Декаданс

Все умирают. Бля! Да что же это такое?! Неужели он так много хотел, а? После сегодняшнего: после бесконечной дороги сначала — в одну сторону, а затем – в другую. После мучительного, а главное — совершенно бессмысленного прощания в огромном гулком зале с тем, что уже никогда больше не будет его Гошкой-Огоньком. После треклятых воспоминаний, которые со дня Гошкиной смерти ворочаются под сводом черепа, не давая покоя. Он просто. Хотел. Напиться. В хорошей компании. Ну? Почему этому уродскому компьютеру приспичило сдохнуть именно теперь, когда перед Федором уже стоял наполовину полный стакан водки? (Наполовину полный, да. Вот такой внезапный приступ оптимизма.) Иногда нас доламывает абсолютная ерунда. Федор не плакал, когда ему позвонили из больницы. «Инсульт. Скончался, не приходя в сознание». Не плакал, когда по телефону беседовал с Гошкиной матерью. «Это все ты. Твоя вина. Ты испортил моего мальчика. Тело я заберу. Не смей появляться на похоронах…» («Разве мы успели перейти на «ты»?» — мельком удивился тогда Федор. За почти пятнадцать лет они и общались-то впервые…) Не плакал, разбирая Гошкины документы, чтобы найти адрес. (Они ни разу не были в Гошкином родном городе. Огонек старался не вспоминать эту печальную страницу собственной биографии. Высылал деньги отрекшимся от него однажды матери и сестре и считал, что ничего более им не должен. «Ты — моя семья, Феденька. Неужели до сих пор не понял?») Не плакал после разговора с похоронным агентством, слава богу, единственном в том проклятом городишке. Не плакал — и все. А тут сломавшийся компьютер словно выбил из него последние остатки сил: Федор запрокинул голову и глухо завыл, безнадежно глотая бегущие по лицу горькие на вкус слезы и, точно младенец, шваркая враз потекшим носом. В какой-то момент мелькнула здравая мысль, что сейчас соседи вызовут либо милицию, либо дурку, но как мелькнула, так и пропала, смытая очередной волной отвратительной бабьей истерики. Только вот сколько ни игнорируй мир, вряд ли тот окажет ответную любезность, игнорируя тебя. Особенно когда тебе позарез надо побыть одному. В дверь все-таки позвонили. — Какого... — жалким бульком выдохнул Федор, старательно делая вид, что его нет дома. Звонок продолжал надрываться медными ударами гонга. Это Гошка выбрал мелодию — все остальные представлялись ему слишком уж убогими и синтетическими, — хрена, а?! Пришлось тащиться к двери и открывать ее, предварительно вытерев слезы вместе с соплями о висящую на вешалке собственную ветровку. — Папа, у тебя все в порядке? Папа? Кир. Федор отрицательно помотал головой. Ничего у него не было в порядке. И уже, по всей видимости, не будет. — Папочка, ну что ты? Для этого, наверное, и существуют родные люди: чтобы, когда станет совсем херово, обнять, прижать, погладить по волосам. Странно, он никогда прежде не замечал, как Кир вырос. Вдруг оказалось возможным, не наклоняясь, улечься щекой ему на плечо — и даже приходилось слегка задирать подбородок. Вот тебе и маленький мальчик, которого ты когда-то целыми ночами таскал на руках! — Жопа, Кир. Полная жопа. Комп сдох. То, что он вроде как смог заговорить и к тому же выдать нечто членораздельное, явилось для Федора приятной неожиданностью. Слезы еще по инерции текли, скапливались в уголках глаз, холодными дорожками скользили по щекам. Сопли тоже не собирались останавливаться. Но в общем все производило уже не такое отвратительное впечатление, как несколько минут назад. Конечно, мужчины не плачут — потому что отлично знают, как беспомощно они при этом выглядят. — Проходи в дом. Я сейчас, — и сбежал в ванную. Там Федор засунул голову под струю ледяной воды, подавляя в себе острое желание снова взвыть от никуда на самом деле не исчезнувшего ощущения кромешной безнадеги, как следует высморкался, потер кулаками глаза, словно вдавливая проклятую сырость обратно, внутрь. Подышал, беря себя в руки. Кир. Не стоит пугать мальчика — невзирая на то, что этот мальчик уже вымахал выше тебя. Кира он застал в кабинете, с интересом разглядывающего натюрморт из запотевшей бутылки «Русской» водки, наполовину налитого граненого стакана и мертвенно-черного, совершенно безжизненного монитора. — Пап? — Все в порядке, ребенок. Уже отпустило. Разумеется, это была ложь. Обычная взрослая ложь «во спасение». Разумеется, Кир подобную ложь чуял за версту еще с тех пор, как ему исполнилось пять лет. Но при этом все необходимые внутрисемейные приличия оказывались соблюдены, и появлялась возможность идти дальше. Медленно, шаг за