D значит Dancer

Для чего вообще нужен дверной звонок, если им пользуются примерно раз в тысячелетие, предпочитая барабанить по дверной обшивке кулаком? Для чего нужен, если о его наличии я узнал, только отодрав башку от смятой наволочки, и, прислушавшись, вычленил источник разрывающего и без того не самое целое сознание на части звука?.. Сначала даже не понимаю, уж не приснилось ли, но некто, выбравшийся из лифта, явно не был выдуман моим подсознанием. Некто давит и давит на кнопку, вжимая её в самое основание, и это вовсе не похоже на поведение человека, который неловко мнётся на чужом коврике, готовый вот-вот свалить. — Рен? — зову в пустоту и тут же понимаю, что зря. В ванной шумит вода, и ладно бы, если только она. Кое-кто прикололся и купил водонепроницаемую колонку и теперь юзает её по полной. Динозавр с длинной шеей, блин. Через пару лет проникнется ещё какой-нибудь хренью, а к пенсионному возрасту, может, дойдёт и до гироскутера. Перекатываюсь на спину, гляжу на своё отражение какое-то время и только спустя примерно десять взмахов ресниц понимаю, почему оно такое размытое, и нашариваю завалившиеся меж подушек очки. Натягиваю их на нос, после ищу телефон и, убедившись, что сегодня воскресенье и только что перевалило за пятый вечерний час, поднимаюсь на ноги. Опускаю взгляд вниз, дабы увериться, что иногда всё-таки просыпаюсь не с голым задом, и, схватив первые попавшиеся штаны, шлёпаю к двери. Может, этот придурок и залил кого уже, мало ли? Не зря же так настойчиво ломятся. Может, там, внизу, уже кто-то и живёт. Кто-то, кому, может, и не стоило бы меня видеть, но… Но просто так не выносят дверь. Уже в коридоре оглядываюсь на смежную с ванной стену ещё раз, убеждаюсь, что Рен ещё не наполоскался до абсолютного скрипа, и, выдохнув, настраиваюсь на встречу с сердитой реальностью. Реальностью, которую мне очень хочется представлять в лице Джека, которому вдруг ебануло что-то в голову, или даже Ларри, но явно не бойкой женщины хорошо за сорок, которая виснет на моей шее, стоит только дёрнуть дверную ручку. — Как же давно мы не виделись, дорогой! Просто лучится жизнелюбием, похлопывает меня по голой спине и ласково называет засоней. Воркует что-то ещё, но у меня уши будто технической ватой забиты. Уши будто раз, и всё — заклинило, и никаких звуковых сигналов. Я растерялся сразу же, подавился вежливой улыбкой и попытался отступить назад, тут же схлопотав приступ тахикардии. И ладони сразу же стали мокрыми. Сразу же, стоило удушливому запаху духов коснуться моего носа. Женщина же, приняв моё молчание за одобрение, быстро целует в щёку, наверняка оставляя яркий, пылающий алым след, и проходит внутрь квартиры. А у меня ноги ватные, я едва ли понимаю, как заставляю себя захлопнуть дверь и на автомате, просто потому что так нужно, прошлёпать за ней. Прошлёпать, понимая, что потолки вдруг стали слишком низкими. Потолки давят, медленно опускаясь всё ниже и ниже. Того и гляди опустятся на макушку, а там и до того, чтобы уйти под пол, недалеко. — Надо же, в кои-то веки порядок в твоей берлоге. Неужто наконец завёл кого-то после Джейн? Дамочка так и крутится посреди гостиной, с куда большим интересом осматривая стеллажи и сваленные на диван книги, чем меня. Дамочка, что, наверное, всё-таки перешагнула за пятьдесят, но не разучилась ловко семенить на высоких каблуках и носить ту самую, просто жгущую моё лицо, алую помаду. Дамочка… даже, наверное, красивая. Если брать с поправкой на возраст. Её цепкий взгляд останавливается и на стоящем на полу ноуте, и на разворошённой постели. Её цепкий взгляд устремляется к брошенному телефону Рена и только после возвращается ко мне. — Мне кажется или ты похудел, сынок? Фраза вполне безобидная, и после неё потолок перестаёт медленно опускаться. Потолок просто падает сверху в один момент. — И эти очки. У тебя что, проблемы со зрением?.. Меня кроет так, что вывернуло бы прямо на дорогущий паркет, который я то