Декаданс

На сороковой день выпал снег. Дотянул, скотина, почти до ноября. Осень стояла стылая, но совершенно бесснежная, шуршала бурыми листьями, расчерчивала голубое прозрачное небо голыми ветвями. Иногда набегали тучи, цеплялись за эти самые ветви, цедили на головы укрывшихся под зонтами прохожих унылые холодные дожди, но так и не сподобились выдать хоть какой-то намек на снег. А тут — будто специально. А Гошка не любил снег. И зиму не любил. И зимние виды спорта просто ненавидел. «Мне нужно жить в Африке. Давай прикупим домишко где-нибудь в Тунисе?» — «Давай», — соглашался Федор. Так и не купили. Ни в Тунисе, ни в Марокко, где, говорят, тоже тепло круглый год. Вообще, поразительно, как много у них осталось в папке с грифом «Не сделано». Федор прошлепал босиком на кухню, заварил свежий чай. Сорок дней. Он никогда не понимал смысла этих ритуалов: три дня, девять дней, сорок… Годовщина. Не верил в то, что душа и впрямь болтается где-то здесь, ожидая, когда ее, наконец, отпустят. Не верил, что от пьяных посиделок за столом в компании большого количества водки и каких-то посторонних людей вдруг станет меньше боль, а жизнь резко пойдет на лад. Он бы даже и не вспомнил, наверное, если бы с утра пораньше не позвонил Кир. — Пап, ты как? Я сейчас подъеду? Все-таки сорок дней... — У тебя разве нет нынче занятий? — попытался изобразить из себя строгого родителя Федор. — Пап… Воскресенье. А он и забыл. И про воскресенье. И про сорок дней. Только удивился с утра, выглянув в окно: надо же, снег! И почему-то подумал: «Может быть, это прощальный привет от Гошки? Вот ведь ехидна! И тут дурацкие шуточки! Не мог устроить массового цветения подснежников!..» Мысли в голове ворочались тяжело, словно запамятовав, как это делается. Сорок дней… Вот оно, оказывается, сколько! Сорок дней, сорок ночей. Бессонница выпила все силы, вымыла из тела волю, а из души — желание жить. Нет, он и не помышлял о такой глупости, как самоубийство. Однако энергии в его большом нелепом теле становилось все меньше. Дни, когда Федору удавалось просто лечь и заснуть, можно было отмечать в календаре. Красным. И рисовать вокруг радостные цветочки — хотя бы те же подснежники. Он перепробовал все. Снотворное. (Ненавижу!) Водку. («Гошка бы не одобрил».) Снова, спустя много лет, записался в бассейн и в тренажерный зал. Днем, после тренировок, иногда действительно срубало. Но ночью… Ночью являлась Она. И приводила с собой воспоминания. Или кто там из них кого приводил? Воспоминания вызывало все: коробка с зеленым чаем, который Гошке привозил знакомый аж из самого Китая; россыпь разноцветных карандашей и маркеров на Гошкином рабочем столе. (Он обожал работать цветными карандашами и радовался каждому купленному или подаренному набору, как ребенок.) В спальню Федор и вовсе не заходил. Там под подушкой до сих пор лежала любимая Гошкина фланелевая пижама в желто-красную клетку, а на коврике стояли тапочки — розовые гламурные зайцы с пластмассовыми носами и блестящими глазами. (Да, дома великий кутюрье рассекал в пижаме с китайского рынка и в попсовом розовом безобразии на ногах. Когда не кутался в шелковое кимоно с вышитыми вручную павлинами… И — да, у него в шкафу висело черное шелковое кимоно с павлинами.) Он и Федору грозился прикупить зайцев и кимоно, но тот клялся, что станет защищать свою мужскую честь до последнего. «Шкаф, что ли, разобрать?» Федор прекрасно понимал: так больше жить нельзя, это не жизнь. Что ж, сороковой день для принятия подобных решений показался ему ничем не хуже всех прочих. Может, и впрямь, пора отпустить Гошкину мятежную душу или что там от нее на самом деле осталось?.. Шкаф… Официально он считался общим — один на двоих. Фактически… Гошкины шмотки давно занимали где-то пять шестых полезной площади, все время норовя отхватить себе еще кусочек и без того немалого пространства. Отсутствие в их доме нормальной гардеробной комнаты было как раз тем, что по-настоящему расстраивало Огонька. Федор с серьезным видом предлагал приобрести соседнюю квартиру и сокрушался, что даже ее окажется недостаточно для всех бывших, сущих и будущих Гошкиных тряпок. Гошка злобно рычал и бросался на него с кулаками. Заканчивались эти потасовки всегда одинаково — полной капитуляцией. Правда, кто из них двоих был победившей, а кто — проигравшей стороной, они так и не смогли установить. Побеждали оба. Федор закусил губу и решительно полез в шкаф. Хватит! Жизнь должна продолжаться. Хотя бы в теории. Так его и застал Кирилл: сидящим на полу посреди спальни в ворохе Гошкиных вещей. — Пап, ты чего? — Вот куда их девать, Кир? Не в церковь же нести для сирых и убогих? Сирые и убогие явно такого не носят. А я… Ребенок присел рядом, старательно отодвинув Гошкину шелковую рубашку