шагом. — Хочешь чаю? Кир покосился на водку и покорно кивнул. — Хочу. Федор отправился на кухню — ему срочно требовалось чем-то занять руки. И, желательно, мозги. Кир, естественно, потащился следом. — Как там сегодня? — Ничего особенного, — поморщился Федор, доставая с полки какие-то фендибоберные, исключительно полезные для здоровья импортные хлебцы — нормальный хлеб он доел еще вчера, а эту гадость просто обожал Гошка. — Ты, что, в крематории никогда не был? — Не был, — будто о чем-то обыденном отозвался Кир, усаживаясь на табуретку. — Никто вокруг как-то, знаешь, до сих пор не умирал. Бабушки-дедушки, слава богу, живы-здоровы. Все жду, когда Кузя преставится — да, видимо, не дождусь. — Типун тебе на язык! — привычно ругнулся Федор. Тема Кирюхиного отчима, второго Юлькиного мужа, была в их семье, что называется, больной. Не решаясь бунтовать в открытую дома, чтобы не расстраивать мать, Кирилл приходил спускать пар сюда — к отцу и его спутнику жизни. Федор кинул в Кирюхину кружку пакетик чая (возиться с заваркой нынче не хватило сил), а себе, с минуту подумав — пару ложек растворимого кофе, так презираемого Гошкой. Порезал толстыми розовыми кругами не успевшую еще, к счастью, за три дня заветриться колбасу. Что еще? — Сядь наконец, — строгим командирским голосом велел сын. — Сядь и поешь. Ну что ты, папа? Двадцать лет — смешной возраст. Достаточно зрелый, чтобы ощущать невозможность попросту разрыдаться на коленях у отца, оплакивая того, кто столько лет, как ни странно, был их общей семьей, и в то же время — слишком молодой, чтобы уметь правильно держаться в подобной ситуации. Или дело не в Кире, а в том, что обычный человек в любом возрасте чувствует себя абсолютно беспомощным и жалким перед смертью? — Кир, я не буду об этом говорить, ладно? Простился — и к стороне. Гошка бы ржал как лошадь от такого прощания. Они на него костюм натянули. Серый. С галстуком. Представляешь? Кирилл хмыкнул. — Еще бы! — Вот. Он же не там, понимаешь? — Федор пожалел, что даже полученные когда-то давно корочки философского факультета оказались не в состоянии подготовить его к серьезному разговору о смерти. О той смерти, которая — вовсе не абстракция. Которая практически твоя смерть. Дурацкая наука — философия. — Думал, дома помяну по-человечески. Водку по дороге купил. А комп сдох. — Пап, при чем тут комп, скажи на милость? — Так у меня там Гошкины фотографии. Все-все. Ну, кроме тех, что в рамочках. Я должен был с ним выпить. Понимаешь? С Гошкой. А комп сдох, зараза. И теперь — никакого Гошки. Федор потряс головой, прогоняя непрошеные слезы. Можно было, конечно, и сейчас радикально залить все происходящее водкой. Вот только без Гошки пить не хотелось. Пить в одиночку — верный путь к алкоголизму. Не с Киром же — принципиальным сторонником трезвого образа жизни. — Папа, ну что ты?! Я твою беду руками разведу! — Федор против воли улыбнулся, опознав в цитате одну из присказок собственной матушки. — Сию минуту все будет. Сын извлек из кармана явно навороченный сотовый (не иначе как подарок на недавний день рождения от нелюбимого отчима) и принялся сосредоточенно тыкать в него пальцами. Потом прижал трубку к уху. — Привет, братан! Ты как? Требуется срочная компьютерная помощь. Ага. По возможности, вчера. Угу. Адрес? Серова, сорок три — семнадцать. Там внизу — консьерж. Скажешь: к Колесникову. Да. Ждем. — Кто это? — несколько оторопело полюбопытствовал Федор, глядя на довольную физиономию сына. — Всех излечит, исцелит добрый доктор Айболит! Держи хвост пистолетом! Сам Афоня возьмется за реанимацию твоего металлолома. — Что это за имя такое — Афоня? — Да не, в миру он — Афанасий. Приятель мой. Компьютерный гений. И в железе сечет, и в программах. Мы с ним сейчас один проект готовим… Короче, если кто и сможет помочь твоему горю — так только он. Федор отхлебнул из кружки кофе, поморщился. Тот и в горячем виде был так себе, а уж в остывшем — сущая гадость. — Неужели в наше время кто-то называет своего ребенка Афанасием? — В ваше время, пап. В ваше. Вас же угораздило обозвать меня Кириллом. — А что такого? — удивился Федор, незаметно для себя отправляя в рот толстый круг розовой колбасы. — Нормальное же имя. Маминого деда так звали. — Нормальное? Ну да, это же не тебе до восьмого класса приходилось бить морды и квасить носы за «Киру». — Кира? — Угу. Пап, это было жестоко, между прочим. Лучше уж Афоня. Они еще посидели в тишине. Федор чувствовал себя непонятно — словно у него в теле не осталось ни одной целой кости, и оно вот-вот растечется