и дело царапаю елозящей по доскам пряжкой расстёгнутого ремня, если бы желудок не был совершенно пуст. Меня кроет так, что я просто боюсь оставаться рядом с этой женщиной и, обогнув её по дуге, принимаюсь молотить по двери ванной. Двумя раскрытыми ладонями. Как маленький, как в детстве, будто не понимая, что вообще происходит. Только не оставляйте меня одного в тёмной комнате. — Рэндал, с тобой всё в порядке? Она прямо за моей спиной, и это… Это просто ни с чем не сравнимое чувство. Коктейль из паники, страха и пищащего где-то на фоне голоса разума. Всё же в порядке, ну?! Всё же нормально! Не сожрёт же она меня? — Ты можешь смотреть на меня, когда я с тобой разговариваю?! Невольно оборачиваюсь на окрик и тут же жалею об этом. Командные нотки в голосе, сердито поджавшиеся губы… Коленки подкашиваются, а по нёбу разливается горечь. Коленки подкашиваются, в груди щемит, и начинает казаться, что среди уложенных каштановых локонов проскальзывает седина. Кажется, что не так уж и идеально она накрашена. Чудится розовое мокрое пятно на виске. Делает ещё один шаг, и дверь за моей спиной открывается, больно саданув меня по боку ручкой. Но эта боль проходит и забывается сразу же, стоит только приметить спасительный просвет, в котором можно спрятаться, что я и делаю, даже не взглянув на вышедшего и подавившегося своими ехидными комментариями Рена. Мне бы просто подальше. От взгляда и голоса. Мне бы просто подальше, но… ванная слишком маленькая. Замкнутая и наполненная паром. Понимаю, что очень уж похожа сейчас на одиночную палату для слишком буйных, и потому так же быстро, как влетел внутрь, выхожу. Выхожу, надеюсь просто проскочить в спальню и, как положено взрослому сознательному человеку, пережить накатившую волну паники где-нибудь в шкафу, но снова спотыкаюсь. Спотыкаюсь о пристальный взгляд этой женщины, что умудрилась перепутать меня со своим сыном. С сыном, взгляд которого не обещает ровным счётом ничего хорошего. Рен в одном только белье, с переброшенным через плечо полотенцем, но, скрестив руки на груди, выглядит не менее угрожающе, чем полностью одетый. Рен выходит из себя совершенно тихо, без присказок или таких привычных, повышающих градус накала и одновременно служащих индикатором угроз. По его тону всегда ясно, насколько всё всерьёз. Когда он говорит. Сейчас же замер и не размыкает рта. Сейчас статуя, которая разве что дышит, да и то заметно только по вздымающейся вверх грудной клетке. — Ох… — Она выдыхает будто нарочно громко и, то и дело косясь в мою сторону, улыбается с лёгким оттенком неловкости. — А я… — Перепутала? Рен — сама вкрадчивость, и это тоже лишь добавляет жути. Рен, когда злится, переходит на крик за пару секунд, а тут — ничего. Тут один сплошной лёд. Перебивает, но так мягко, что мне невольно хочется обернуться во что-нибудь и желательно сделать это в другой комнате. — Это же так ебано сложно — запомнить, как выглядит твой единственный отпрыск. — Рэндал, я… — Пасть захлопни. Никак не могу успокоиться, никак не могу заставить себя хотя бы стоять ровно, а не крениться вбок, как перекошенное после удара молнии дерево. Подобные знакомства для меня — слишком. И для меня, и для моей шаткой психики. И Рен это прекрасно знает и, видно, потому не церемонится. — И пошла вон отсюда. А твари, которая позволила тебе пересечь холл, я спущусь и что-нибудь оторву. И что-то подсказывает мне, что действительно спустится и оторвёт. Что-то подсказывает мне, что эта дамочка более чем персона нон-грата, учитывая то, как часто он говорил о своей семье. «Часто» в таких кавычках, что проще свести всё на «никогда». — Ну зачем же ты так, сынок?.. Его натурально корёжит от этого слова. У него будто всё лицо приходит в движение из-за противной мышечной судороги, и я даже боюсь, что его действительно перекосит по-настоящему. — Выслушай, и я тут же… О нет, вот это — плохая тактика. Очень-очень плохая. Рен вспыхивает мгновенно, но отходит так же