D значит Dancer

Утро доброе, несмотря на все обстоятельства. Это утро мне нравится. Рождество и всё такое, а мы дома. Мы дома, оба трезвые и всё равно проснулись ближе к полудню. Впрочем, кто тут готов упустить возможность поспать? Не так часто выпадает, да ещё и вместе. Тут же все взрослые. Вот, например, я. Рен уверенно нет. Рен оказался типичным мужиком, который готов бегать за мной и клевать в голову за пропущенную таблетку, но к собственному здоровью относящийся примерно никак. Знает, где хранится обезболивающее, и считает, что окей на этом. Рен молодец и почти проебал аппендицит, решив, что на боль можно забить и тогда всё само пройдёт. Хорошо, что остальные вовремя спохватились. И теперь вот он валяется дома с пластырем на бочине. Теперь уже всё хорошо, но могло бы и нет, но я стараюсь об этом не думать. Я стараюсь радоваться чужому внеплановому отпуску, а не истерить, потому что вообще-то от перитонита умирают. Я знаю, у меня есть интернет. К сожалению или счастью. И надо же так, что всё это после середины декабря? Надо же так, что теперь ни о каком алкоголе и речи не идёт, и я скорее удавлю его, чем позволю сожрать что-то вредное. Я за ним слежу. Он издевается из-за этого, но я всё равно слежу. Ну его на хуй, отвернусь ещё, а он, как взрослый и сознательный, тут же закажет пиццу или бургеров. Ну его… Пускай пьёт свои бульоны и с перекошенным лицом жуёт овощи на пару. Зря, что ли, с ехидной мордой подарил мне с полгода назад сраную мультиварку? Это карма, дорогой. Жри теперь всё полезное и не вздумай жаловаться. Не вздумай жаловаться ни на что. Впервые вдвоём на какой-то большой праздник. Впервые оба трезвые и без адского веселья вокруг. Зато с ёлкой. Я очень хотел ёлку. Шарики. Гирлянды. Я хотел. У меня есть несколько не распакованных коробок. Сегодня и займусь. Сегодня, как только смогу подняться. Смогу выбраться из-под тёплого одеяла и из-под его руки. Трахаться тоже нельзя. Никаких нагрузок нельзя. Рену ожидаемо похуй на это. Мне – нет. Мне хочется, чтобы его кишки остались там, где надо, и поэтому НЕТ. Переживёт. – Привет. Надо же, чувствует, что ли, что уже не сплю? Не поворачивался даже. Не дёргался. Не оборачивался, чтобы посмотреть на него. Улыбаюсь и ёжусь, ощутив, как это короткое слово растворилось где-то в моих всклоченных волосах, и тут же осторожно подаюсь назад. Чуть ближе. Пальцами накрываю запястье наброшенной на свой бок руки и тяну её повыше. Вытаскиваю из-под одеяла и чешу о его костяшки свой подбородок. – С Рождеством. Мычит что-то в ответ, зевает до щелчка челюстей, а после будто бы недовольно сипит: – Второй день это говоришь. – И что? – И завтра тоже буду. А захочу, и всю неделю тоже. Кто мне, блин, запретит? – Сегодня самое настоящее Рождество. Мы с тобой будем распаковывать всю ту праздничную дрянь, которую мне привезли. Ставлю его в известность и вместо согласия или приступа энтузиазма получаю ещё один сонный зевок. – Нормальная жратва будет? – осведомляется, и я уверен, только для того, чтобы в очередной раз поспорить. Знает же, какой будет ответ. – Конечно, – киваю, прижав край одеяла подбородком, и мысленно уговариваю себя подняться. По закону подлости кровать максимально удобная именно сейчас. Да ещё и то, что никуда не нужно, к активным действиям нифига не располагает. – Овощной бульон и, так и быть, кусок курицы на пару тебя устроит? Ответный выдох такой тяжёлый, что физически не выходит не улыбнуться. Надо же, какой страдалец. Извёлся уже весь, бедняжка. – Я не умру от одного бургера. И ворчит ещё. Пускай радуется, что не отобрали