Декаданс

Насчет деревни Кир, конечно, погорячился. Располагался дом компьютерного гения Афони в Буденовке, чаще именуемой в народе Химзавод, рядом с плачевно знаменитым Цыганским поселком. Раньше это был просто очередной рабочий поселок, а теперь, когда город разросся до совершенно неприличных размеров, стал всего лишь одним из городских районов. Хотя Кир без всякой почтительности окрестил его местонахождение «жопой мира». Федор хмыкнул. Вырастил на свою голову… языкастого. Но ехать им пришлось действительно долго — практически полтора часа, собирая по пути все мыслимые «пробки»: на улице уже стемнело, зажглись фонари, и по-прежнему падавший с неба снег, который по большей части обидно таял, едва коснувшись земли, выглядел умиротворяюще и почти что сказочно. Глаза слипались, и Федор мимоходом порадовался, что не взял машину: в таком состоянии, да на край света… Везший их таксист всю дорогу бурно ликовал, что успел сменить резину, потому что завтра непременно — вот увидите! — настанет тот самый печально известный День жестянщика. «Ка-а-ак оно ночью все заполируется!..» Под его болтовню и приглушенные звуки радио «Шансон», скорбно тянувшего: «Тага-а-анка-а! Все ночи, полные огня…» — Федор все-таки задремал. Разбудил его Кир своим отвратительно бодрым: — Па-а-адъём! Вылезай, приехали. Федор хотел забрать из багажника сумку с вещами, захваченными на первое время (он в упор не помнил, что туда кидал и зачем), но сын опередил: выхватил поклажу у водителя и теперь шагал впереди, небрежно помахивая сумкой и обходя блестевшие на тротуаре лужи. К самому дому их не повезли: тупик, фиг потом развернешься. Федор и не жаловался. Только старался аккуратнее ставить ноги — не хватало еще рухнуть в грязь прямо на пороге Афониного дома. Кстати, порогом это можно было назвать так, фигурально. И дом, и прилегавший к нему участок опоясывал достаточно солидный деревянный забор, заботливо выкрашенный сочной зеленой краской. Кир подошел к забору и нажал на вполне цивильную кнопку звонка рядом с небольшой калиткой. Пока Федор доколупал до него, калитка уже открылась, запуская внутрь. — Вечер добрый! — поздоровался Федор, жмуря глаза от яркого света фонаря, освещавшего двор. — Добрый, — отозвался Афоня. Он был какой-то непривычно высокий, сумрачный, в накинутой на плечи жилетке из вывернутой наизнанку бараньей шкуры и в калошах. Эти калоши на босу ногу почему-то совершенно добили Федора, не ожидавшего подобного от современного молодого человека и «компьютерного гения». Разве кто-нибудь, кроме древних стариков и жителей глухих деревень, еще носит сегодня калоши? Пожав гостям руки, Афоня пригласил их в дом. Тот был справный, по-деревенски надежный, из крупных, потемневших от времени бревен, с резными наличниками на окнах, расписанными в два цвета: белый и голубой. Под крышей красовался ажурный балкончик. Федор мимоходом решил, что при любом раскладе ноги его не будет на этом архитектурном излишестве. И, кстати, об излишествах: еще у дома имелось в наличии целых два крыльца. И две кирпичных трубы — с противоположных сторон от конька крыши. — Федор? — кажется, он слегка подзадержался во дворе, разглядывая свое новое обиталище. Если хозяин, конечно, не передумает. — Иду, — он торопливо зашагал к левому крыльцу. В небольшом коридорчике (или в данном случае уместно было бы сказать «в сенках»?) Федор снял дубленку, повесил ее на вешалку, избавился от ботинок, покрутил затекшей от езды в машине шеей. Почему-то, будучи за рулем, он никогда не уставал так, как в качестве пассажира. Хотя, по идее, все должно было бы происходить с точностью