быстро. Рен вспыхивает быстро, но сейчас он не горит — сейчас он будто медленно плавится, всем своим видом показывая, насколько ему неприятно. Будто брезгует дышать с ней одним воздухом. — Ты уйдёшь сейчас, — утверждает, не просит, и даже делает шаг вперёд. Делает шаг в её сторону, но с таким видом, будто вляпался в испортившийся загустевший бульон. Склизкий и противный. — А ляпнешь кому-нибудь про моего парня — я сразу же вспомню, что выкупил халупу, в которой ты живёшь. — Рен… — Ещё одна попытка произнести моё имя — и в лифт влетишь без парика и передних зубов. Тут я невольно клацаю своими, потому что, сколько раз он обещал поправить моё лицо, до серьёзного мордобоя никогда не доходило. Как бы сильно ему ни хотелось, всегда держал себя в руках. А сейчас не хочет. Ох как не хочет и потому непредсказуем вдвойне. Кто знает, ограничится словами или действительно замахнётся? — Ты же знаешь, я это сделаю. Обращается к ней, но отчего-то медленно опускаю голову я. Обращается к ней, которая даже на каблуках смотрит на него, запрокинув голову, и, поправив сумку на локте, продолжает как ни в чём не бывало: — Так, значит, у тебя теперь парень?.. Всё-таки услышала, значит. Зацепилась. Всё-таки услышала и смерила меня ещё одним взглядом. Отнюдь не таким сахарным, как до. Взглядом, полным какой-то скрытой брезгливости, что ли? Но не то как и прочие решила, что он как следует отвалил пластическому хирургу, не то её просто не заинтересовало наше сходство. Действительно, какая разница, какое у меня лицо, если вдруг оказалось, что твой сын трахает другого мужика, а не прекрасную фею? — Неужто нельзя было остановиться на наркотиках? Безымянных вертихвосток я ещё могла как-то понять, но парень — это уже слишком. Тут и без анализа ДНК видна связь. Наглости у них у обоих в голосе просто прорва. Если внешне не связать, то стоит ей пустить в свой голос немного сарказма, как всё становится явным. Рен не в папочку, видно, такой добрый. — Ещё один вяк — и доживать будешь на свалке, — обещает Рен, скидывая полотенце на подвернувшийся стул, но она, видно, всё ещё в мнимом шоке, а может, просто предпочитает не взывать к чужой совести, зная, насколько часто та дрыхнет. Женщина, которая думает зайти с другой стороны. — Никогда бы не подумала, что мой сын... — Качает головой, осекается, поправляя ворот плаща, и, отступив на два шага, глядит снова на обоих. — Станет п… — Вон пошла, мразь! Никогда бы не подумала что?.. Я бы хотел услышать, что она скажет, честно. Я бы хотел услышать то, что она ему скажет, как назовёт, но Рен обрывает её раньше. Рен окончательно выходит из себя, и даже стёкла отзываются на его крик, а женщина вздрагивает. Женщина, что, видно, решила больше не испытывать судьбу и чужие нервы на прочность и потому, развернувшись на каблуках, стремительно процокала в коридор. Рен же медлит, потирает сомкнутые веки большим и указательным пальцами, после совершенно молча идёт в спальню, как и я пятнадцатью минутами ранее, отыскивает первые попавшиеся джинсы, натягивает толстовку через голову и, прихватив телефон, уходит следом. Уходит из квартиры, как следует шарахнув дверью. Вздрагиваю от этого звука и остаюсь на месте, будто парализованный затихающим эхом. Только когда точно, только убедившись, что и в голове стало тихо, расслабляюсь немного и, не зная, куда себя деть, не зная, насколько злым он вернётся и кому собрался звонить, неуклюже переваливаюсь через диванную спинку, да так и остаюсь сидеть в углу, поджав под себя ноги. Полуголому, страшно неуютно; кажется, что ещё и нелепо. Да ещё и эти руки… и пульс частит. И стёкла очков безумно заляпаны. Боже, боже, боже, боже… Чем дольше один, тем всё больше и больше накручиваю себя. Тем громче и громче звучит голос этой женщины в моей голове. Голос, который называет меня «сыном» и постепенно меняет интонацию и тембр. Становится более узнаваемым. Совсем знакомым. И это плохо, это очень плохо. Плохо настолько, что