сигареты. Хотя стоило бы. – А вдруг умрёшь? Оборачиваюсь наконец через плечо, чтобы посмотреть на него, и, разумеется, натыкаюсь на полный сарказма ответный взгляд. – Кай.. – Рен? – отвечаю совершенно невинным своим, и он не придумывает ничего лучше спросонья, чем перекатиться на спину и откинуться на подушку, с чувством удариться затылком о наволочку и драматично выдать: – Ненавижу тебя! Переигрывает так очевидно, что даже не сдерживаю зевок. – Ты обожаешь меня, – поправляю и поворачиваюсь тоже. Подпираю щёку кулаком и разглаживаю его майку. Уже несколько дней спит одетый, и я никак не могу к этому привыкнуть. У него нашлёпка на боку, и так проще её не содрать, но всё равно. Непривычно. Нам обоим, должно быть. – Всей своей проспиртованной душой. – Она уже не проспиртованная, – бурчит, совсем как Ларри, и я замираю, вслушиваясь. – Это что, сожаление в твоём голосе? – Наверное. Даже не спорит, и я утешающе глажу его по плечу. Больно уж удручённым выглядит. – Потерпи немного и снова сможешь жрать что попало. «Потерпи немного и привыкнешь» – на самом деле моя версия звучит так, но как я могу взять и расстроить его в такой светлый праздник? Пускай пока поживёт в прекрасном неведении. – Почему мне кажется, что ты врёшь? – С чего бы мне врать? – Делаю самые честные глаза, на какие только способен, и тут же, спохватившись, отыскиваю свои очки. Вот они, мои хорошие, между изголовьем кровати и подушкой, как обычно. Дебильная привычка, конечно, вот так их оставлять, но что-то я расслабился в последнее время и оброс просто ворохом вот таких дебильных легкомысленных привычек. – С того, что ты грёбаный параноик и отберёшь у меня всю дрянь, до которой только сможешь дотянуться. Отберёшь… Ха. Зачем тут будущее время? – Я уже отобрал, – поправляю его с ноткой самодовольства в голосе и, чтобы как-то смягчить, быстро наклоняюсь и целую в плечо. – Я просто не верну её, вот и всё. И чуть что, буду манипулировать сексом. – Не будешь. – Рен хмурится так, будто принял всё за чистую монету. Очень серьёзно хмурится. – Ты же не подлый. Или подлый? – Я подумаю над этим в душе, – обещаю и, глядя на то, каким заинтересованным стало его лицо, быстро добавляю, вытянув указательный палец: – И нет, вместе нельзя. – Когда ты сосёшь, я совсем не напрягаюсь. И ресницами хлопает такой весь очаровательный. Даже почти не пошло выходит. – Об этом я тоже подумаю, – обещаю и, поднявшись на ноги и не удержавшись, хватаю его за голень. – Давай, раскачивайся. Хочу всё украсить. Будешь мне помогать. – Не буду. Ты меня не кормишь, – жалуется мне на меня же, и это ещё один повод посмеяться. – Ты, к слову, вообще не возбуждаешь, когда ноешь. Не хочется, ну, знаешь, рухнуть на колени и всё такое. Показываю сжатым кулаком, постукивающим по щеке, что именно входит во «всё такое», и он отмахивается от меня, как от неуместно пошлящей малолетки. – Иди на хер, детка. Останавливаюсь на пороге и, потянувшись, чтобы размять спину, улыбаюсь ему: – Сразу же, как только перестанет быть нельзя, детка. Подмигиваю и гадаю: бросит в меня подушкой или протупит? Швырнул всё-таки, но как-то лениво. Даже не очень-то и старался. Тоже мне, распиздяй, а не детка. *** – Я ощущаю себя старым, – жалуется с дивана, и я даже не оборачиваюсь. У меня тут важные дела. Я собираю искусственную ель и никак не могу понять, какого хера верхние ветки такие мелкие. Это вообще нормально? Не брак? За шарами не будет видно? Я не хочу ободранное дерево. – Списанной со счетов развалиной. – Это потому что почему? – спрашиваю не очень сочувствующе, но всё-таки