до наоборот. — Готовы? — осведомился хозяин, тоже избавившийся и от калош, и от жилетки. — Извините, тапочки не предлагаю. Гости у меня — огромная редкость. Но пол теплый, – и, помолчав, добавил: — Правда, не очень чистый. Федор кивнул. Ничего, перебьется. Чай, не барин. И, кстати, к чему ему нужно быть готовым? Вот однозначно не к тому, что едва Афанасий распахнет дверь, ведущую в глубь дома, как оттуда на него выпрыгнет мохнатое радостное нечто. — Фу! Сидеть! — резко осадил пса Афоня. И палевый лабрадор тут же послушно уселся возле хозяина, продолжая тем не менее сиять на Федора своими восторженными темными глазами, исполненными любви и счастья по поводу прихода в дом нового человека. — Ой! — как-то совсем по-детски, неожиданно для самого себя, выдал Федор и тут же ужасно застеснялся. «Ой»! Нет, он, что, действительно так и сказал?! — У вас нет аллергии на собачью шерсть? — поинтересовался Афанасий, пропуская гостей в комнату и строго глядя на просочившуюся следом за ними псину. Федор помотал головой. Аллергия была у Гошки, причем жуткая. Стоило им где-то у знакомых посидеть на диване, с которым прежде тесно соприкасался какой-нибудь мохнатый домашний любимец, как Огонек тут же покрывался красными пятнами, мгновенно начинавшими жутко чесаться. О том, чтобы погладить собаку или взять на руки котика, при таком раскладе никто и не заикался. Словосочетание «спазм бронхов» в их семье никогда не являлось простым набором слов. А Гошка животных обожал — буквально любых: собак, кошек, хомяков, крыс и даже аквариумных рыбок. (Но на рыбий корм у него тоже срабатывала аллергия.) Не выносил только змей, ящериц, лягушек и черепах. Говорил: «Они же холодные!» А сам был горячий, как солнце. Огонек. — Это — Чара. Мы с ней живем тут. Она добрая и абсолютно молчаливая. Увидите. Федор кивнул и, наклонившись, подставил Чаре руку. Собака вопросительно взглянула на хозяина, словно испрашивая разрешения, и, радостно размахивая толстым хвостом, ткнулась мокрым носом в предложенную ладонь. — Хорошая девочка, — сказал Федор. — Хорошая. Ему здесь уже нравилось. — Чай будете? — поинтересовался Афоня. Кир, всегда готовый пожрать (и куда оно потом все девалось?), быстро закивал, а Федор лишь пожал плечами. — Можно. Но давайте сначала на дом глянем. Наверное, в его ситуации это представлялось странным, но он нестерпимо хотел спать. Чудеса! — Конечно, — легко согласился Афанасий. — Сейчас экскурсию организуем. Дом у нас непростой… — Афонь, я пока на кухне пошурую, ладно? — встрял Кир, который, разумеется, уже слышал историю дома не один раз. — На здоровье!.. — отозвался великодушный хозяин. — Все мое — твое. Федор улыбнулся. Казалось, губы не очень помнят, как это делается. Он не улыбался, похоже… ну да, с того самого звонка о Гошкиной смерти. Афанасий снова вывел его в прихожую, а затем, сунув ноги в калоши и накинув овечью безрукавку — на улицу. Федор не протестовал. Хозяин — барин. Натянуть ботинки и дубленку не заняло у него слишком много времени, а на улице все же не так хотелось спать. И снег, не останавливаясь, сыпался в свете фонаря и уже не таял, выстилая землю искристо-белым. Красиво. Хозяин снегом любоваться не стал, а сразу повел Федора ко второму крыльцу. — Дом строили когда-то мой прадед и его брат. Это было давно. Жили они здесь долго и счастливо со своими семьями, невзирая на всякие разные катаклизмы, но оба погибли в войну. В Отечественную, — уточнил он, гремя ключами. — Дом унаследовали их дети. И тоже жили неплохо. Но уже их дети перебрались в город, поближе к цивилизации. Дверь со скрипом поддалась. Афоня взглянул