ярко-изумрудного цвета. — Пап, не надо ничего никуда пока нести. Давай в сумки сложим. Договорились? Если хочешь, я к нам заберу — антресоли все равно полупустые. — Вот твоя маман обрадуется! — страшно было даже представить Юлькину реакцию на Гошкины вещи. Гошку бывшая на дух не переваривала, довольно легко и непринужденно свалив на него вину за распад некогда крепкой, здоровой семьи. «Ты — извращенец! Теперь я понимаю, почему мне понадобился Кузя! Он, в отличие от тебя, хотя бы мужик!» — «Весьма обеспеченный мужик, да?» Федор не любил скандалы. Но это не значило, что он стал бы кротко терпеть, пока его тычут носом в дерьмо. «Ах ты!..» — «Да ладно! Лучше ответь: мне начинать войну за сына или наше первоначальное соглашение все еще в силе?» Он бы проиграл ко всем чертям эту войну. Любой суд встал бы на сторону матери, решившей оградить ребенка от тлетворного влияния отца-гея. Известную статью отменили меньше десяти лет назад. Но, к счастью, одного у Юльки было не отнять — честности. Как бы ее ни колбасило при мысли, что Федор после ее ухода не слишком долго горевал и даже нашел утешение в чужих объятиях (тем более — в мужских объятиях), но если она заявила однажды: «Не буду мешать вашему с Киром общению», — то и не мешала. За это Федор многое мог простить Юльке. За это — и за поход с Томкой на то самое скандальное модное дефиле. …За кулисы он ворвался как тайфун. Или торнадо. Едва не сметя по дороге пытавшегося его притормозить охранника. Тот вскинул было к губам рацию, но его остановил Гошкин голос: — Не надо. Это ко мне. Огонек стоял рядом с выходом на сцену, затянутый в белый шелк и тугой корсет (или корсаж?), отделанный старинным кружевом и натуральным жемчугом. (Выпендрежник!) И по его виску медленно-медленно скользила прозрачная капелька пота. Федор ощутил, что сейчас наипозорнейшим образом хлопнется в обморок — от переизбытка эмоций. Словно это его ребра стягивал, не давая дышать, пресловутый корсет. Он как-то враз осознал, что ничего не планировал, ни о чем таком даже не думал и теперь понятия не имел, что же дальше. — Подожди, я быстро, — шепнул ему Гошка и снова шагнул туда, в до сих пор не стихающую волну аплодисментов, где роскошными экзотическими манекенами застыли, ожидая своего главнокомандующего, модели в ярких «бакстовских» одеждах. На какой-то миг в голове мелькнула шальная мысль: вполне подходящее время дать дёру. Все еще можно прекратить, переиграть. Вернуться к прежней относительно спокойной жизни. Вот только Федор совершенно не был уверен, что хочет возвращаться в эту пустоту. — Пойдем, — шепот прозвучал возле самого уха и как-то не слишком походил на тот Гошкин голос, который привычно вышибал из Федора любую способность мыслить. Шуршание дешевой оберточной бумаги — и ничего больше. Федор вынырнул из своих размышлений и встревоженно заглянул Гошке в лицо — тот был бледным, несмотря на толстый слой грима, и, кажется, собирался вот-вот рухнуть в обморок в буквальном смысле этого слова. Федору, конечно, доводилось читать о вреде корсетов, но ведь не настолько?.. — Пойдем. Где твоя гримерка? — он подхватил Гошку под обнаженный локоть правой руки (левой Огонек старательно придерживал, прижав к боку, длинный шлейф) и поволок за сцену, повинуясь сдержанным, как бы через силу, указаниям: «Налево… Теперь — вниз... Прямо... Да не туда! Там туалет… Теперь снова налево… Уф-ф!..» В какой-то момент Гошка притормозил, скинул туфли и пошел дальше босиком, нетвердо ступая в своих тонких шелковых чулках. (Даже Федор понял, что эта штука на Гошкиных ногах ни фига не похожа на обычные бабские колготки, которые он сумками возил из братской Польши.) Если те, кто оставался за их спинами, как-то и реагировали на странный пробег, Федор этого не замечал — имелись дела поважнее. — Сюда? — Гошка лишь кивнул. Наверное, в другой ситуации Федор бы с интересом осматривался, задавал вопросы, пытался запомнить детали — все-таки не каждый день оказываешься за кулисами театра, в самой, можно сказать, его сердцевине. Но сейчас было не до того. Гошка откровенно «плыл», а Федор не знал, чем ему помочь, и ужасно злился на себя за собственную беспомощность. — Эй! Может, врача? — К черту врача! — Гошка растянул свои бронзовые губы в попытке улыбнуться и рухнул в потертое и даже на вид совсем неудобное кресло, стоящее возле гримировального столика с лампами и зеркалами. Сразу пришли на ум многочисленные фильмы про войну, в которых несгибаемого советского разведчика пытали гестаповцы, светя ему в лицо чем-то наподобие таких вот безжалостных прожекторов. Лампы Федор мгновенно вырубил, оставив только не слишком яркий потолочный свет. — Помоги раздеться. И закрой как следует дверь, а то махом набегут всякие лизоблюды пополам с журналюгами. Ненавижу! Федор