спрашиваю. На самом деле меня больше интересует декор, но если уж ему хочется поныть, то пускай, что уж. Праздник всё-таки. Нужно быть великодушным. – Потому что никто из моих друзей-уёбков не позвал меня нажраться до зелёных чертей. Надо же, новость. Я бы вообще-то охуел, если бы кто-то позвал. Охуел и запомнил на всю оставшуюся жизнь такую подляну. И не то что припоминал бы её, нихуя – мстил бы. Ларри бы наябедничал тут же. Ибо нехуй. Нехуй пытаться сделать меня вдовой раньше времени. Этот долбоёб и сам справится без дополнительных соблазнов. – Они все знают, что тебе нельзя. – Но сам факт! Я фыркнул, даже не поворачиваясь, а он возмутился просто для того, чтобы возмутиться. И дома-то торчит только четыре дня. И надо же, скучно ему уже. Пятый угол ищет. – Говорит только о том, что у них есть немного мозгов, – флегматично защищаю всех мифических «их», которые наперебой шлют фотки своих перекошенных рож в вотсап, и, разобравшись наконец с верхушкой искусственного дерева, отхожу назад, чтобы оценить результат. – И потом, если бы и позвали, ты всё равно никуда не поехал бы. Вроде норм, если не присматриваться. Вроде расправил всё. И это за такие бабки она ещё и не идеально пушистая! Охуеть! – Может, и поехал бы. Забываю о косоватых ветках тут же и оборачиваюсь к дивану. – Чего-чего? – переспрашиваю с не самым хорошим прищуром и тут же быстро поправляю соскользнувшие ближе к кончику носа очки. Поехал бы он. Ага. – Ну… – Встречаемся взглядами, и он морщится. Видно, что ему хочется и поспорить, и в то же время сраться хочется уже не очень. А именно это его и ждёт, если начнёт со мной препираться. – Посидеть-то просто можно? Опять по новой. Да что за хуйня-то круг за кругом? Вчера про это же разговаривали. И позавчера. И хорошо, что не с больничной палаты начал. Почему нельзя? Потому что, блять, я слишком хорошо тебя знаю, сука. И ты себя тоже знаешь слишком хорошо для того, чтобы обещать, что просто тихо-мирно посидишь в уголочке, пока остальные будут заливаться по самое неебись. Более того – ты даже не станешь обещать. – Рен, не беси меня, – предупреждаю, ощущая, как начинаю заводиться вовсе не в приятном смысле, и, выдохнув, возвращаюсь к своей ели. У меня ещё целая коробка шаров. И гирлянд не меньше пяти штук. Что может быть более успокаивающим, чем развешивать прекрасные светящиеся огоньки? Наверное, ничего. Наверное, не стоило мстительно добавлять себе под нос ещё одно предложение: – Иначе жрать себе будешь готовить сам. Хотя бы потому, что оно сработало вовсе не как угроза, которой он мог бы убояться и заткнуться. Нет. Нихуя. – Я закажу. Ага. Вот да. Именно про это мне стоило подумать. Про то, что если я баран, то он баран в три раза больший. Опускаюсь прямо на пол и только после продолжаю этот становящийся всё лучше и лучше разговор: – Ты опять начинаешь? Надрезаю клейкую ленту на картонной крышке и откладываю обыкновенный кухонный нож в сторону. Канцелярского в этой квартире, видимо, отродясь не водилось. Да и кто бы его купил, раз я не додумался? – Я сам могу решать, что жрать и где торчать. И когда пить или не пить. Угу. Отлично. Мне заебись как нравится этот диалог. Всё больше и больше нравится. Так сильно нравится, что я готов прямо сейчас развернуться и уебать ему чем-нибудь по лицу. Чем-нибудь, что просто попадётся под руку. Хоть вот этой самой ёлкой. А что? Довольно лёгкая, несмотря на то что под самый потолок. – И как бороться с последствиями, – поддакиваю совершенно спокойно, а внутри всё бурлит. Как, блять, бегать вокруг, когда нам хуёво, так Кайлер. А как решать, что