на нее неодобрительно, как на позабывшую про достоинство и манеры Чару, и пообещал, пропуская Федора вперед: — Завтра смажу. Предыдущим жильцам было глубоко насрать. Выключатель располагался рядом с входной дверью — требовалось просто шлепнуть рукой на уровне бедра. Прихожая (или все-таки сенки?) почти полностью дублировала ту, что Федор успел рассмотреть на Афониной половине — разве что вешалка была не деревянная, а металлическая, какие часто встречаются в больницах и иных богоугодных заведениях. Пахло сыростью, и воздух отдавал чем-то затхлым, нежилым. — Они с месяц назад выехали, — словно читая мысли Федора, пояснил Афоня. — Я батареи отключил. Чтобы лишнего не платить. Было не очень холодно. Включил сразу же после звонка Кира. Вы не бойтесь, отопление там, газ, горячая вода — у нас все в наличии. Нормально топят. К завтрему совсем нагреется. Имеется, конечно, печь, но мы ею не пользуемся. Зачем? — Меня не пугает, — заверил его Федор. Подумаешь, сырость! А холод, как утверждают, и вовсе полезен для здоровья. («И для кожи!» — с серьезным видом уверял Гошка, когда его припирало порассуждать о молодости и красоте. — «То-то трупы только что из холодильника так замечательно выглядят!» — огрызался Федор. Хорошая шутка. Смешная…) — А что дальше с вашими родственниками? Где кузены — кузины — племянники? — С кузенами — все плохо, — грустно отозвался Афоня. — Один двоюродный дядя погиб в Афгане, другой — в Чечне. Так уж вышло, что из моего поколения я — единственный наследник. Фигня какая-то… — добавил он, помолчав. И пояснил: — Я не люблю эту часть истории. — А родители? — очень осторожно уточнил Федор. После предыдущих откровений он опасался влезть грязными лапами в открытую рану, но… так уж получилось. Медведь — он и в Африке медведь. Афанасий рассеял его опасения, улыбнувшись в ответ искренне и солнечно. С гордостью. — А родители — в Китае. Надолго. Отца пригласили читать лекции в тамошнем университете. Он у меня — довольно известный биолог-эколог. А мама — с ним. Вот уже четыре года. И, ходят слухи, контракт будут продлевать. Названия города не скажу — я его только по бумажке могу воспроизвести. Китайский — не мой конек. Тем временем экскурсия продолжалась. Из коридора в глубь дома вели две обитых коричневым дерматином двери. (У родителей Федора точно так же выглядели двери квартиры.) Афанасий распахнул ту, что справа. — Тут — кухня. Не роскошно. Посудомойки не держим, но плита в рабочем состоянии — газовики проверяют регулярно. Посуда кое-какая тоже имеется. Если чего не найдете — стучите. Поделюсь. — Всенепременно, — заверил его Федор, у которого снова стали тяжелеть веки. — Здесь — комната. Проход есть и из прихожей, и из кухни. Зимой особенно удобно. Мебель старая, но крепкая. То, что эти уроды перед вами все-таки исхитрились сломать, я выбросил. Кровать захотите поменять — милости прошу. Кровать была древняя: с панцирной сеткой и круглыми шишечками по бокам блестящих металлических спинок. (Спа-а-ать!) Шкаф, шифоньер, стол. Несколько стульев. В дальнем углу — еще одна дверь. — Ванная, она же — туалет, — пояснил хозяин. — Эта радость у нас с вами общая — уж извините. Правда, изнутри все запирается на шпингалеты. — Не страшно, — хмыкнул Федор. — За домом — сад. Но это завтра, при свете дня. Все. Складывалось впечатление, что только хорошее воспитание удерживает Афоню от того, чтобы с облегчением выдохнуть. Федор еще в прошлые встречи обратил внимание, что тот не склонен к болтовне, предпочитая сдержанное молчание. — Оплата, — напомнил он. Афанасий махнул рукой. — Да живите бесплатно! Коммуналку