным "да ты гонишь" во взгляде, но всё-таки берётся за пальцы своими. Тяну наверх и, чуть отступив, помогаю ему подняться. После, поразмыслив, и вовсе становлюсь рядом, забрасываю его руку, ту, что так и не отпустил, на своё плечо. Тут же вжимается своим горячим боком в мой и касается лбом виска. – Засчитано? Киваю и тащу его в сторону кухни. Медленно, зажигая по всей квартире свет. Он и без меня прекрасно может сам, я знаю. Ходить может, а вот всё остальное – явно нет. И это даже не греет. Это куда больше. В болезни и здравии, придурок. В болезни и здравии.