нужно немедленно избавиться от этого наваждения. Выскрести его из своего разума и затолкать куда подальше. Убедить себя в том, что это не моя мать, а его. Его, который наверняка сейчас выполняет свою угрозу внизу, дёргает Ларри или, может быть, Джека. Его, который наверняка что-то делает для того, чтобы вся его подноготная не оказалась вываленной на страницы какой-нибудь газетёнки или нескольких. Вспоминаю, как стремительно смотался, и понимаю, что не понял, обулся Рен или прямо так, босиком. Вспоминаю, что это я без задней мысли открыл ей дверь. Надо же… Действительно перепутала. Просто не поняла, что я — это не он. Надо же… без грима, без ретуши… Вот так, лицом к лицу, приняла меня за своего сына. Несмотря на то, что он выше, шире и старше. Несмотря на то, что черты лица у него резче, а татуировок намного больше. Подумать только. Родная мать не поняла, что к чему. Пока он не вышел, у неё даже мысли не мелькнуло. Это, наверное, должно говорить о чём-то, правда? Наверное, они далеки друг от друга так же, как я далёк от хорошего зрения. Наверное, он заслуженно её так люто ненавидит. До вздувшейся вены на виске и побелевших костяшек на сжатых кулаках. До тихого бешенства, до которого мне никогда не хотелось бы его довести. До неприкрытой холодной ненависти, что не выходит даже с криком. До ненависти, что не выходит вообще. Ни с годами, ни с возрастом. Видно, сильно она его… Видно, не простил и уже не простит. Жду, когда вернётся назад, прилипнув к прохладной спинке кожей, и жалею, что не выбрал спальню. Там, по крайней мере, можно было бы забиться под одеяло и зажмуриться. Тут только мёрзнуть да невротично скрести ногтями обивку, глядя то на молчащий телек, то на панорамное окно. Вспоминаю причину, по которой он не отмечает свои дни рождения. Догадываюсь, что это лишь одна. Одна из сотни причин. Такая ненависть не рождается за один день. А он именно ненавидит. Не злится, не раздражается, а презирает. Умер бы, наверное, если бы он так посмотрел на меня. Умру, если заявит когда-нибудь таким же тоном, что я могу катиться на все четыре стороны. Теперь точно пойму, что вот она — точка невозврата. Пойму, если посмотрит так же на меня. Боже, боже… как же стрёмно-то без одеяла. Как же стрёмно сидеть в тишине и ощущать себя последним затупком в мире. Надо было не к двери валить, а в ванную. Пусть бы сам и открывал. Пусть бы разбирался на пороге, и тогда бы она меня не увидела. Тогда бы ему сейчас не пришлось устраивать срочные переговоры. Что, если действительно растреплет в отместку? Чем ей ответит Рен? Чем он ей ответит… Потираю плечи ладонями, будто разгоняя застывшую кровь, и вздрагиваю от неожиданности, заслышав щелчок дверной ручки. Дёргает на себя так же резко, как и захлопнул, но закрывает уже без рывка. Всё-таки в кедах. Понимаю это потому, что один из них он пинком отправляет в полёт почти через всю комнату, а второй, видно, остаётся валяться у двери. В который раз уже жалею, что не забился куда-нибудь под матрас, но всё-таки поворачиваю шею. И, видно, взгляд у меня настолько затравленный и виноватый, что, наткнувшись на него, Рен медленно закатывает глаза и, скривив рот, подходит ближе. Опирается на спинку дивана и, склонившись вперёд, нависает надо мной. — Прости?.. — пробую первое, что попадает на язык, и стараюсь не сжиматься так сильно. Стараюсь как-то сгладить, но по одному его взгляду становится понятно, на чём он вертел мои извинения. — Конкретизируй, детка. — Тон у него довольно вкрадчивый, несмотря на то что пальцы так и комкают несчастную обивку, и на мгновение даже кажется, что пачкают её татуировками. — За что именно ты извиняешься? — За то, что подошёл к входной двери и впустил её внутрь? Рен делает вид, что задумался, после кивает и, выдохнув, так же, как и я получасом раньше, перемахивает через спинку и растекается по дивану, широко расставив ноги и запрокинув голову. Выдыхает через ноздри и, будто на что-то