возьмете на себя — и будем квиты. «Ладно, завтра я тебя дожму! — подумал Федор, который нынче не чувствовал в себе никаких сил к спору. — Тоже мне — великий благотворитель! Деньги ему лишние!» (Как выяснилось после, он просто еще не знал Афоню.) — Еще вопросы? Вопрос имелся. Даже целых два. Федор помолчал, взвешивая формулировки. Ничего внятного в голову не приходило — казалось, мозги превратились в холодную манную кашу. С комками. — Мы можем перейти на «ты»? — решил наконец он оставить в покое никогда не дававшиеся ему политесы. — Легко! — И еще… — вот тут начинался совсем скользкий лед, а Федор отродясь не считал себя специалистом по фигурному катанию. Поэтому бухнул то, что мучило его еще с момента знакомства: — Мне не нравится имя Афанасий. Это длинно. — Не вопрос, зови Афоней. Все так и зовут. — Афоня мне и вовсе не нравится. Фильм был когда-то. Дурацкий. От усталости он говорил короткими рублеными фразами. Афанасий призадумался. — Приличных сокращений — нема. Отчество у меня — Васильевич. На него я откликаться категорически отказываюсь. Я не слесарь-сантехник. — А фамилия? — Фамилия — Русинов. Документы показать? Федор не обратил внимания на ехидство. — Как насчет Руса? По-моему, неплохо. Афанасий покатал на языке: — Рус… Рус… Неплохо, ага. Слушай, а почему никому раньше такое не пришло в голову? — Потому что всех устраивал Афоня? — озвучил очевидное Федор. — Ладно, пойдем выпьем чаю, и я — спать. Сто лет уже нормально не спал. Кстати, наши половины где-нибудь еще, кроме туалета, сообщаются? — Нет. Только через улицу. Была прежде дверь из комнаты, но ее заделали. Давно. Частная жизнь — неприкосновенна! — продекламировал Афанасий с пафосом, в очередной раз влезая в свою уличную амуницию. — Вообще-то, здесь и звуко, и теплоизоляция — зашибись. Не замерзнешь. — Да я и не боюсь. — И гостей можно водить… если что. — Да какие у меня гости! — отмахнулся Федор. Он нынче решительно не желал понимать никаких намеков. — Вот разве что Кир навестит. — Ну, Кира и я повидаю с радостью. — Да, я — всеобщая радость! — вмешался в разговор суетящийся на Афониной, то есть на Русиной, кухне сынуля. — Идите пить чай. Я бутиков настругал — на целую армию. Федор с интересом отметил, что, кажется, хочет не только спать, но и есть. В любой последовательности. Фантастика! В эту ночь бессонница его не тревожила. Проснувшись, он увидел над собой незнакомый потолок, старомодную пыльную люстру о трех рожках, черную линию открытой проводки, а повернув голову, чуть не ослеп — все за окном, на котором он накануне так и не удосужился задернуть шторы, сияло совершенно невероятной белизной. За ночь лег снег — и даже не планировал таять. Похоже, зима все-таки решила взяться за свои прямые обязанности. «Сколько времени?» — подумал Федор, подтягивая к глазам левое запястье. На часах значился полдень. Точнее, десять минут первого. «Ничего так поспал!» Пока он дрых, работающие на полную катушку батареи прогнали из помещения осеннюю стылую влажность, так что вылезать из-под колючего верблюжьего одеяла было совсем не страшно. (Не то чтобы Федор когда-нибудь считал себя изнеженным любителем роскоши…) Вода из крана в ванной тоже шла нормальной температуры. Правда, он очень быстро понял, что, пакуясь вчера в полубессознательном состоянии, исхитрился не захватить с собой добрую половину потребных для жизни на съемном жилье вещей, в частности, гель для душа, но сей прискорбный факт нисколько не повлиял на настроение Федора: в кои-то веки спокойное и светлое. А гель («морская свежесть») он позаимствовал у Афони — потом извинится. Ладно, хоть бритву