лужей малоаппетитного желе по всем кухонным поверхностям. Но едва лишь он подумал о том, чтобы перебраться на диван и свернуться калачиком под потертым пледом с пошлым золотым тигром (спать на огромной «супружеской» кровати, которую они еще совсем недавно делили с Гошкой, он не мог и потому уже три ночи подряд пролеживал не предназначенный для этого диван), как снова медным языческим гонгом ударил звонок. — Афоня! — радостно подорвался к дверям Кир. — У него, что, ковер-самолет? — Не, велосипед. Но он чертовски быстрый! И работает тут недалеко. «Забавная причуда — чуть ли не до снега ездить на велосипеде… Или это сейчас мода такая?» — вяло размышлял Федор, соскребая себя со стула и тоже перемещаясь в сторону прихожей. Идея ни с того ни с сего пригласить постороннего человека решать их сугубо личные проблемы с каждым мигом нравилась ему все меньше и меньше. Отвез бы завтра свою рухлядь в мастерскую. Гошка вечно ныл: «Поменяй… Поменяй… Перед людями стыдно…» Так и говорил: «Перед людями», — и лыбился. Интеллигент! Не успели. Ничего не успели. Теперь вот… Стыдоба. Жаль только, развернуть гостя с порога уже не получится. — Здравствуйте, Федор Степанович. Федор пожал протянутую руку, одновременно отрицательно покачав головой: — Если можно, просто Федор. — Как скажете. А я — Афоня. Вы, наверное, уже знаете. Где больной? Кир провел гостя в комнату, и Федору ничего больше не оставалось, как обреченно двинуться следом. Никогда еще, пожалуй, он не ощущал себя настолько лишним в собственном доме. Компьютерщик уселся на корточки перед системным блоком, что-то понажимал и покрутил, потребовал тряпку (Федор со стыдом подумал о том, когда в последний раз с агрегата смахивали пыль), вытащил из плоской черной сумки крохотную отвертку, снял корпус, потыкал во что-то внутри. Федор наблюдал за его манипуляциями с почти суеверным благоговением. Сам он в этом деле ни черта не смыслил, а Гошка смыслил и того меньше. С обычными проблемами им худо-бедно помогал справляться Кир, но против глобальных звездецов вроде нынешнего даже он оказался, как выяснилось, абсолютно бессилен. Хотелось верить, что Афоня, великий и ужасный, не сядет в лужу в обнимку со своенравной железякой. Во всяком случае, выглядел он во время работы достаточно профессионально. — Афонь, ты тут надолго? У меня еще сегодня с Аришкой встреча. — Шевели батонами, — отозвался из-под стола Афоня. — Жертва страсти безнадежной. — Посмейся еще! — фыркнул Кир. — В отличие от твоих виртуальных возлюбленных, моя хотя бы живая. Федор проводил сына до дверей. Спросил шепотом: — Сколько я ему буду должен? Кир посмотрел на него как на глубоко больного. — Ты что, папа? Афоня со своих денег не берет. Не смей даже предлагать. — Высокие материи! — задумчиво отметил про себя Федор. Жизнь научила его не слишком-то верить в бессребреников. Но, как говорится, дареному Афоне… Простившись с сыном, он вернулся в гостиную и стал наблюдать, как работает парень со странным именем Афоня. Тот уже выволок ящик на середину комнаты и теперь колупался в нем, скрестив по-турецки ноги на их потертом кремовом китайском ковре, который почему-то так любил Гошка. Минут через пять усиленного общения со строптивым компьютером Афанасий матюкнулся сквозь зубы, устало покрутил шеей, хрупнул, разминая, суставами пальцев. — Короче так, Федор… Я заберу его домой и там еще с ним пообщаюсь. Ничего страшного не случилось. Похоже, блок питания полетел. К завтрашнему дню попробую все привести в норму. Вас устроит такой расклад? Федор кивнул, стараясь не выдать своего разочарования. Восторженный энтузиазм Кира на какое-то время заставил его поверить в возможность чуда, а чуда-то как раз и не произошло. Потому что отложенное на завтра чудо — это как бы не совсем чудо. И вообще — чудес не бывает. Когда тебе за сорок, пора бы уже понять настолько простую истину. — Э-э-э… Афанасий, вас отвезти? — на всякий случай полюбопытствовал он, когда «добрый доктор Айболит», он же по совместительству несостоявшийся волшебник, утрамбовал сопротивляющийся системник в некое подобие одной из тех клетчатых сумок, в которых когда-то, сто лет назад, сам Федор возил из братской Польши товары народного потребления. — Спасибо, я на колесах, — отмахнулся Афоня. — Лучше продиктуйте мне свой телефон. Федор продиктовал, Афанасий перезвонил. Старенький аппарат Федора брякнул, фиксируя входящий. Когда гость ушел, унося с собой разбитые вдребезги надежды и усердно притворяющийся мертвым комп, Федор все-таки выпил давно нагревшуюся в стакане водку (не пропадать же добру) и не почувствовал при этом чисто ритуальном действии ровно ничего. Ни какого-то мистического акта прощания с Гошкой, ни исчезающей в никуда собственной боли — только привычную горячую волну по пищеводу. «Глупая была затея», — подумал он и лег спать. Как там? «С бедой нужно переспать»? Разумеется, сон проигнорировал его благие намерения. Надо же! Три ночи спал себе — и ни фига. (Сны дурацкие — не в счет.) А тут — бац! — накрыло. Бессонница являлась верной спутницей Федора на протяжении всей его взрослой жизни. Спутницей и другом. Гошка говорил: «Феденька, ты слишком впечатлительный! Чуть что — сразу переживать. Нельзя же так! Сердце однажды не выдержит!» Федор про себя знал: с сердцем у него все в абсолютном порядке. И со всем остальным. Все у него выдержит. А байки про тонкую Федичкину нервную организацию — это такой специальный Гошкин способ хоть немножечко их уровнять в эмоциональном плане. Гошка был человек-театр, человек-оркестр. Гошка жил на полную катушку, буквально выгорая изнутри. И в конце концов выгорел — прямо во время подготовки к очередному показу. Как потом отмечали все: «На ровном месте». Инсульт. «Ах, Феденька, мое давление меня когда-нибудь убьет!» Будучи сам до противного здоровым субъектом (бессонница — не в счет), Федор снисходительно терпел Гошкины «мигрень», «аритмию», «давление» и прочие артистические закидоны. Натирал ему виски какими-то загадочными китайскими маслами с запахом лимона и мяты. Приносил холодное влажное полотенце и клал на грудь. Держал за руку, привычно наблюдая, как трепещут темные ресницы на бледных щеках. Врачи недоумевали: «У Егора Вениаминовича — отличное здоровье. Просто отличное. Впрочем, можно для профилактики съездить в санаторий». Слово «санаторий» Гошка ненавидел: моментально начинал по-змеиному кривить губы и плеваться ядом. Отличное здоровье, едрить твою налево! Просто отличное! В три часа ночи Федор всерьез задумался о том, чтобы допить убранную в холодильник бутылку. Может, хоть алкоголь вырубит его дурацкие бессонные мозги? Но потом вспомнил, что клятвенно обещал Гошке не пить (тот, невзирая на всю свою вопиющую богемность, не переносил пьяных, признавая только легкие вина и сладкий мартини), и не полез в холодильник. Прежде в подобных случаях ему помогала, как ни странно, компьютерная игрушка маджонг. Щелкаешь себе костяшками с черточками да рисунками («Черепаха», «Дракон», «Кошка» и особенно — мать ее! — «Крепость»), а не дающие уснуть мысли постепенно выметаются из головы, уступая место тупому оцепенению. Правда, и это лекарство было из серии: «Если не спится – считайте до трех... Ну, максимум – до полчетвертого!» Но хоть как-то. Снотворного Федор побаивался, чувствуя себя после него неудачно поднятым зомби. А нынче проклятый компьютер спутал все планы: ни Гошки, ни маджонга. Ни поработать. Не компьютер, а попросту какой-то злой гений… Восстание, блин, машин! Одна надежда на Афоню. Остаток ночи Федор провел, тупо пялясь в потолок: лежал и разглядывал трещины. Несмотря на роскошное расположение и консьержа внизу, дом был старым, и свежепобеленный потолок постоянно трескался. Федор время от времени грозился заклеить все к чертовой матери гипсокартоном. Гошка картинно заламывал руки и умолял пощадить «эту дивную лепнину». По лепнине тоже шли трещины. А кое-где — еще и по стенам, некрасиво перечеркивая Гошкины любимые обои под покраску. Раньше они делали ремонт раз в два года, когда кое у кого в заднице начинался очередной творческий зуд, а в голове бродили безумные идеи. «Зато теперь можно зарастать грязью в полное свое удовольствие…» — бормотнул где-то в районе затылка внутренний голос. Рассвет Федор встретил на кухне в обнимку с гигантской кружкой густого, как смола, кофе. А к девяти поехал на работу. И ничего, что магазины открываются только в десять. Хозяин он или кто? Под сочувственными взглядами периодически мелькавших в дверях кабинета девочек-продавщиц (все его служащие явно имели представление о последних новостях, касающихся личной жизни шефа — не больно-то они с Гошкой таились) и бухгалтера Нины Петровны он часа два тупо перебирал договора о поставках, листал интернет-каталоги и вообще всячески симулировал бурную деятельность. Потом еще с полчаса увлеченно ругался с банком, чьи терминалы для безналичного расчета работали через раз, постоянно в самый ответственный момент напрочь утрачивая связь с реальностью. Потом он зачем-то отправился с инспекцией в еще два своих магазина, которые, как на грех, располагались в