D значит Dancer

Открывает входную дверь. Как и сотни раз до этого. Придерживает ручку, чтобы щелчок вышел совсем не громким. Закусывает губу, зависая на пороге. Всегда так делает. Десятки раз за месяц уезжает и, бывает, по нескольку живёт чёрт-те где. Но ощущение дома – ощущение того, что вот оно, всё своё – всегда возвращается вместе с ним. Запахи. Начавшая скрипеть паркетная доска. Тёмные панели, заменившие собой многочисленные зеркала. Куртку, кстати, было бы неплохо сменить на новую – рукава уже протёрлись и пара швов на подкладке расползаются. Было бы неплохо заменить её… когда-нибудь. Свет горит. Сегодня экспромтом свалиться на голову не вышло, но Рен всё равно улыбается. По-акульи, ехидно, так, что если продолжит, то обязательно щёки заболят. Ему бы ещё было на подобную ерунду не плевать. Стаскивает кроссовки, с правого солидный ком грязи отваливается. Машет на него рукой, оставляет сумку на пороге, проходит вперёд и нос к носу с резко вынырнувшим из гостиной Кайлером сталкивается. Автоматически вытягивает руки, придерживая его. Автоматически, словно и не думал об этом. Сами они. Сами цепляются за тонкие плечи, комкают влажное полотенце на левом. Сами тянутся к едва обозначившимся щекам и большими пальцами гладят их. Совершенно молча. У них иногда бывает так, что клинит, и если сразу не бросить какую-нибудь чепуху, то потом не выдавить слов. У них иногда бывает вот так: слишком понятно и словно оттягивая момент. Словно сначала насмотреться нужно, а уже после хватать в охапку и тискать. Словно сначала всё важное, а уже потом глупости. Словно не каждый день рожи друг друга видели. Но то лишь на телефонном экране, а это – совсем близко. Это рядом. Это когда дыхание – ядрёно мятное из-за какой-то совсем уж сатанинской зубной пасты – по подбородку мажет и замирает. Это когда глаза напротив, подслеповато сощурившись – вылетел в коридор прямо с ванны, забыв нацепить свои очки, – почти что светятся. А губы сжаты, чтобы не улыбаться. Чтобы помолчать подольше. Чтобы растянуть мгновение. Кай руки в карманы домашних штанов прячет. Несуразно широких и длинных настолько, что то и дело путается в штанинах, а на левой и вовсе протёр дырку. Свободная майка как на манекене болтается, и лямка вот-вот грозит соскользнуть. Поправляет её, дёрнув плечом – не тем, на котором болтается отсыревшее полотенце, – и медленно вытягивает кулак из кармана. Разжимает его и демонстративно медленно проводит пятернёй по чужой, обтянутой тонким свитером груди. От ямочки меж ключиц и до солнечного сплетения. С нажимом упирается ладонью, словно пытаясь отодвинуть в сторону, и тут же плавно покачивается, перенося вес на носки. Приподнимается, нарочно так, чтобы больше нигде не соприкасаться, и первым прижимается к успевшему стать колючим за длительный перелёт подбородку. Быстро и коротко. Опускается на всю ступню и, уже не скрываясь, улыбается. – Ну, не сказать, что я скучал и плакал тут без тебя… – проговаривает немного вальяжно и в нос. Тут же отнимает пальцы и приваливается плечом к деревянной обшивке. – Но молодец, что заглянул. Правда. Рен, не торопясь, складывает руки на груди и копирует движение мелкого засранца, который удумал дразнить его прямо вот так, с порога. Ни тебе горячего ужина, ни пеньюара с рюшами и кляпом. Наваливается на стену совершенно зеркально и чуть морщит лоб, чтобы нагнуться вперёд и вкрадчиво, не повышая голоса, спросить: – Мне сейчас послышалось или ты окончательно охуел на своих каникулах? Кайлер смешно морщит нос, не без рисованной картинности стаскивает полотенце и отбрасывает куда-то за свою спину. Раш чувствует себя почти что пророком, которому и куриные кости раскидывать не надо, чтобы угадать, что именно из одежды мальчишки отправится следом. Потому что правильный ответ "вся". Но позже, когда кое-кто окончательно нарвётся и будет ему разврат и почти кинковое порно прямо тут, над обувной полкой. – Охуел, это да. Очень точное слово, знаешь ли. Особенно если учесть то, что занятия у меня закончились две недели назад, а на улице ёбаное пекло! И жарюсь в нём только один я. Все твои улетели вместе с тобой, а мои милуются где-то на райских берегах. Тут даже чучело охуеет, Рен! – У нас всплеск самокритики? – У нас сейчас начнётся всплеск активной половой жизни, если ты не прекратишь. И не надо на меня так смотреть. "Половой" в смысле "спать", а не "трахаться". И не у нас, а у тебя. Рен даже глаза не закатывает. Шутейка с отлучением от тела устарела настолько, что он даже в теории не рассматривает её всерьёз. Да и какой целибат, если