не забыл. Ходить со щетиной он не любил и сильно подозревал, что выглядит при этом как какой-нибудь уголовник. Почти без всякой надежды Федор прошлепал на кухню. (Тапочки остались на прежней квартире среди прочих полезных вещей, но пол и впрямь не холодил босые пятки — хорошая теплоизоляция, особенно для домика в деревне.) На старом неказистом деревянном столе, покрытом потертой клеенкой с подсолнухами, стояли упаковка пакетиков чая «Липтон» (желтая — на желтом) и рыжая сахарница в крупный белый горох. И такая же крупногороховая чашка. А на плите (Федор не поверил своим глазам, даже потряс головой, прогоняя наваждение) — чайник со свистком, практически идентичный тому, какой был когда-то у него самого. Давно. Сто лет назад. И чайник мы купили со свистком… Вскоре чайник уже пыхтел на газу, а Федор изучал недра холодильника. Хотя, казалось бы, какой в этом смысл, если ты, великовозрастный балбес, вчера не догадался прихватить с собой продуктов? «Побег из Шоушенка», тоже мне! А в холодильнике между тем чудесным образом обнаружилось пять яиц, грамм двести вареной колбасы, плавленый сыр «Янтарь» в пластиковой баночке. И полбатона — в прозрачном целлофановом пакете. Для него так и осталось загадкой, зачем прятать хлеб в холодильник, но Федор ощутил, как откуда-то изнутри поднимается к горлу тепло. Ай да Афоня! Нет, не так... Ай да Рус! Наверное, с час Федор спокойно, никуда не торопясь, пил чай с бутербродами, чередуя кусок батона с положенной на него яичницей с куском батона с колбасой. А потом — с плавленым сыром «Янтарь», который он в последний раз ел так давно, что уже не мог вспомнить его вкус. Гошку бы от подобного, с позволения сказать, «завтрака» удар хватил. Федор произнес про себя эту кощунственную в данных обстоятельствах фразу — и ничего не почувствовал. Гошка часто говорил: «Меня с тобой, Феденька, удар когда-нибудь хватит!» — и они смеялись вместе над его дурацкой присказкой. Они вообще много смеялись. Гошка был… солнечный. Огонек. Гошка просто был. За окном падал медленный снег, и все вокруг становилось белым: забор, куст сирени, нахохлившаяся ворона на заборе. И мысли Федора словно тоже укутывало белоснежное пуховое одеяло. Федор помыл за собой посуду, разобрал сумку с вещами, составил список того, что нужно привезти со старой квартиры, позвонил на работу бухгалтеру Нине Петровне, сказал, чтобы его не теряли — и снова лег спать. Ничего не снилось. Совсем ничего. Проснулся он ночью. Во всяком случае, на улице было темно. Сходил в туалет, обратил внимание, что шторка над ископаемой чугунной ванной влажная — значит, хозяин принимал перед сном душ. Вскипятил чайник и выпил пустого чаю. Есть не хотелось — хотелось спать. И Федор разрешил себе сон. «Правильно Гошка иногда дразнил меня медведем», — лениво подумал он, проснувшись на этот раз окончательно и нежась в мягком гамаке продавленной панцирной сетки. За окном снег уже не падал, но и таять вроде бы не спешил — лежал себе и переливался на солнце, словно огромный кусок сахара-рафинада. В детстве Федор почему-то считал, что самое вкусное в мире — такой вот сахар в прямоугольных картонных упаковках с синей надписью по белому полю. Рафинад покупал дедушка, признававший только чай «вприкуску», а маленький Федор тайком таскал из сахарницы твердые, с трудом поддававшиеся его зубам, восхитительно сладкие брусочки. Потом, когда вырос, он как-то однажды купил себе такого сахару… и не почувствовал ничего. Наверное, это просто был вкус его детства. Умывшись, побрившись и съев свой нехитрый завтрак (остатки батона он зачем-то в прошлый раз убрал обратно в