защелкнул замок изнутри, внимательно посмотрел на Гошку. Тот сидел в гримировочном кресле, откинув назад прямые плечи и запрокинув голову так, что, будь у него волосы чуть подлиннее и не столь жестко зализаны гелем (или как там называется эта золотая дрянь?), они бы касались его обнаженных лопаток. Федор сглотнул. Можно подумать, он хоть что-то понимал в том, как расшнуровывают корсеты! (Или корсажи?) Впрочем, справлялись же с подобными непростыми задачами мужики до него, в эпоху, когда данное безобразие носили все дамы поголовно? Или для этого существовали горничные? — Федь, если тебе… неприятно… то… я сейчас кого-нибудь из своих позову. Федор поморщился. «Из своих»!.. А он, стало быть, не свой, посторонний?.. — Не мели ерунды! Не противней, чай, чем тягать пыльный занавес. Там веревки — и тут веревки. Стой ровно! Он вытащил Гошку из кресла, развернул к себе спиной, окинул командирским оком «поле деятельности». В самом деле: ничего трудного, а уж тем более противного. У страха глаза велики! Взгляд сам собой залип на россыпи родинок — полукругом — возле правой лопатки. Черт! Разозлившись на себя, Федор решительно дернул за конец завязанного кокетливым бантиком атласного шнурка, продетого в отверстия, декорированные фурнитурой под цвет старинной бронзы. От слишком энергичного рывка Гошка, который и без того, похоже, находился на последнем издыхании, вздрогнул и чуть покачнулся. Черт! Черт! Бля! Медведь! Коварный бантик при этом даже и не подумал развязаться. — Там «ушки» сверху еще на узел затянуты. Ногти нужны. У Федора не было подходящих ногтей, зато имелось в наличии совершенно потрясающее ослиное упрямство. С узлом он разобрался минуты за две, однако в процессе ему показалось, что минула целая вечность. Дальше пошло проще: шнуровка — она и в Африке шнуровка. Хоть корсет шнуруй, хоть кроссовки. Вздох, который издал освобожденный из жестких корсажных объятий Гошка, вышел удивительно благодарным. «Скажет: «Спасибо!» — стукну по голове», — мрачно подумал Федор. «Своих» за помощь в трудный момент не благодарят, исключительно чужих. Гошка благодарить не стал, лишь повел обнаженной спиной, с резко выделяющимися на ней отпечатками швов и шнуровки, и попросил: — На юбке сзади — потайная молния. Расстегни. Чтобы найти молнию, пришлось коснуться кончиками пальцев бархатной кожи как раз… там. Федор почувствовал, что мучительно краснеет, порадовался, что Гошка не видит данного безобразия, но тут же поймал в зеркале насмешливый золотой взгляд. Зеркала! Чертовы зеркала! Чертов Огонек! И главный придурок здешних мест — Федор Колесников. Весь вечер на манеже! Злость на себя, как всегда, помогла побороть смущение, и «молнию» он все-таки расстегнул, правда, едва не порвав при этом платье. — Тише ты, медведь!.. — шепнул одними губами Гошка. Прозвучало неожиданно ласково, почти нежно. Федор засмущался еще больше и совсем провалился в отчаянный стыд, когда внезапно обнаружил, что проклятое платье соскользнуло наконец на пол, а Гошка стоит перед ним лишь в белье. Белоснежном женском белье. Черт! Вспомнилась фраза из какого-то старого пошлого анекдота: «Месье знает толк в извращениях!» Белые атласные трусы-стринги с узкой перепонкой сзади, выставлявшие напоказ подтянутую загорелую Гошкину задницу. (И где, интересно, он загорал голышом? В солярии? Или… на море?..) Белые шелковые чулки с тонкими стрелками швов и роскошными бежевыми кружевными подвязками, украшенными жемчугом. Жемчугом! Причем, уже слегка представляя тип Гошкиного мышления, Федор ничуть не сомневался, что жемчуг — хоть и мелкий, но натуральный, а не какая-нибудь пошлая бижутерия. — Так и будешь пялиться? — утомленно осведомился Гошка, направляясь к находящейся в углу гримерки вешалке, на которой болтался целый ворох каких-то шмоток. Гошка, даже не глядя, вытащил из вороха плечики с висящими на них песочного цвета брюками и коричневой рубашкой. Федор не очень-то рассматривал одежду — он все еще не мог переварить впечатления от практически обнаженного Гошки в женском белье. Темная дорожка внизу живота, ныряющая в проклятые стринги, розовые кружки сосков… Черт! Гошка вернулся в кресло, бросил плечики с вещами на стол, сел, принялся аккуратно стаскивать с ноги чулок. В его медленных движениях не было ни фига эротики — только бесконечная усталость. Федор застыл у двери и не знал, куда девать руки, глаза и сердце, с некоторых пор занимавшее слишком много не положенного ему от природы места. С одним чулком Гошка кое-как справился, а вот на второй его не хватило. Он обмяк в кресле, будто марионетка, у которой внезапно порвались все нити, управляющие ее гибким кукольным телом, почти уткнувшись лицом в колени. — Гоша? — обеспокоенно окликнул Федор. — Как же я