совершенно противоположных концах города, пообщался с девушкой Настей, с некоторых пор носящей гордое звание менеджера по закупкам, потрепался с охраной насчет пойманных третьего дня воришек, а потом вдруг понял, что прямо-таки смертельно устал. И хочет лишь одного: спать. Но сначала, разумеется, домой. Однако садиться за руль в подобном состоянии… Федор набрал телефон Петровича — водителя, перевозившего товар из магазинов на склад и обратно на старенькой, много повидавшей на своем веку «газели». Петрович был человеком немолодым, но исключительно надежным и положительным, особенно в то время, когда не пребывал в запое, и потому поклялся доставить шефа в лучшем виде. И доставил — не просто до подъезда, а аж на шестой этаж. Самостоятельно Федор, вырубившийся еще по дороге, явно бы не дошел. Сил у него хватило единственно на то, чтобы пообещать, вваливаясь в квартиру: — Машину завтра заберу… — и рухнуть на диван. Разбудил Федора упорный, даже, пожалуй, наглый телефонный звонок. За окнами висела ночь. (Или так только казалось? Осенью темнеет рано.) — Да?.. — Федор, здравствуйте. Это Афоня. «Какой еще Афоня? Вот же бред!» — Что вы хотели? Его собеседник помолчал, кажется, пытаясь вникнуть в ситуацию. — Компьютер хотел завезти. Или вам уже не актуально? На слове «компьютер» Федор проснулся окончательно. Вот же кретин! — Афанасий, простите, бога ради! Конечно. Жду с нетерпением. — Еду. И никаких тебе реверансов-политесов. Едет. «Прилетит вдруг волшебник на своем лисапеде…» Черт! Надо пожрать. Пожалуй, впервые с того телефонного звонка, после которого стало ясно, что ничего уже не будет как прежде, Федор возжаждал не просто закинуть в желудок какую-нибудь (все равно какую) пищу, а вот так, всерьез: чего-то горячего, ароматного, м-м-м… Пиццу? Гошка презирал отечественную пиццу. Уверял, будто есть можно только ту, что готовят в небольшой семейной пекарне на одной из узких улочек старой Флоренции — с итальянским сыром и нежнейшими цукини. «Помнишь?» Федор кивал — он помнил. «А это — подделка, бутлег. Я не покупаю бутлеги». Высоковольтный снобизм Гошка играл прямо-таки гениально. Федору, обожавшему запретную пиццу со страшной силой в любом виде, но при этом не желавшему огорчать Гошку, приходилось вести жизнь, полную тайн и порока. Ждать, когда любимый Огонек уедет на очередную неделю моды в Милане или Санкт-Петербурге, и тогда в одиночестве, без свидетелей, предаваться разнузданному пищевому разврату. А сейчас… сейчас он мог позволить себе все. В том числе и пиццу. У свободы был горький привкус хлористого кальция с димедролом, который так часто случалось пить в детстве во время болезни. Пиццу он все-таки заказал. А минут через двадцать в дверь уже звонили. Желудок предвкушающе уркнул. Но на пороге квартиры обнаружился вовсе не разносчик пиццы. — Вот, — в руки Федору сунули клетчатую сумку. — Принимайте. Сделали в лучшем виде. Федор с недоумением поглядел сначала на сумку, потом — на небрежно прислонившегося к дверному косяку Афанасия. — Думаете, я справлюсь с подключением? — Да там делов-то! — махнул рукой Афоня.— И ребенок справится. — Ну, считайте, что перед вами — ребенок с синдромом Дауна, — вздохнул Федор. — И ему желательно не доверять ничего сложнее электрической розетки. На самом деле он прибеднялся: куда повтыкать шнуры от монитора, мышки и принтера — уж как-нибудь да сообразил бы. Но ужасно, просто смертельно, не хотелось снова оставаться одному. Кажется, Антон Павлович говаривал про роскошь человеческого общения? Нынешним вечером Федор был согласен даже на практически постороннего специалиста по компьютерам. Афанасий фыркнул, словно сомневаясь в существовании столь вопиюще криворуких индивидуумов, но спорить не стал: молча снял куртку, не развязывая, стянул кроссовки и, забрав у Федора сумку, решительно направился в комнату, совершенно справедливо рассудив, что если зовут, то разрешения спрашивать не требуется. Он вообще был на удивление несуетлив и немногословен — этот Афоня. Опять повторился аттракцион с ползанием по полу. Гошка с периодичностью приблизительно раз в месяц норовил поскандалить с Федором по поводу пристрастия того к таким архаичным формам, как стационарный компьютер. «В наш век планшетов! — трагически восклицал он. — На худой конец, есть же в природе ноутбуки!» И в доказательство своей правоты указывал на собственный снежно-белый ноут с изображением на крышке всем известного яблока. (И как это не слишком аккуратный в быту Гошка исхитрялся не заляпать всякой гадостью свою драгоценную