решившись, поворачивается ко мне, поджав под себя одну ногу: — Ну что? Приподнимает бровь, и совершенно не к месту думаю, что давно не видел его таким чисто выбритым, и, надо же, даже не порезался ни разу. Вот что значит твёрдая трезвая рука, а! Господи, о чём я вообще думаю? Господи, дай мне сил удержать внутри своей головы весь этот нервный бред. — Давай, жги. Я жду. И действительно же ждёт. Ждёт и смотрит напрямую, а весь его невозмутимый вид портит разве что лязг металла о зубы. Зверски грызёт штангу, и мне кажется, что когда-нибудь он её всё-таки перекусит. — В каком смысле? — уточняю с осторожностью, а сам пытаюсь опустить ноги на пол. Принять более расслабленную позу. А сам и не знаю, с чего мне всё ещё тревожно и сердце стучит. — У тебя что, нет вопросов? — Рен подаётся вперёд и закидывает руку на диванную спинку. Стискивает, насколько позволяет натяжение, обивку в кулаке, и я никак не могу отвести взгляда от его пальцев. От шрамов на внешней стороне ладони. — Ты не в ахуе от того, что я выставил собственную мать? Где мораль и порицания? — Прости, сегодня не завезли. — Пожимаю голыми плечами, и чем больше говорю, тем больше понимаю, насколько глупо выглядят мои потуги отшутиться. — Можно я попорицаю тебя за испорченную сковородку?.. — Я абсолютно серьёзно вообще-то. — Я тоже, — отвечаю ему под стать и тут же сдуваюсь. Совершенно по-настоящему, не метафорически. Выдыхаю, горблюсь и, решив, что хватит мёрзнуть, подбираюсь поближе к нему. Подбираюсь и тут же начинаю тараторить, стоит только руке, лежавшей на диванной спинке, соскользнуть вниз и опуститься на мои плечи. — Прости, я не должен был попасться ей на глаза. Это всё, из-за чего я переживаю. Запрокидываю голову, чтобы смотреть на него было удобнее, и сам не понимаю почему, но кажусь себе маленьким нашкодившим мальчиком, который очень не хочет идти в угол. — Конечно-конечно, — с готовностью кивает, в один из раз даже касается моей головы щекой, а после, видно, решив, что разговаривать с затылком как-то не очень, цепко хватает меня за предплечье и пытается развернуть. — Я же не видел твоего лица и не слышал всех этих бездарных попыток вынести дверь. — Рен… — пытаюсь объяснить что-то, но выходит так себе. Отчасти потому, что и объяснять нечего, отчасти потому, что невольно отвлекаюсь, послушно усаживаясь, как велят. Усаживаясь, как он хочет, на его колени, и даже не отвлекаюсь на тёплые руки, что тут же по привычке оказываются на моих прохладных боках. Ещё один плюс в пользу одеяла. — Я тебе ни хуя не верю, детка, — сообщает почти нежно и, выпрямившись, дёргает меня на себя, вынуждая перестать коситься и смотреть нормально. — Так что давай, выкладывай. — Тебе что, нравится вытирать мои сопли? Стаскиваю очки с носа, чтобы выиграть пару секунд, но запоздало понимаю, что на мне никакой футболки нет, и потому протираю стёкла о его толстовку. Даже глазом не ведёт и не гонит, как обычно. — Если под вытиранием соплей ты имеешь в виду предупреждение возможных проблем, то да: я обожаю вытирать тебе сопли. Даже кивает для убедительности, а я с тоской думаю о том, что вечер мог бы быть куда приятнее. Мог бы быть более томным или, напротив, энергичным. Если бы мы оба не спали так долго. Свалили бы куда-нибудь до утра, и ничего бы не случилось. Никаких идиотских инцидентов. — Что насчёт огласки? — Пожалуй, это главное из всего. Главное, что мне стоит знать. А остальное… А остальное — как захочет. — Она кому-нибудь?.. — Нет. — Ты уверен? Кивает одновременно с коротким «да» и действительно выглядит абсолютно спокойным. И не то чтобы сильно трясся, что кто-то может узнать, кого он ебёт. Скорее опасается за то, что я порой даже для самого себя непредсказуем на нервяке. Опасается и не хочет лишних проблем. Да и сколько уже можно? Может, хватит? Может, пора пожить и нормально? — А почему ты в этом уверен? — Потому что выкупил закладную на свой старый дом и все её долги, — поясняет и неумышленно