вымотался, Феденька, — пробормотал Огонек. — Ты даже не представляешь, насколько. Федор не представлял. Он почему-то считал, что Гошка — это вечный двигатель («вечный бегатель, вечный прыгатель»), чуждый человеческим слабостям и не нуждающийся в подзарядке. Наверное, такое впечатление осталось еще с универа, когда Гошка-Огонек фонтанировал на репетициях, носился по коридорам и солнечно улыбался Федору Колесникову. Всегда, постоянно улыбался. И в поезде тоже… Это же Федор мог примитивно вырубиться на своей верхней полке, а Гошке полагалось балагурить, кокетничать с девчонками и слинять, встретив какую-то другую компанию, куда более интересную, чем храпящий Федор. Если изысканные жирафы и спят, то только в мраморных гротах и исключительно стоя, полуприкрыв в волшебных грезах восхитительные золотые глаза длинными темными ресницами. А еще они любят славу, журналистов и минуты триумфа. Федор не знал, что нужно говорить в подобной ситуации. Поэтому просто опустился перед Гошкой на колени, совсем не переживая, как выглядит со стороны, и принялся аккуратно стаскивать с него второй чулок, успевший запачкаться и порваться во время перемещений по лестницам и коридорам театра. Чулок, даром что шелк, сползал с ноги еле-еле, будто неохотно, постепенно обнажая гладкое смуглое бедро, некрасивое, вполне себе мужское, колено, сухую мышцу икры и костлявую узкую щиколотку. А ногти у Гошки на ногах оказались накрашены светлым золотистым лаком. И это открытие почему-то добило Федора окончательно: забыв о собственных благих намерениях и данных себе клятвах держать дистанцию и не нарываться, он осторожно взял двумя руками Гошкину ступню и прижался к ней губами — где-то возле крутого изгиба подъема. — Федя? — Гошкин голос звучал едва слышно и слегка недоуменно. «Вот сейчас он меня и вышвырнет на хер из своей жизни. И будет прав. Это же я тут без него все эти годы помаленьку сходил с ума, а он жил себе спокойно, любил кого-то, карьеру строил. Чего я там себе напридумывал, в самом деле? Картина «Изгнание из рая» — известный сюжет». Интересно, когда это быть рядом с Гошкой, прижиматься губами к его пахнущей потом коже стало для Федора персональным раем? Он в последний раз невесомо обвел большим пальцем выступающую косточку на Гошкиной щиколотке и посмотрел вопросительно снизу вверх. И всегда-то был не мастер на слова, а уж нынче… — Федя, ты один живешь? — вот теперь он точно знал, что означает выражение «гром среди ясного неба». — Один, — отозвался Федор, поднимаясь с колен. — А что? Гошка со вздохом абсолютного изнеможения распрямился, стянул с плечиков рубашку, влез в нее, не застегивая, потом взялся за брюки. — Сил нет. Совсем. Забери меня к себе, а? Это прозвучало так, словно Гошка был бездомным щенком, а Федор — добрым самаритянином, призревающим в меру возможностей всех сирых и убогих. — У тебя же наверняка роскошный номер в отеле. — Мне там не дадут покоя. Достанут. Федя?.. Гошка встал, застегнул брюки, дрожащими от усталости пальцами зацепил на одну пуговицу рубашку, не обращая внимания на замявшиеся задники, сунул босые ноги в стоящие тут же возле стола кожаные туфли. Сгреб в карман штанов часы, какие-то цепочки, кольца, нашел на вешалке длинный светлый плащ, накрутил на шею пестрый, разноцветный шарф, слегка размазывая позолоту, потер виски. — Ну так как? — У меня даже кровати нет, — уже практически подписывая собственную капитуляцию, предупредил на всякий случай Федор. — Или дивана. Только матрас на полу. — Вообще плевать, — обронил Гошка. — Идем? Но имей в виду: прорываться придется с боем. Федор и сам уже ощущал за дверью гримерки присутствие гудящей тяжело и мощно, словно морской прибой, толпы. Правда, нынче ему не то что море — целый океан был бы по колено. Или по щиколотку. Федор вспомнил, как держал в ладонях тонкую Гошкину щиколотку, и сглотнул ставшую вдруг вязкой слюну. «Хотите меня остановить? Попробуйте!» — Ты готов? — осторожно спросил он Огонька, заботливо поправляя на нем шарф и застегивая на все пуговицы пижонский плащ. Огонек кивнул. Федор щелкнул замком. Дальнейшее сохранилось в памяти смутно. Незнакомый лысый мужик что-то возмущенно орал, тыча Федору в лицо какими-то бумагами. Ухала озабоченной совой пытавшаяся оттеснить Гошку обратно в гримерку полная дама. Совали в нос микрофоны журналисты. Визгливо вскрикивали модели. Федор недоуменно подумал: «Они, что, решили, что я его похитил и взял в заложники?!» Гошка улыбался лучезарно, точно и не он секунду назад почти терял сознание от усталости, махал кому-то рукой, грудным голосом выдыхал: «Без комментариев! Может же и у гениев существовать личная жизнь!» Федор пер вперед, напоминая себе не то БТР, не то Кевина Костнера из фильма «Телохранитель», и тащил за собой Гошку, пока они оба не