и как, так мы сами. Клёво. Поддакиваю и знаю заранее, что этот обмудок мне выплюнет. – Да. Так что… – Отлично. – Не дослушиваю даже. Киваю и, не глядя на него, уверенно выдаю: – Ты меня заебал. Поворачиваюсь только после, чтобы увидеть, как сядет с совершенно растерянным лицом. Ну а как ты хотел, Рен? – Что? Думал, будешь весь такой серьёзный взрослый дядя рассказывать мне, как ты всё сам, а я потом тебя лечи и латай? Нет, нихуя. Сам так сам. Давай. За-е-бал. – Что слышал, – повторяю и улыбаюсь ему, сидя на полу. Улыбаюсь ему, глядя снизу-вверх, и развожу руками в стороны, забыв про блядские шары. – Вали куда хочешь. Жри что хочешь. Пей. Кури. Я заебался с тобой нянчиться. Ты болеешь – уговариваю тебя съесть горькую таблетку. У тебя плохое настроение – я скачу зайчиком вокруг и соглашаюсь с тем, что все пидорасы и уроды. Иди на хуй! И продолжаю улыбаться. Скулы даже сводит оттого, как широко тяну уголки губ. Он хмурится, сердится и не понимает, а я улыбаюсь. Мне, блять, очень смешно. – Успокойся, тебя заносит. Он в итоге не придумал ничего лучше. Он очень серьёзный и собранный сразу, а я запускаю пальцы в коробку и перебираю блестящие нарядные украшения. Пластиковые, в блёстках. – Да нихуя меня не заносит! – Мне уже весело, правда. Мне забавно. Я толкаюсь от пола и поднимаюсь на ноги, зачем-то прихватив с собой одну красивую кругляшку. – Хочешь творить хуйню – пожалуйста, сколько угодно! Развожу руками снова и, прокрутившись на пятках по скользкому полу, поворачиваюсь лицом к спальне. Туда и направляюсь. – Ты куда? – Вопрос в спину летит. Вопрос, заданный очень озадаченным голосом. Ну да, как же. Мне же надо было остаться на полу и уговаривать его. – Веселиться, – отвечаю так, будто только такой ответ и предполагается, и поясняю уже на самой границе спальни: – Рождество же! Ты тоже себе ни в чём не отказывай! Тебя же всё равно потом откачают! Шагнуть в неё не успеваю. Хватает за локоть. Нихуя себе, как резво вскочил. Или это я затупил? – Стоять! Морщусь от резкого выкрика и пытаюсь по одному разжать его пальцы. Освободить свою руку. – Я сам могу решать, где торчать, – с удовольствием возвращаю им же произнесённую фразу и дебильно дёргаю бровями. – Будешь меня держать? – Ты наделаешь глупостей, о которых будешь жалеть. – Страшно, правда? Страшно, что твоя тупая вторая половина хлебанёт больше, чем сможет переварить, и ты не отделаешься седыми яйцами! Мудак, блять! Рассуждал он тут! Продолжаю улыбаться ему, а Рен, отпустив мою руку, чтобы вскинуть обе ладони вверх, уже даёт заднюю. Надо же, теперь и не гордые мы. – Я никуда не собирался, слышишь? – Ага. Вот оно что. – Я хотел только… – ЧТО?! Подразнить меня? – договариваю за него, и так и подмывает пихнуть как следует. – Тебе нравится, как я злюсь?! Нравится, что меня трясёт от твоих выходок?! Едва удерживаюсь от того, чтобы не двинуть ему, и то только потому, что помню, что у него дырка в боку. Помню, что могу сделать больно, а вообще-то нихуя не должен! Он же нихера не помнит! Даже не думает, что я переживаю, и катается по всем моим паранойям, дебил! – Кай, тормози! Ха! – Я не хочу! – Смотрим друг на друга, как два барана, и ни я, ни он не отводим взгляда. Я не знаю, понимает ли он, что всё дошло до какого-то абсурда, но, кажется, начинаю понимать я. И тем, блин, больше хочется усугубить. – Имею такое же право показывать свой блядский характер, как и ты. Надо же. Кивает. – Сколько угодно, – соглашается и пихает руки в карманы своих дебильных штанов, которые вообще ни разу не привычные джинсы. – В этой квартире. Вот