принимается поглаживать мою поясницу. Согревает. Поясняет, и на его губах вырисовывается знакомая мне до зубного скрипа, самодовольная усмешка. — Но вовсе не по доброте душевной. Она должна мне слишком много денег, чтобы рискнуть открыть рот. На то и весь расчёт. Вот, значит, как. Надо было догадаться, что давно подстраховался, учитывая их замечательные отношения. Держит что-то про запас и потому не опасается, что любящая мать влезет в его жизнь. — По чьим меркам «много»? — уточняю совершенно без интереса, чтобы лучше понимать степень гарантии безопасности, и тоже пускаю руки в ход, не удержав их расслабленными. Только в моих пальцах оказываются завязки его толстовки, которые можно перетягивать в обе стороны. — По твоим или по моим?.. — И по тем, и по другим, — очень деловито говорит, и я на секунду даже забываю, что речь идёт не о какой-то пристукнутой бывшей. На секунду я забываю, что женщина, испачкавшая моё лицо помадой, его мать, а не подружка. Помадой, о которой я удачно забыл, а вспомнив, пытаюсь оттереть теперь, но, судя по скептическому выражению лица напротив моего, только больше размазываю. — Пока поднимался назад, набрал Ларри. Сказал, чтобы скинул ей копии документов и фото приюта для бездомных, в котором уж точно нет собственной большой ванной и гаража. На случай, если соблазн попиздеть окажется слишком великим. Перехватывает мою руку, которая успела уже натереть до обжигающего жжения, и отводит её в сторону. Перехватывает мою руку, сжимает чуть сильнее, чем следовало бы, и, поняв это, тут же, извиняясь, поглаживает место, на котором едва не остался отпечаток его пятерни. Бывает, страшно тупит, а бывает заботливым настолько, что хочется рыдать от умиления, вцепившись зубами в подушку. — Ты её так сильно не любишь? Иногда мне кажется, что он вообще не может кого-то ненавидеть. Когда таскается со мной как со щенком, разве что не в зубах носит, или просыпаюсь оттого, что нависает сбоку, поглаживая по волосам. А иногда мне кажется, что он ненавидит вообще всех. Каждую живую душу в этом мире за парой исключений. — Ненавижу до дрожи. Теряю на секунду нить разговора, запутавшись в размышлениях, и вспоминаю этот его взгляд. Едва не дёргаюсь, но, сморгнув, вспоминаю, что всё это не ко мне. Что всё это ко мне не относится. — Собственными руками бы задушил, да только не стоит эта мразь тюремного срока. Она вообще ничего не стоит. — Так сильно тебя обидела? Это, наверное, личное, но чего личного он не знает обо мне? Годом ранее я бы не стал спрашивать, а теперь считаю, что имею на это полное право. И Рен, видно, согласен с этим тоже. Разве что передёргивает плечом, будто скидывая с него что-то неприятное. — Такой большой хер на меня положила. Но, разумеется, тут же вспомнила, как я начал что-то зарабатывать. Тогда моя мамочка оказалась тут как тут со своим раскаянием и любовью. Скачет теперь вокруг со своими попытками наладить отношения. Сарказм, сарказм и ещё раз сарказм. Ни капли горечи или сожаления. Неужто совсем не трогает? Не трогает знание того, что его не любят? Видно, так и есть. Видно, давно не то что смирился — отказался от неё сам. Видно, я действительно был бы удачливее в жизни, если бы кроме внешней схожести мне перепало немного его жёсткости. — А ты не хочешь? Спрашиваю потому, что сам хотел. Безумно хотел доказать что-то своей собственной матери. Хотел доказать, искупить и, наверное… Заслужить чего-то? Прощения только ли? — Похоже было, что хочу? Но всё это обо мне — все попытки расшибиться в лепёшку, но загладить свою, пусть и косвенную, но так продырявившую мне крышу, вину. У Рена же своя правда. Отличная от моей. — И не чувствуешь себя виноватым? — уточняю, а у него даже бровь ползёт вверх от удивления. — За что? Бровь ползёт вверх, но это не недоумение — это всё тот же сарказм. И я не могу его осуждать, когда начинает перечислять. — За то, что один из её мужиков не зарезал меня в драке? Или, может, за то, что мне