выпали из дверей черного хода, и только тут позволил себе выдохнуть. — Кажись, прорвались. — И что теперь? — задыхаясь, полюбопытствовал Гошка, зябко ежась в своем не подходящем к местному суровому климату плаще. Весна нынче стояла холодная и совсем неласковая. — У меня где-то тут на стоянке машина, — отозвался Федор. Было даже страшно представить, что там же, на стоянке, вдруг обнаружится Тамара. — Машина — это круто, — устало улыбнулся Огонек. Машину, старенькую ржавую «восьмерку», Федор нашел быстро, но Томка рядом с ней — хвала всем богам! — не маячила, и на миг ему сделалось жутко при мысли, что завтра по этому поводу устроит ему бывшая супруга. Но сейчас имелись проблемы посерьезнее. — Садись! — Федор широким жестом распахнул перед Гошкой дверь пассажирского сиденья. — И не забудь пристегнуться. — Вот это зверь! Мировые автосалоны дохнут от зависти! — не смог удержаться от ехидства Гошка. — Не нравится — иди пешком, — огрызнулся Федор. — Я, знаешь ли, не напрашивался. Гошка успокаивающе коснулся его руки, судорожно стиснувшей кожаную оплетку руля. — Федя, не кипятись. Поехали. Федор про себя помолился, чтобы «ласточка» завелась, и повернул ключ в замке зажигания. Домой к Федору по ночному городу они добрались за двадцать минут. Гошка вырубился на первом же светофоре — просто соскользнул в сон, прислонившись виском к креплению ремня. Федор столько сил потратил, не давая себе любоваться спящим Огоньком, что, когда пришло время выходить из машины и будить Гошку, почувствовал себя выжатым лимоном. «А дома, кстати, нечего жрать…» Гошка проснулся практически мгновенно, покрутил головой, пытаясь, видимо, вспомнить, что они делают в этом чужом, совсем не московского вида, дворе. Хорошо хоть, воздержался от серии классических вопросов: «Где я?» и «Кто ты такой?» — Сам дойдешь? — осторожно спросил Федор. После постоянного перетаскивания многочисленных тяжеленных сумок, набитых вещами, он бы и Гошку вскинул на свой пятый этаж, не особо напрягаясь, но хотелось все же сохранить Огоньку хоть какие-то остатки собственного достоинства. — Дойду, — пожал плечами Гошка, опасливо выбираясь в унылую весеннюю грязь. — Куда я денусь? — Хочешь — отвезу в гостиницу, — тут же обиделся Федор, который нынче вечером никак не мог похвастаться крепкими нервами. — Феденька, не психуй, ладно? — Гошка уцепился за рукав Федоровой кожаной куртки, точно за спасательный круг. — Лучше покажи, где ты живешь. Федор воздел очи горе (хотя в действительности — к своим окнам) и фальшиво пропел: — «Моя любовь на пятом этаже… Почти где луна!..» Гошка вздохнул. — Поня-я-ятно… Тогда веди. И Федор повел. А что ему оставалось делать? Путь получился долгим: Гошка хоть и хорохорился, демонстративно отказываясь от любой помощи, но при этом едва переставлял ноги и шумно переводил дыхание на каждой лестничной площадке. Напуганный Федор снова поднял вопрос о враче и закономерно нарвался в ответ на довольно злобное: «Федечка, отъе…сь!» Очутившись у Федора в квартире, Гошка повесил на древнюю деревянную вешалку плащ, стянул с ног туфли и, не спрашивая разрешения, прошел в комнату. Комната у Федора имелась всего одна, так что заблудиться риска не было. Федор смотрел ему в спину, ругательски ругая себя за давно не мытый пол и явственно различая огненные следы, которые оставляли на этом грязном полу босые узкие Гошкины ступни. Когда он собрался с силами, чтобы двинуться за гостем, тот уже спал, растянувшись на шерстяном полосатом покрывале, доставшемся Федору от мамы «на новоселье». «Даже постель не расправил… — как-то растерянно подумал Федор. — И белье я не сменил. Сколько недель уже этой наволочке? И душ…» Немного помедитировав, Федор полез в стенной шкаф, где у него хранилось теплое ватное одеяло, и осторожно набросил его на Гошку, предварительно все-таки потрогав ладонью лоб своего внезапного гостя. Кожа под ладонью была прохладной, дыхание — ровным, и, похоже, Гошка действительно просто спал. Федор порадовался, что хотя бы матрас у него вполне пристойный: широкий, двуспальный, на пружинах, из тех, что нынче принято именовать модным словом «ортопедический». Слегка успокоившись, насколько это оказалось возможным в его состоянии, Федор выключил в комнате верхний свет, зажег его на кухне, создав таким образом уютный полумрак, придвинул поближе к «ложу» компьютерный стул — единственный, пожалуй, предмет роскоши в его убогом жилище — уселся на него и стал, не веря собственному счастью, любоваться на Гошку, лишь изредка аккуратно, стараясь не разбудить Огонька, меняя положение тела или выползая в коридор, чтобы размять затекшие мышцы. Спать не хотелось. Впервые в жизни Федора не пугала бессонница. Наоборот, именно мысль о сне вызывала тайный ужас: «Вдруг я сейчас усну, а Гошка