игрушку?) «Ноут у меня живет в офисе, — спокойно отзывался Федор, не отрывая взгляда от обожаемого здоровенного монитора. (Двадцать четыре, мать их, дюйма!) — Я на нем работаю. А это — для души. Душа у меня большая, широкая. Ей маленькие фитюлечки не подходят». Гошка обижался на «фитюлечки» и шипел что-то про «гроб с музыкой». Вокруг этого самого гроба, некрасиво отклячив джинсовый зад, в данный момент и ползал на коленях Афанасий. («Красиво, не красиво… Тоже мне, эстет!») — Ну вот и все. Можно подключать. — Подключайте, — согласился Федор, ощутив внезапно странную дрожь, подступающую к горлу. Сейчас Афоня нажмет на заветную кнопочку, и… ничего не случится. Чудес не бывает. Он не рассчитывал, что сможет хоть как-то попытаться восстановить свою коллекцию Гошкиных фотографий. Сколько раз тот ему говорил: «Ты чахнешь над ними, точно царь Кощей. Хоть бы куда-нибудь на диск скинул. Сдохнет твой драндулет — и хана мне, красивому». — «Новых наснимаю», — смеялся Федор. А теперь вот… Не с кого делать новые. Компьютер басовито загудел, словно довольный котяра, сожравший хозяйскую колбасу, мигнул экраном и выдал заставку «Windows». Федор боялся дышать. Ну же!.. Еще… еще чуть-чуть… Есть! По снежно-белому подиуму в кремово-белом свадебном платье прямо ему навстречу шел Гошка, картинно, слегка утрированно переставляя ноги на высоченных острых каблуках и пристально глядя в самую душу увеличенными при помощи театрального грима шальными глазами. Громко сглотнув, Федор протянул к экрану руку, чтобы коснуться кончиками пальцев тщательно зализанных назад волос, залитых какой-то штукой цвета расплавленного золота, мазнуть по бронзовым от ровного слоя помады погибельным узким губам, провести по изящной скуле, по решительно выпяченному вперед подбородку, по выступающему кадыку — вниз по изгибу шеи — к впадинам ключиц. Тут он и застыл, не осмеливаясь двинуться дальше, хотя до боли хотелось обласкать жесткое кремовое кружево корсажа, обтянутую шелком линию бедра, погладить виднеющееся в откровенном разрезе колено. Такая вышибающая дух, потрясающая воображение неправильность: классический треугольник мужской фигуры с прямыми, пусть и не слишком широкими плечами, и утонченная женственность, практически невинность свадебного платья. Гошка потом смеялся, что никаких Америк не открывал — просто стибрил идею у какой-то эпатажной западной знаменитости. Но их пусть и большому, промышленному, но в чем-то глубоко провинциальному городу этот заключительный выход модельера в свадебном платье был, похоже, несколько чересчур. Зал, вместо того чтобы разразиться овациями, затих, словно опасался вляпаться во что-то не совсем пристойное. И это несмотря на то, что, даже на непросвещенный взгляд Федора, коллекция удалась. Замерли последние аккорды музыки. Замерли модели, вышедшие на финальный проход. Замер, глядя куда-то поверх голов находившихся в зале ценителей прекрасного, у края подиума, как у края пропасти, Гошка-Огонек. Замерло время. А сидевший практически в первом ряду (как когда-то давно и обещал) Федор сделал самую правильную вещь в своей жизни: вскочил и начал аплодировать. И зал взорвался. «Быдло». Губы Гошки скривились в ухмылке: то ли одобрительной, то ли саркастичной — не разобрать. Даже сейчас, спустя почти пятнадцать лет, Федор отчетливо помнил, как смотрел на него: решительного, храброго, маленького, невзирая на сумасшедшие каблучищи, среди высоченных моделей и такого красивого, что не хватало сил дышать. Именно тогда, за несколько глухих ударов сердца, все встало на свои места: «Что было, что будет…» А ведь еще утром Федор собирался провести выходной, просто тупо гоняя на компьютере тетрис и отсыпаясь на много лет вперед в пустоте и тишине чужой унылой квартиры. Так нет же. Бывшая супруга позвонила ни свет ни заря (а он-то, когда квартиру нашел, радовался, дурак, что там телефон в наличии имеется): «Спасите-помогите! Только ты способен предотвратить апокалипсис, если Тамарка пойдет на мероприятие одна». Тамарку, Юлькину подруженцию, Федор и в лучшие годы терпел с трудом. А нынче и вовсе никак не мог понять, каким боком касается его Томкина светская жизнь. Юля заявила, что он — бесчувственный болван. Федор покорно согласился. С годами выяснилось, что споры с бывшей женой не полезны для здоровья вообще и для психики в частности. «А прежде у тебя были неплохие мозги, — вздохнула Юлия. — Все на своих шмотках растерял». Мозги он растерял, когда впервые лег с ней в койку. Но эта версия озвучиванию не подлежала. Зато у них получился Кир — хоть