главный шантажист сам приходит на вторую ночь и, зажав ему рот ладонью, бурчит в темноту, что всё ещё обижен и поэтому "две палки – и меня здесь и не было". Но, судя по вопросительному взгляду, подыграть всё-таки стоит. Немножко. Потому что сам по перепалкам соскучился. Но касаться хочется тоже – и всё сильнее. Ладони отзываются нетерпеливым зудом, и поэтому он гладит закатанные до локтей рукава. – А с чего это я буду спать на полу? Кай становится даже немного виноватым. Очаровательно краснеет и глядит доверчиво, как маленький миленький щенок, который только что в одиночку уничтожил хозяйские шторы, ковёр и откусил уголок от плазмы. – Потому что чтобы угрожать выгнать тебя на диван, нужно иметь хотя бы… диван? Немая пауза выходит в лучших традициях драматического кино. И потому, что так надо, и потому, что недоумения прорва и в мыслях, и во взгляде. – О'кей, мелкий паршивец, что стало с моим диваном? – Ну… Скажем так, некоторые реактивы действительно страшно едкие… – Раш не выдерживает и собирается было уже оценить масштабы повреждения лично, как его, метнувшегося в гостиную, перехватывают поперёк груди и возвращают назад. – Эй, погоди! Подчиняется только потому, что, дёрнувшись и сбросив тонкие пальцы, утратит ощущение прикосновения. Но это не мешает ему выглядеть довольно сердитым. Сжимать челюсти и мрачно хмуриться. – Да, я виноват, – Кай проходится языком по губам и игриво вскидывает брови, должно быть, настраиваясь на нужный лад, – и поэтому подумал о том, как загладить свою вину. – И как же? Вот тут льнёт. Всем телом прижимается, вплавляясь грудью в грудь и пальцы вкладывая в чужие горячие ладони. Переплетая их и сжимая. Коленом касается грубой джинсы и, выдержав паузу, улыбается. – Приготовил кое-что… – Язык мелькает ещё раз и скрывается за рядом белых зубов. Глаза, обычно светлые, темнеют и без контактных линз. – Тебе понравится. – А если нет? Тогда что? Будешь откладывать сдачу с проездных, чтобы возместить мне ущерб? Дразнить и устраивать пикировки Рену неизменно нравится. Но каким бы серьёзным или ехидным ни был тон, от прикосновений подушечек прохладных пальцев к грубым шрамам на костяшках хочется сначала растечься, а после пальцы эти заменить языком. Проворным, влажным и очень умелым. – Нет. – Кай, наверное, и на экзаменах не настолько серьёзен. Но переспросить всё-таки хочется. Немного яда на реплики ещё осталось. Последнее из себя выдавит и растает, хуй забив и на обивку, и на диван, и на реактивы. – Нет? – Потому что тебе понравится, – Кай не просто обещает. Он абсолютно уверен. И от этой уверенности в голосе и искорках во взгляде хочется беспокойно ёрзать и, чертыхнувшись, утащить его на кровать. Или, чёрт его, прямо на пол. – И где же мне искать твой адский ништяк? Под кофеваркой или твоим дохлым фикусом? Снова рядом с губами. Раскачивается, как какой-то маятник. Раскачивается и ёрзал бы, если бы сидел. Не терпится. Высвобождает правую кисть. Пристраивает её на разукрашенную чёрным шею, понукая наклониться, давит и шепчет на ухо, не забыв коротко укусить за мочку: – Поищи в моих штанах. И пока Рен – абсолютно точно обескураженный, впавший в ступор Рен – соображает, Кай уже его левую ладонь к своему паху тащит. Проводит ею по резинке штанов, дальше выше, костяшками упирает в живот и отпускает, предлагая дальше искать самому. Предлагая распустить небрежный узел на поясе и оттянуть резинку. Предлагая пальцами провести по гладкому животу. Провести по абсолютно лишённой какой-либо растительности коже и сжать в ладони мягкий, но уже начавший просыпаться член. Предлагая запутаться поначалу и, лишь осторожно ощупав пальцами, разобраться, в чём же там дело. Рен бы сейчас не отказался сунуть голову под кран. И для того, чтобы остыть, и чтобы напиться. Язык тяжелеет, шарик, украшающий штангу, кажется набалдашником. Чувствует уплотнение указательным пальцем прямо под нежной кожей мошонки. Два маленьких гладких шарика нащупывает чуть позже. Проводит по спрятанной штанге почти без нажима, помня о том, сколько может заживать подобная дрянь. Понимая теперь, почему его мальчик перешёл на воск и там внизу смахивает на подростка, у которого того и гляди ебанёт гормональный бум. Но пока он везде гладкий, как коленка. И приятный на ощупь. И, если совсем честно, это почти садизм – поступать так с человеком, у которого даже на то, чтобы подрочить, времени не было. Рен продолжает трогать, но взгляд не опускает. Следит за выражением лица напротив. Следит из-под прикрытых век, тщательно контролируя собственное дыхание. Следит