исчезнет? Вдруг никакого Гошки у меня дома вообще нет, а все вот это — только странный, фантастический сон? Что-нибудь такое… по Фрейду…» Гошка проснулся в восемь утра, когда за окном уже вовсю хозяйничало весеннее солнце. Почти не открывая глаз, на ощупь, протащился в туалет, пробыл там недолго и вернулся с явным намерением продолжить сонный марафон. Укладываясь обратно, спросил: — Тебе сегодня на работу? — Нет, — Федор уже отзвонился шефу и хриплым голосом сообщил, что приболел, но клятвенно пообещал быть завтра как штык. — Вот и славно. Тогда ложись. — Куда? — удивился Федор. За ночь он со своим стулом как-то сроднился, невзирая на закаменевшие мышцы и явно протестующий против сидячего образа жизни позвоночник. — В постель. Кажется, люди все еще спят именно там. «Но там ты…» — отчаянно подумал Федор, но ничего не сказал — это прозвучало бы слишком глупо. Тем более что Гошка спокойно передвинулся поближе к стенке и демонстративно откинул ватное одеяло. Федор, не раздеваясь, присел на край матраса, затем осторожно прилег, стараясь держаться от Гошки как можно дальше. Он так боялся пошевелиться, что через несколько минут абсолютно внезапно для себя уже спал. И ему снилось, будто Гошка обнимает его, прижимается к спине и шепчет почти нежно куда-то в шею: «Идиот. Колесников, какой же ты идиот!» Пробуждение (судя по положению солнца — весьма позднее) было похоже на самый худший кошмар: Гошки рядом не оказалось. И на кухне тоже. В момент этого неприятного открытия Федор зачем-то потер ладонью грудь и вспомнил про статистику ранних инфарктов, а потом и вправду чуть не умер от облегчения, обнаружив залетного гостя, что-то мурлыкающего под душем за закрытой дверью ванной. После водных процедур Гошка вышел, совершенно утонув в старом полосатом махровом халате, обитавшем у Федора еще со времен студенческой юности (родители привезли из Румынии), сияющий и до невозможности бодрый. Без всей этой вчерашней театральщины: позолоты на волосах и размазанного по лицу грима — он выглядел почему-то настолько родным и близким, что Федор немедленно разулыбался ему в ответ. — Жрать хочу, — признался Гошка, осматривая кухню в поисках стола и хоть какого-нибудь места для сидения. Федор, виновато вздохнув от осознания убогости собственного бытия, притащил ему из комнаты компьютерный стул, а себе с балкона — древнюю, явно непростой судьбы табуретку. Гошка, хмыкнув, демонстративно занял табуретку, прокомментировав: — Роскошно живешь! Из-под полы халата мелькнули голые Гошкины колени, и Федор непроизвольно сглотнул. Ну почему у него на эту сволочь вечно начинается обильное слюноотделение? Прямо какая-то собака Павлова! Чтобы отвлечься от всяких глупостей, Федор мысленно прикинул возможности своего холодильника и решил попросту пожарить яичницу. Пока он разбивал яйца, взбалтывал их в глубокой фаянсовой миске, добавлял соли и чуточку сахара, как всегда делали у них дома, выливал полученную смесь на сковородку, засвистел чайник. — Ну ты даешь! — снова восхитился Гошка. — Знаешь, мне казалось, нынче уже у всех — электрические. Федор развел руками. — Ну, вот видишь, у некоторых по старинке — со свистком. Гошка хмыкнул и напел себе под нос из Визбора: И мы купили ходики стенные, И чайник мы купили со свистком… — Надо же, как ты все помнишь!.. — пробормотал Федор, накрывая на подоконнике очень поздний завтрак. — А я полагал, ты исключительно панк-рок слушаешь. Или что-нибудь еще эдакое… хитровывернутое… — Я, Феденька, много чего слушаю, — усмехнулся Гошка и принялся за завтрак. Федор уже хотел присоединиться к нему (желудок как бы намекал на необходимость подобного шага), когда заметил, что Гошка до сих пор сидит босиком, и рванул в комнату. Там у него среди прочих полезных для жизни предметов хранились связанные мамой подследники из собачьей шерсти — вещь незаменимая в сезон холодного пола. Ну… не давать же было Гошке свои разношенные и местами протертые до дыр домашние тапки! Вернувшись с добычей, Федор без слов присел перед Гошкой на корточки и осторожно натянул теплую, чуть колючую обувку на узкие и — да! — прямо-таки ледяные ступни. «Опять я его за ноги тискаю… — подумал он отрешенно, для чего-то помешивая чай, в который еще не успел положить сахар. — Я что, ко всему прочему, еще и какой-нибудь, прости господи, фут-фетишист? — И тут же ответил сам себе: — Нет. Просто Гошке было холодно». Завтракали молча. Потом Федор остался мыть посуду, а Гошка ушел одеваться. — Вызовешь мне такси? Я местных телефонов не знаю. — Зачем? — удивился Федор. — Я тебя сам отвезу. Ты же в гостиницу? — Мотаться тебе еще! — отмахнулся Огонек. Сейчас, одетый в свою стильную, хоть и мятую, рубашку и порядком пожеванные брюки из тонкой мягкой шерсти, он казался особенно