отбили только одну почку в приюте, ориентированном на малолетних уголовников? Ах нет, погоди, я знаю: наверное, за то, что, когда я расшиб башку в тринадцать, она надеялась, что кровоизлияние всё-таки было и я отъеду во сне? Начинает перечислять, и последнее предложение бьёт по мне куда сильнее предыдущих. Это кажется мне самым страшным, и потому не удерживаю ни лица, ни выдоха. — Бля, Рен… — вырывается само собой, но он только в очередной раз закатывает глаза, отсекая весь лишний драматизм. — Да ладно. Не разводи сопли. Давно было, — отмахивается как от насекомого, которое только вьётся вокруг, но не может его ужалить. Так, противно жужжит, но не более того. — Но то, что я когда-то выпал из этой женщины, не даёт ей никаких прав. Ни на мою жизнь, ни на моё время. Я скорее назову Ларри любимым дядюшкой, чем её — матерью. Тут удаётся даже выдавить из себя нервный смешок. Ларри. Как же. Он скорее добровольно в окно выйдет, чем породнится с причиной, по которой у него половина башки вылиняла в недалёкие тридцать. Рен вроде бы расслабляется окончательно, принимается перебирать мои пальцы, сплетая их со своими, а у меня из головы никак не идёт эта её красная помада на бледной коже и тёмные круги под глазами. Годы и образ жизни или нечто иное всё-таки? — Она довольно худая, вся нервная, — не удержавшись, всё-таки произношу вслух то, о чём думаю, и заранее извиняюсь виноватым взглядом. — Может, у неё проблемы?.. — предполагаю и с удивлением получаю полное согласие в ответ. — Разумеется, у неё проблемы, — подтверждает, но без ожидаемого злорадства. Подтверждает и хмурит лоб, будто задумался ненадолго. — Хера с два она бы иначе заявилась. Но я не ты, малыш, и не испытываю никакой вины. И, даже если начнёт гнить заживо, помогать не стану, — подчёркивает последнюю фразу, резко отсекая все мои дальнейшие попытки в эту тему. Подчёркивает последнюю фразу, и я понимаю, что бесполезно лезть к нему с этим. Он — не я, это так. Он никому ничего не должен и не собирается жалеть всех убогих и спасать котят с проезжей части. Он — не я, но я и не пытаюсь навязать ему что-то. Не пытаюсь убедить в том, что он может быть не прав. В конце концов, у каждого свои тараканы в семейном шкафу. Он со своими разобрался так, как посчитал нужным. Он терпит моих тараканов и любит меня. Куда уж большего требовать? Но вот кое-что ещё я всё-таки спрошу. Всё-таки скажу, и пусть в очередной раз скорчится, но ответит. — Не думал, что она искренне хочет помириться? Делает всё ровно так, как я предполагал, и даже выражение лица один в один, как я себе представил. — С моим кошельком она хочет помириться, — утверждает и, выдохнув через ноздри, вдруг приподнимает меня, легонько толкает вбок, скидывая на диван. — Всё, хватит. Закрыли тему. Я жрать хочу, есть там что-нибудь?.. Прислоняюсь щекой к светлой обивке и, как могу, пожимаю плечами. Действительно. Закрыли. — Только то, что ты сам закинул в холодильник. Ответ привычен и звучит в этих стенах примерно раза четыре за неделю. Иногда чаще, иногда не произносится целыми неделями. В зависимости от того, дома он или ещё где-то. — Мне было некогда, я, знаете ли, учусь, а не пинаю всякое. Отвечает каким-то невнятным мычанием и выгребает свой телефон из заднего кармана джинсов. Утыкается в него, видно, выискивая какую-нибудь сносную доставку, а я искоса изучаю его профиль и понимаю, что он ни чуточки не похож на свою мать. Понимаю, что она действительно всё это заслужила, потому что если Рен чему-то предан, то загрызёт за это. Понимаю, что он никогда бы не выставил Джека и не послал всерьёз Кэрр. Понимаю, что многие вещи не прощает совсем и как много отпустил со мной. Осторожно отталкиваюсь от дивана, поправляю соскочившие на нос очки и медленно касаюсь губами его щеки. Просто так, потому что захотелось. Просто так, зная, что тут же поднимет вверх правую руку для того, чтобы мне было удобнее пробраться под неё и сунуть и свой нос в его экран.