как. Скандаль, значит, но не уходи? – Я не хочу оставаться в этой квартире. – А я хочу, чтобы ты остался. Вау. Меня что, уговаривают? Как приятно. Мотаю головой из стороны в сторону и скрещиваю руки поперёк груди: – Нет. – Да. – Ты меня не заставишь. Смешно даже. Смешно, потому что у меня в руке шарик, а у него под чёрной майкой прилеплена бинтовая нашлёпка на пластырь. Смешно и так тупо, что пиздец. – Ещё как заставлю. – Закроешь в ванной? – предлагаю уже пройденный вариант, и Рен тут же соглашается на него. – Почему нет? Веселится уже. Кивает в сторону двери, которую даже у него не получилось высадить, что уж говорить про меня. – Потому что у тебя дырка в боку и сейчас я сильнее, – заявляю со всей уверенностью, но он почему-то не впечатляется, а только закатывает глаза. – Мечтай. – Нет, серьёзно, сейчас я… – начинаю доказывать как нормальному, даже собираюсь приводить аргументы, прямо вот всерьёз, загибая пальцы, но успеваю только щёлкнуть одним указательным по шару, как пригибается и сносит меня, затащив на своё плечо. – Ах ты засранец! Это нечестно! Поднимает, шагает вперёд, уносит в спальню и скидывает на кровать. На всё про всё не больше семи шагов и мой выкрик. Его усмешка. – Всё честно, если работает! И нависает сверху. Рухнул, тут же оперевшись на вытянутые руки. – Тебе нельзя! И, блять, я боюсь выдохнуть, не то что толкнуть его. Я снова боюсь сделать больно. Я не знаю, не сделал ли он себе вот этими всеми рывками, грёбаный идиот! – Ага. Идиот, который такой довольный собой, что вряд ли заметит, если у него там разойдутся швы или что-то вроде того. Я даже не знаю, могут они разойтись или нет! Господи, я нихера не прочитал об этом! Господи, я безответственный! Я такой же как он! – Совсем нельзя… – шепчу уже, а он только качает головой. Он наклоняется чуть ниже и становится серьёзнее. – Ты меня вынуждаешь, – поясняет, и я сам тащу его на себя, обхватив за шею, чтобы не стоял в упоре на руки. Чтобы никакого лишнего напряжения мышц. – Я должен сделать всё для того, чтобы оставить тебя внутри, – это уже вообще мне в щёку, просто липнет дыханием на кожу, и никуда не деться. Совсем никуда. Не отодвинуться. – Это манипуляция, – обвиняю, но так жалко звучит, что самому противно. Фу, блин, мог и не говорить. – Я знаю, малыш. А вот этого снисходительного дерьма мог не говорить уже он. Тоже мне, блять, мистер превосходство. – Нихуя ты не знаешь, – спорю и бодаюсь. В голову-то можно. Из головы ничего не вырезали. Там и так нихера не было. – Такие умные слова вне твоей компетенции. Такие умные слова… покидают мою голову. Потому что, лёжа сверху, он может меня лапать. Ему же не нужно опираться на ладони теперь. Скотина. – Это не круто, дрочить на то, что я якобы тупой, ты в курсе? Его голос тише. Его голос вибрирует теперь мне в шею и вовсе не недовольный. Остыл тоже. Рен переключился на другое. – Я на это не дрочу! Меня это бесит! Ты весь меня бесишь! – протестую, пытаюсь дёрнуться, но вспоминаю про его проклятый аппендицит и лязгаю сжавшимися зубами. Я просто не могу его пнуть сейчас. Пнуть, пихнуть, толкнуть… Не могу, и всё тут. Внутри всё против. Сам себя вымораживаю, но куда тут денешься? А он только посмеивается и пользуется этим вовсю. Он посмеивается и уточняет: – Точно? Конечно же я подтверждаю. Ни секунды не медля и не задумываясь. – Точно! Ещё как точно! Ещё как наверняка! Ещё как… Поднимает взгляд – и замираю. Поднимает взгляд, смаргивает, и я ругаю уже себя. Потому что, блять, я не знаю, как это работает. И почему эта фигня всегда со мной проканывает. Почему, почему, почему… Почему