какое-то утешение. Нужно будет выбраться куда-нибудь в выходные с мелким. Может, в цирк? Между тем Юлька в телефоне что-то вдохновенно вещала про культурную сенсацию, восходящую звезду отечественного бомонда, неординарное шоу… Федор потряс головой и попробовал снова вернуться к сути проблемы. — Юль, так от меня-то ты чего хочешь? Вспомни про свое высшее и изложи по пунктам, как план-конспект. Когда-то его жена была отличницей. План-конспект выглядел следующим образом. Во-первых, Юлька напрягла все личные связи и, едва не пав смертью храбрых, достала два билета на некое супер-шоу. Во-вторых, ее нынешний супруг идее пойти на шоу категорически воспротивился, сославшись на вечную занятость. В-третьих, чтобы билет не пропал, была ангажирована задушевная подружка Тамара. В-четвертых, в последний момент супруг вдруг решил пригласить Юльку на какое-то жутко пафосное мероприятие «только для своих». Отказать Кузе было не-воз-мож-но. (Как, впрочем, и всегда.) Отправить Тамару на супер-шоу одну — тоже. Потому что Тамара, девушка одинокая до крайней степени (не нашлось еще такого героя, который вынес бы ее более двух часов), никогда не простит Юльке подобной подставы. Вот тут-то в дело и вступал Федор. Жопа. — Юль, а что за шоу-то? Кто приезжает? — Как, ты не знаешь? Сам Гоша Алексеев со своим показом модной коллекции! Восходящая звезда! От него вся Москва в ауте! Первый показ сам Слава Зайцев организовывал у себя в Доме, Пугачева на последних Рождественских встречах рассекала в платье от Гоши! Ну, Федя-а! Ну будь другом! Федор закрыл глаза. Не был он Юльке никаким другом! Не был и быть не желал. Друзей, бля, не предают в самый трудный для них момент. Не бросают ни с того ни с сего с фразой: «Прости, я ухожу к другому!» Может, они так и не стали идеальной семьей. Может, в командировках он проводил времени больше, чем дома. Но… Это был его тыл. Весь, хоть и жалкий, смысл его гребаной жизни. А тут… «Прости… Я ухожу…» — «К кому?» — «Ты его не знаешь. Кузьмин Алексей из «Спутника». Он меня любит давно. Замуж зовет. Федя? Ты чего, Федя?» Ничего. Ёкарный бабай! Ничего. Как там приборматывает Кир, когда у него что-то не получается? «На бедного мишку — все шишки»? И где только нахватался? В тот период у Федора все было не просто плохо — все было совсем скверно. Вещевой рынок, где располагалась Лёнькина торговая точка, попал в очередной передел зон влияния, и на Лёньку принялись наезжать какие-то борзые, неприкормленные братки. Один раз даже пожгли его деревянный павильон. Хорошо хоть, предусмотрительный Лёньчик не хранил там ночью никакого товара — сдавал на склад. А в последнюю поездку в столицу нашей Родины досталось уже Федору. Федор и сам знал, что виноват. Без дураков. Ну не заподозрил он ничего плохого, когда к нему в купе подсели трое студентов. (Курс первый-второй, не выше.) Два мальчика и рыженькая девчушка. Смеялись, анекдоты травили, угощали домашними пирожками, вызвались принести от проводницы чай. Чай горчил — это Федор помнил. А дальше – полный провал. Очнулся уже утром с больной головой, едва не проспав собственную станцию, и не досчитался попутчиков в количестве трех штук и двух самых объемных баулов, накануне с огромным трудом самолично втиснутых им на багажную полку. Лёньчик орал так, что казалось — лопнет. Федор молчал. Что поделать: лох — это диагноз. И теперь висевший на нем долг способен был подорвать экономику какой-нибудь карликовой страны типа Андорры. А тут — очень вовремя! — Юлькина великая любовь. Разумеется, он не стал устраивать кровавых разборок. Не стал ни на что претендовать. Пообещал платить алименты, выторговав в обмен разрешение видеться с сыном в любой подходящий им обоим день. Квартира и так принадлежала Юльке. Так что Федор просто собрал свои шмотки в одну из клетчатых «челночных» сумок. (Чертовски удобная, как выяснилось, штука!) С месяц пожил у родителей, потом снял крохотную квартиру без мебели. За истекший год мебели там практически не прибавилось: ел на узком подоконнике, спал на полу на матрасе. Подрабатывал, где только мог — даже дворником на том самом вещевом рынке. И страшно, по правде сказать, был во всех смыслах далек от мира отечественного бомонда. — Колесников, так ты пойдешь? — Пойду. Гошка. Гошка. Огонек. Не может быть! — Однако имей в виду: с Тамаркой держи ухо востро — не успеешь оглянуться, как над вами заиграют свадебный марш! — Плавали, знаем! — вяло отмахнулся Федор. Какой еще свадебный марш?! …Свадебный марш, свадебное платье… Показ шел в местном ТЮЗе. Сцену