за тем, как начинает учащаться дыхание Кая. Да и болтать ему больше не хочется. Зачем, если можно заняться куда более интересными вещами? Зачем тратить время на трёп, если можно прямо так, даже не расстегнув свои джинсы, опуститься на пол? Зачем, если можно коленями упереться в твёрдый паркет и продолжать смотреть, но уже снизу вверх? Если можно с некоторым сожалением отнять пальцы, но только потому, что двумя ладонями куда удобнее тащить мягкие податливые штаны вниз? Стащить до щиколоток, а там Кай, как умный мальчик, перешагнёт сам. Перешагнёт и чуть расставит ноги, чтобы внутреннюю сторону бедра погладить можно было тоже. Чтобы прежде чем заняться основным блюдом, можно было приласкать его ноги, пока подбородок и щека прижимаются к животу. Чтобы прежде чем заняться основным блюдом, почувствовать, как в жёсткие от геля волосы вплетаются прохладные, нетерпеливо сжимающие прядки пальцы. Рен не торопится. Ласкается куда больше, нежели домогается. Прикрывает глаза, слушает, как упруго пульсирует брюшная артерия под ухом. Слушает, как наверху Кай пытается сдержать нетерпение и то и дело переминается с ноги на ногу. Когда Рен заканчивает тереться о него, кожа, раздражённая щетиной, приобретает розовый оттенок, а член, что ещё несколько минут назад расслабленно висел, упирается в его подбородок. Кайлер шипит, потому что это неприятно, когда столь нежное место царапают грубые волоски. Кайлер давится и едва побеждает приступ кашля, когда Рен без долгих прелюдий и игр просто берёт у него в рот, расслабляя губы. Давится, тут же крупно вздрагивает всем телом, сжимает пальцы, вцепившиеся в волосы, крепче. Потягивает немного, но боль едва ощутимая и тупая. Боль, которая усиливает возбуждение и подстёгивает делать всё быстрее. Быстрее работать языком, сглатывать, дразнить своим пирсингом и большим пальцем найти свежеприобретённый чужой. Ощупать его, чуть потянуть в сторону за гладкий металлический шарик, после погладить вместе с мошонкой и, словно издеваясь, игнорировать истосковавшийся по тёплым продолговатым предметам зад. Рен просто займётся им после. В коленно-локтевой. На твёрдом матраце. Сейчас только ртом и лениво пальцами. Сейчас только языком и почти не выпуская. Изредка поднимая голову для того, чтобы встретиться взглядами. Кай грызёт своё запястье и выглядит откровенно несчастным. Кай выглядит… оголодавшим и жадным. – Я месяц на сухой дрочке… – почти хнычет и сбивается, чтобы, запрокинув голову, подышать. – Пощади меня. Рен отвечает ему, сжав в ладони его яйца и резко подавшись головой вниз. Только вместе со стоном слышит болезненное шипение. – Осторожнее! – Надо же, как мы умеем изображать праведное негодование. – Он ещё не полностью зажил! Ради такого, пожалуй, можно и выпустить изо рта. И даже позволить головке проехаться по приоткрытым губам. Несмотря на то, что джинсы немыслимо давят, а трахаться хочется до звона на мышиной колокольне, недоумение, которое испытывает Рен, сильнее прочего. – И как мне тебя трахать? Вопрос резонный и, кажется, вполне ожидаемый. Потому что таким виноватым Кай не казался, даже когда говорил про чёртов диван. – Медленно и осторожно, я думаю… И без всяких там биологических жидкостей. Потерпишь же? У нас где-то были… Презервативы. Ага. Супер. Раш в полном восторге. Прикольная штука, детка. Не знаешь, у нас где-нибудь есть клещи? И ещё кое-что… Кое-что в крашеную голову певца, затуманенную возбуждением, пришло только сейчас: – Кто вообще сделал тебе эту дрянь? Кэрри? Глаза Кая становятся натурально круглыми, а на лице проступает ужас. Даже голос понижает до шёпота, словно у них стоит подслушивающее устройство в кофеварке: – Чувак, я бы умер, если бы она коснулась моих яиц. Раш мрачнеет на глазах и поднимается на ноги. Стаскивает свитер через голову и берётся за пряжку ремня, продёрнутого в шлёвки джинсов. – Ты умрёшь прямо сейчас, если скажешь, что подался в ближайший салон и залез на кресло к первому попавшемуся мастеру. Медленно и мучительно, чувак, – последнее добавляет, нарочно коверкая и уже складывая ремень в упругую петлю. На пробу шлёпает себя по подставленной ладони и остаётся вполне доволен. И резким громким свистом, и ощутимым жжением после. Кайлер отпинывает сброшенные штаны в сторону и начинает медленно пятиться, не зная, стоит ли вытянуть руки перед собой или же лучше прикрывать ими самые уязвимые части тела. Самую. – Это же шутка! Кому ещё кроме неё я мог доверить что-то настолько ценное?! Рен, положи ремень! Давай просто обсудим это? Эй, перестань замахиваться, мне страшно! Рен?!