неуместным в пустой убогой квартире, которую Федор так и не научился называть домом. У Федора защипало в глазах, и он отвернулся к окну, делая вид, что трет мокрой тряпкой подоконник. — Ну-у-у… Разумеется. Вызову. — Федя… — Гошка внезапно очутился очень близко, бессовестно нарушая любые мыслимые между просто знакомыми людьми зоны комфорта. — Что ты там себе навоображал? Федор вздохнул. — Ты же уезжаешь, разве нет? — Разве нет, — отозвался Гошка, приближаясь еще на полшага. Федор ощутил запах собственного шампуня от его еще не до конца просохших волос. — Но вещи из гостиницы нужно забрать, согласись? Глупо платить за номер, в котором не собираешься жить. — А… где собираешься? Гошка протянул руку, осторожно провел кончиками пальцев по колючей, небритой со вчерашнего дня щеке Федора, потом — совсем невесомо — по его губам. Федор почувствовал, как непослушное тело начинает пробивать крупная дрожь. Опять Гошкины игры, да? Гошка — он по жизни… лицедей! — У тебя, конечно… Феденька, ну чего ты? Все это было слегка чересчур для такого простого и в общем-то примитивного парня, как Федор. Он глухо замычал, мотнул головой, стряхивая со своего лица прохладные Гошкины пальцы, и уже хотел сбежать, но его поймали, притянули к себе, сжали стальным обручем рук. — Федя… Феденька… Дурачок… Не пущу!.. И Федор сдался: даже если у него жар, и он бредит… даже если это никакой не Гошка, а всего лишь морок, и скоро придется очнуться на холодном полу в напрочь изгвазданных остывающей спермой джинсах — плевать! Гошкины губы были гораздо лучше того, что снилось иногда Федору в сладких, грешных, горячечных снах. И сам Гошка — живой, сумасшедший, гибкий… Э-э-э… Кажется, каким-то чудом они все-таки добрались до матраса, и там Федор под чутким Гошкиным руководством сделал наконец то, о чем раньше не мог по-настоящему и мечтать — слишком уж оно находилось за гранью его представлений о мире. Но это, определенно, оказалось лучшим, что случилось с ним за последние… много лет. Пожалуй, лучшее, что случилось с ним в жизни, исключая разве что рождение Кира. А еще в какой-то момент Федор отчетливо понял: нет, не сон. И не бред. Потому что не может быть сном или бредом эта — с каждым движением, с каждым толчком словно бы все ближе подступающая к горлу — смесь похоти, восторга, ужаса («Что я творю?!»), стыда и абсолютно безумной нежности. Как и теплые ласковые Гошкины губы, сцеловывающие уже после глупые, совершенно неостановимые слезы с его лица. И, кстати, ни в одном кошмаре человеку не требуется столько сил, чтобы просто спросить: — Теперь ты не уедешь? И получить беспечный ответ: — Что ты, Феденька, конечно, уеду. Меня в Москве ждут. Голый Гошка бродил по квартире, сосредоточенно выискивая свои вещи, очутившиеся в довольно странных местах: рубашка, например, обнаружилась на, слава богу, выключенной газовой плите, ремень — почему-то в прихожей, а брюки — безобразным комком — в углу. И только подследники из собачьей шерсти чинно и благородно покоились там, где им и полагалось быть — возле матраса. — А-а-а… когда тебе в Москву? — Федор вдруг начал заикаться и от этого стал противен даже самому себе, но ничего поделать с дрожащим голосом не сумел. Гошка посмотрел на него понимающе. Нынче у Гошки вообще был на редкость взрослый и понимающий взгляд. — Наверное, дня через три. В конце концов, в этой истории я — мегакрутой босс. Имею право позволить себе уйти в загул… или в запой… «Так вот кто я для тебя! — хотелось крикнуть Федору. — Загул или запой… Постыдный грех, который приходится прятать в провинции от посторонних глаз?» Если бы Гошка прямо сию секунду, в этот самый миг, позвал его с собой в столицу, он бы рванул не задумываясь, наплевав на отсутствие денег, перспектив работы, невыплаченные долги и безумно любимого сына. Наплевав на все. Но его не позвали. — Три дня… тоже нормально, — из последних сил выдавил он. — Оттянемся по полной. — Само собой, — кивнул Гошка, опускаясь рядом на матрас. — Феденька, что ты там себе насочинял? Федор потряс головой и отвернулся к стенке. Не мог он сейчас смотреть на Гошку. Не мог — и все. Остатков гордости хватило только на то, чтобы все-таки произнести: — Уходи. — Разумеется, — мурлыкнул Гошка. Даже невзирая на накатывающее волнами отчаяние, Федор отметил, каким богатым на интонации был голос Огонька: подвижный и живой, как пламя. Огненный. — Улажу дела, раздам цэу. Но вечером жди обратно. Федор повернулся к нему лицом. Что он как ребенок, в самом-то деле! — Не надо. Не возвращайся. Гошку никак не получалось послать далеко-далеко — вот ведь засада! — Федя… — Уезжаешь — уезжай. Сегодня. Я тебе такси вызову. А хочешь, сам до аэропорта отвезу. Гошка вздохнул, потянулся обнять — Федор шарахнулся так, что чуть не свалился с