он просто смотрит вот так, в упор – и всё. И я замираю. Я всегда замираю, даже если секунду назад мне хотелось его отпинать. – Даже не думай… – не то в полный голос, не то шепчу. Не знаю. Уши как-то странно заложило. – Не думай, понял меня? Рен вопросительно приподнимает бровь. – Что не думай? – То, о чём ты сейчас думаешь. – Вместе с бровью изгибаются и его губы. Кривовато на угол. Понимающе. – Вот это не думай! Не отвечает ничего больше. Словами точно нет. Не отвечает словами, но, смежив веки, проходится зубами по нижней губе, и будь я отчислен прямо завтра без права восстановления, если он это не нарочно. Если он это просто так, а не для меня. Если он это не для того, чтобы мне захотелось так же. С его же ртом. – Я с тобой разведусь, слышишь? Я тебя брошу, – обещаю ему в рот, и получается какая-то странная усмешка. Получается выдох и вдох. Хмыкает и целует меня. Не торопясь и без языка. Отстраняется, снова опираясь на руки, и я, паникуя из-за проклятого шва, тут же тащу его назад на себя. – Не-а. Не разведёшься. – Это почему это? – Потому что я на тебе не женюсь. – Ну, в принципе… – Сказать, что я опешил, значит ничего не сказать. Сказать, что поцелуи в подбородок сглаживают, значит наебать. – Тут мне нечем перекрывать. – Придётся не уходить. – Кусает над кадыком, опускается ниже, больно прихватывает там, где пульсирует артерия, и поднимает лицо, нарочно надавив мне на ключицу. – Чтобы я не сменил замки, пока ты шаришься. Подмигивает, а я хватаю его за волосы. Тяну вверх, почти прижимая носом к носу. – Смотри, чтобы их не сменил я, – угрожаю и тут же, чтобы ещё ближе быть, рывком опираюсь на свободный локоть. – Неловко получится. Усмехается, нисколько не впечатлённый, и легонько бодает меня лбом, укладывая назад. Высвобождает свои лохмы и наваливается всем весом. Вдавливает собой в одеяло, и тут уже не выходит не ухватиться. Не забраться ладонями под его майку и не задрать её до самых рёбер. Я знаю, что нельзя. Я сам и проповедовал это «не надо». Я раздеваю его и надеюсь затормозить, когда налапаюсь. Надеюсь затормозить на его штанах. Надеюсь, что здравый смысл вернётся, если пальцы натолкнутся на пластырь и подложку под ним. Я надеюсь… Рен перекатывает меня на бок, а после и вовсе меняет нас местами. Он снизу, я губами прохожусь по его груди и вырисовываю что-то не слишком замысловатое на животе. Я игнорирую ёбаный прикрытый шрам. Я… просто включаю ебучего инфантила и вспоминаю это его «совсем не напрягаюсь». Окей, пускай. Пускай не напрягается. Я могу напрячься за двоих. Я бы сказал, что мне нужно немного напрячься за двоих. Глядишь, перестану злиться на него, если немного накосячу сам. Если перестану быть правильным. Пихает мне в рот, едва я успеваю расслабить завязки на его домашних спортивках. Толкается, выгнув бёдра, и шиплю на него за такую неосторожность. Ему нельзя резких движений. Ему ничего нельзя. Я просто царапаю его бедро и сжимаю сбившееся одеяло. И судорожно дышу носом, торопливо работая ртом. Давит мне на затылок. Укладывает на него ладонь и «помогает». Толкается глубже. Быстро всё. Глубоко. Рваным ритмом. Без передышек и на грани асфиксии. Я давлюсь, он кончает за две минуты, не вытаскивая из моего рта. Торопливо сглатываю и, не то желая маленькой мести, которая никакая не месть, не то просто чего-то для себя, опираясь на дрожащие ладони, возвращаюсь наверх и падаю на его плечо. Обнимает сразу же, и ощущаю, как жмурится, выдыхая в мои волосы. Мы оба сорвано странно дышим. – А ты?.. – спрашивает спустя полминуты, и я могу только мотнуть