задрапировали чем-то белым, белый же язык подиума демонстративно протягивался в зрительный зал. Места Юлька достала козырные: как раз на пике этого самого языка. Коллекция называлась «Декаданс». Модели были одеты во что-то, изящно стилизованное под модерн. Фоном шла классика, в которой Федор, с его примитивным музыкальным вкусом, не смог опознать ровно ничего. Да и не особенно старался. Зато стоящий у края сцены, справа, Гошка, полузакрыв глаза, читал, манерно растягивая гласные, стихи поэтов «серебряного века». В шумном платье муаровом, в шумном платье муаровом По аллее олуненной Вы проходите морево... Ваше платье изысканно, Ваша тальма лазорева, А дорожка песочная от листвы разузорена — Точно лапы паучные, точно мех ягуаровый… Федор ощущал, как ноздри забивает пыльный запах старых, траченных молью кулис. По подиуму даже не дефилировали, а словно бы плыли модели: «юноши бледные» с горящими взорами и алыми порочными губами, томные девы с глазами на пол-лица и дымящимися сигаретами в шикарных черных мундштуках. Сам Гошка был похож и одновременно не похож на себя, каким его помнил Федор: белые свободные брюки, белая рубашка с небрежно закатанными по локоть рукавами, белый галстук-бабочка под острыми углами накрахмаленного воротничка, белый атласный цилиндр и длинный, почти в пол жилет, связанный в виде какой-то причудливой рыболовной сети из мягкой пряжи медово-янтарного оттенка. Кажется, он читал и «Я с тобой не стану пить вино…», и «Незнакомку», и «Надменный, как юноша, лирик…» Ладно хоть обошлось без «Жирафа». «Жирафа» в Гошкином исполнении Федор бы точно не пережил. Тамара, сидевшая рядом с Федором и чувствовавшая себя, судя по всему, просто великолепно, не умолкала ни на мгновение: презрительно кривя губы, она критиковала моделей, музыку, костюмы и режиссерский замысел. Про Гошку же сказала снисходительно: «Красавчик, хоть и педик». Несколько долгих минут Федор всерьез размышлял, сколько ему дадут, если он сейчас свернет ее тощую шею, украшенную ожерельем из крупного прибалтийского янтаря. И за этими мрачными размышлениями не заметил, как Гошка исчез со сцены. Последний проход под музыку Стравинского (тут даже Федор опознал знакомую мелодию) плеснул на обалдевшую публику изысканной роскошью шелковых тканей и восточным безумием эскизов Бакста. А потом на подиум шагнула невеста. Вечная женственность, вечная тайна, София-Мудрость. Падший ангел, лишившийся крыльев, но ничуть не растерявший своего ангельского сияния. Грешный андрогин с бронзовой помадой на тонких мужских губах. Рядом с этой невестой не было привычного спутника-мужчины. Она сама себе была спутником. Она сама несла себя к финалу. К краю подиума. К абсолютному одиночеству. Прямо в руки человеку, аплодировавшему стоя посреди шокированно замершего зрительного зала. «Ну точно — педик! — удовлетворенно прошипела куда-то под правый локоть Федора Томка. — И ты, Колесников, похоже, тоже!..» «Да, я тоже», — спокойно отозвался Федор и сквозь взорвавшийся овациями зал, старательно сдерживая выплескивающееся наружу нетерпение, направился к боковым ступенькам, ведущим на сцену. На сегодня у него имелось еще одно важное дело. …— Так я пойду? Из омута воспоминаний его выдернул незнакомый голос. Компьютерщик с нелепым именем Афоня стоял рядом и странными глазами смотрел на пальцы Федора, все еще оглаживающие фотографию на рабочем столе. Сколько прошло времени? Пять минут? Час? Вечность? Словно пойманный за чем-то не слишком пристойным, Федор спрятал руки в карманы джинсов, качнулся с носка на пятку и обратно, подумал: «Вышло по-дурацки». Вряд ли Кир делился с приятелем пикантными подробностями личной жизни своего отца. — Спасибо. Вы меня реально спасли. — Ерунда! У вас просто вышел из строя блок питания — потёк электролит из конденсаторов. А я эти самые конденсаторы взял и заменил — выпаял старые, припаял новые... Федор кивнул, хотя не понял практически ничего. — Еще раз огромное спасибо. — Тогда я пойду. В дверь позвонили. — Пицца! — вспомнил Федор. Само собой, Кир не велел соваться к Афанасию с благодарностями, но... может, тот не откажется разделить на двоих горячую пиццу по-баварски? Или после устроенного перед его носом представления с компьютером — уже нет? Запах, поплывший по квартире, едва Федор вскрыл заветную коробку, по-настоящему сбивал с ног. — Будете? Ноздри на длинном «породистом» носу компьютерщика раздулись, как у арабского скакуна. — Определенно. — Вино? — Чай. Я за рулем. Федор вспомнил про велосипед и ухмыльнулся. Афанасий ухмыльнулся в ответ.