матраса. Было бы забавно, учитывая, что тот лежал на полу. — Федя, у меня там дела. Контракты. Заказы. Люди, которые от меня зависят. Я там не один, понимаешь? — Понимаю, — буркнул Федор. Про «не один» он все прекрасно понимал. Как будто такая райская птица, как Гошка, будет век куковать в одиночестве! — Ну Федя-я!!! Не в этом смысле, балда! Дело у меня там. Де-ло. И я за это дело отвечаю. Понимаешь? — Понимаю. Москва. Дело. Я, честно, понимаю, Огонек. — Ни хрена ты не понимаешь! — как-то грустно констатировал Гошка. — Упертый баран! Я свой Дом хотел открывать. Уже и землю выпросил, и документы собрал, и спонсоров раскачал. Федор на миг позабыл про собственные терзания и посмотрел на него с невольным уважением: добрался, выходит, Гошка до своей мечты! Мужик! Не то что некоторые… грузчики. — Гош, я тобой горжусь. И всегда гордился, правда. Мне ты можешь ничего не доказывать. — Да что же это такое! — возопил Гошка, патетически воздевая руки к давно не беленному потолку. — Я его здесь буду открывать. Понимаешь? За этим и приехал. Я сюда уже полгода как домой катаюсь. Тебя, между прочим, искал. Только тебя фиг найдешь! Ты же с нашими, скотина, не общаешься! Федор почувствовал, как в висках начал бить гулкий колокол. Давление, что ли? Сроду у него не водилось никакого давления! Здоровенный бычара! Искал? Гошка его искал? Полгода? — Гоша… — Короче… — Гошка глубоко вздохнул, демонстративно успокаиваясь, будто надевая поверх лица очередную маску. Похоже, к его лицедейским замашкам придется еще привыкать и привыкать. — Всё. Я решил: такси отменяется! Тебя нельзя оставлять одного. Сейчас ты поднимешь свою упрямую задницу и отвезешь меня в отель. И запомни: я ненавижу слово «гостиница». Что за совдепия, в конце концов! Там ты меня станешь терпеливо ждать и пообещаешь не лезть куда не просят. Федор согласно кивнул, до сих пор не веря, что все это происходит с ним в реальности. — Потом мы приедем к тебе. И три дня будем трамбовать это убожище. И мне плевать, как ты договоришься с начальством, но на работу я тебя не пущу. Из всего Гошкиного пылкого монолога Федор уяснил только то, что, кажется, по каким-то своим, несомненно, глубоко тайным, соображениям Огонек хочет быть здесь, с ним. Эта мысль оглушала и заставляла растягиваться губы в идиотской счастливой улыбке. И не важно, что будет завтра. — Федя, ты меня слушаешь? Федор снова кивнул. Большой, уродливый китайский болванчик. — И не забудь к моему возвращению из Москвы обзавестись хоть какой-нибудь мебелью. Я — творец. А творец не может спать на полу. И для работы ему нужен стол. Очень солидный стол. …— Папа? Надо же… Сколько лет прошло, а он до сих пор помнил первый их с Гошкой совместный день — до мельчайших подробностей, до интонаций! — Папа, ты порвешь это прекрасное платье. Отпусти. Ну же!.. Федор разжал будто судорогой сведенные пальцы, сжимавшие то самое платье. Гошка привез его вместе с остальными любимыми вещами из Москвы, и долгое время оно просто висело на плечиках на вбитом в стену гвозде, служа единственным украшением интерьера. Иногда Гошка его даже надевал, желая подразнить Федора, пока с возрастом не заматерел настолько, что и шнуровка перестала спасать. Федор мучительно покраснел, едва лишь в голове мелькнули некоторые детали этих «примерок». Черт! Не при ребенке. — Папа, ты когда в последний раз спал? Федор оглянулся: он сидел на полу, а вокруг него валялись Гошкины вещи, словно птицы, направлявшиеся на юг и вдруг остановленные на лету мановением руки какого-то злого чародея. Кажется, Огонек однажды оформлял некий концептуальный балет аккурат в этом духе… С летающими одеждами… — Пап? — Не помню, Кир. Не помню. — Пап, это ненормально. Тебе нужно к врачу. — Мне нужно отсюда уехать, Кир, — озвучил очевидное Федор. – Тут… слишком много… — Воспоминаний? Демонов? Гошки? — У тебя никто из знакомых не сдает квартиру? — Пап, не пори горячку. Давай ты сегодня выпьешь снотворного, а завтра мы вместе пойдем в агентство. — Мне нужно сейчас, — тупо повторил Федор, удивляясь, как сын не понимает столь простых вещей. Ему нужно сейчас. А вовсе не завтра. И при чем здесь агентство? Они тоже ничего не понимают: будут сватать ему шикарные апартаменты, чтобы содрать побольше денег. А необходимо просто место, где удастся, наконец, как следует выспаться. — Тогда, может, в отель? — осторожно поинтересовался Кир. — Нет. В отеле холодно и пахнет всякой дрянью. Химией. — Ладно… — Кир почесал себя за ухом, как крупный породистый щенок, а потом сказал: — О! — и глаза его также стали круглыми, точно буква «о». — Я, кажется, знаю такое место. Поедешь жить к Афоне в деревню? «В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов!..» — почему-то вспомнил Федор из школьной программы и снова кивнул.