головой. А я хочу, но перебьюсь. Я потерплю. Хочу оставить за собой право быть дофига правильным. По крайней мере, пока. Ну, или не дофига. Появилась тут у меня одна идея. – Хочешь компромисс? – предлагаю, ещё раз сглотнув и с нажимом проведя тыльной стороной ладони по губам. – Это какой же? – Ты помогаешь мне с шарами, блестяшками и всем прочим, а я ищу что-нибудь не особо блевотное в интернете для дырявых вроде тебя. – Сжимает меня сильнее, явно отреагировав на «дырявого», но незначительная боль – это лишь повод пакостно хихикнуть и не более того. Меня вообще почему-то тянет на посмеяться теперь. Несмотря на то что в ушах шумит, а штаны так и сжимают. Возбуждение пока никуда не делось. – И ещё мы можем позвать твоих ёбнутых друзей. Без бухла. Без бухла, без косяков, без запрещённых веществ… Я выдохнул. Я готов шмонать всех на входе и ругаться, как консьержка. Задираю голову, чтобы увидеть, как хмурится и выдаёт, что вообще-то кто мы такие, чтобы запрещать людям отдыхать, как им нравится, и … – Я бы поспорил, чьи друзья более ёбнутые. Надо же. Почти удивил меня. Почти. – Я думаю, что и те, и другие сказали бы, что самые ёбнутые – это мы. А вот я его – нет. Он улыбается и снова как-то неоднозначно. – Возможно. Он со мной не соглашается исключительно из чувства противоречия. И потому что «и те, и другие» правы. Ебанутые тут мы. Без права пересмотра статусов. Возможно, у него… Оптимист, блин. – Так что? Напишем в общий чат? – предлагаю и, не дожидаясь ответа, забираюсь в карман его штанов. Где мой мобильник, даже не знаю. Должно быть, на диване или на кухне бросил. Рен вот молодец. Рен по привычке всегда носит с собой. Ввожу его пароль, почти не глядя, и, ткнув на нужное приложение, уточняю: – Монополия? Скрэббл? Правда или действие? Выжидающе жду, пока уже Раш прогрузится, но он вместо волны энтузиазма кривится: – Да ну на хуй, никто не придёт. Ага. Как же. У кого-то просто дерьмово со вкусом. – Все придут, – убеждаю его и тут же, больше не спрашивая, быстро набираю пару сообщений в групповой чат. На всякий случай подписываюсь. – Вот увидишь. – Нет, – спорит со мной, отобрав мобильник и глядя на то, как появилась двойная синяя галочка. – То, что ты предлагаешь, для тупых малолеток. – Тупым взрослым тоже заходит. – Не сдаюсь и не дышу. Очень жду момента, когда подтвердится моя правота. – Особенно когда они только и делают, что бухают, и больше нихера. Разнообразие очень ценно, знаешь ли. – Вот увидишь, никто… – Рен закатывает глаза и уже собирается читать мне очередную проповедь, как сообщения начинают сыпаться одно за другим. И кто бы мог подумать, первым свой большой палец скидывает его лучший друг. И пишет что-то, пишет, пишет, пишет… – Блять. Следом Сай и Кэрри… Лесли откликается за них обоих и заявляет, что они могут захватить Монополию. Вот это нифига себе! А меня не звали никогда! Сволочи! Руперт подаёт признаки жизни последним и обещает быть, как только вернётся с того света и окончательно протрезвеет. Я ощущаю, что свечусь чуть ли не физически. Энтузиазм зашкаливает. – Поднимай задницу, задница, – вскакиваю с кровати первый и тяну Рену обе руки. – Я хочу, чтобы ты включил Синатру и заказал все эти прикольные игры. Я, так и быть, решу со жратвой. И для тебя что-нибудь придумаю. Морщится ещё сильнее, чем раньше, и прикрывает глаза ладонью. – Я не люблю… – начинает по новой, но шлёпаю его по согнутой в коленке ноге и делаю сердитое лицо. Собрался он мне тут, блять, обосрать всё. Хер там плавал! Ну уж ни за что! – Заткнись, иначе я захочу одинаковые свитера. Тебе уже страшно?