холодильник, отчего хлеб сделался ужасно жестким и абсолютно неаппетитным), Федор решительно вызвал такси. Пока он спал, телефон совсем разрядился, но положение спас валявшийся в боковом кармане дорожной сумки зарядник. Нужно было закончить переезд. Нужно было что-то решить с вещами Гошки. Нужно было снова — шаг за шагом — учиться жить. Поначалу шаги получались маленькими, почти несерьезными: еще раз обдумать список того, что потребуется на новом месте; забрать все это добро из дома; купить продуктов; зайти к Афоне… то есть к Русу и поблагодарить за… все; появиться уже на работе и устроить всем воспитательный нагоняй. (Медведь вышел из спячки — трепещите!) Пригласить на ужин собственного сына, чтобы поговорить с ним на отвлеченные темы, стараясь как можно реже вспоминать о Гошке. (Так осторожно трогают языком больной зуб: болит?.. нет?.. все-таки болит.) Набраться смелости — и однажды разобрать Гошкины шмотки и прочие житейские мелочи: то, что следует отдать его родственникам; то, что уйдет непонятно куда, и… для себя. Отобрать «для себя» оказалось самым сложным: Федору хотелось сохранить все свитера, пахнущие Гошкиной любимой туалетной водой, старую футболку с кувыркающимся дельфином и вторую — с волком из «Ну, погоди!», напоминающий рыболовную сеть вязаный жилет с того незабываемого показа; тапки в виде розовых зайцев, пижаму, кимоно, узкие вытертые джинсы, банданы со смеющимися черепами и разноцветными бабочками и соломенную шляпу с заткнутым за кожаную ленту ядовито-зеленым пером попугая. А еще хотелось взять полосатые шерстяные носки, и ярко-желтые замшевые перчатки с обрезанными пальцами, и длинный уютный шарф из пестрой шерсти, и разнообразнейшее Гошкино нижнее белье (Огонек был тот еще любитель экзотики). И платье. Белое свадебное платье из коллекции «Декаданс». В конце концов положение спас Кир: — Пап, забирай с собой все, что хочешь. У Афони — совершенно потрясающий вместительный и сухой чердак. Афоня не против — ему этот чердак даром не сдался. Афоне и впрямь чердак «даром не сдался». Афоня лишь пожал плечами, когда Федор однажды приехал к нему на своей рабочей «газельке», полной всяческого барахла — только пригласил Петровича выпить чаю и не особо расстроился, когда тот отказался, торопясь домой. С Афоней (которого Федор старательно именовал Русом) вообще все складывалось на удивление спокойно. Они и пересекались-то всего пару раз в неделю. То Федор зашел поклянчить подсолнечного масла (забыл купить). То Рус позвонил на сотовый и попросил погулять вечером с Чарой — задерживался на работе. Запасной ключ хранился совсем по-деревенски — под неплотно пригнанной дощечкой рядом с крыльцом. Чара обрадовалась Федору как родному. Может, конечно, она обрадовалась возможности наконец справить свои собачьи дела. Кто их поймет, загадочных собак? Федор точно не понимал. Работал Рус неравномерно. С утра отправлялся на учебу, после нее — в контору, где, как выяснил Федор, занимался починкой компьютеров и прочей умной техники. — А почему не программирование? — полюбопытствовал как-то Федор. — Ты же для Кира какую-то программу пишешь, насколько я знаю? — Программы — это для души, — ухмыльнулся Рус. — А железо — для приработка. Вот получу «вышку»… Получал Рус, как вскоре стало известно Федору, второе высшее. А было ему двадцать шесть лет. И Федор искренне недоумевал, как при знакомстве мог принять его за ровесника Кира. — Хочу корочки по специальности. — А по специальности — это что? — Защита информации. Федор присвистнул. — Хорошая специальность. Так, может, тебе уже куда-нибудь параллельно хотя бы стажером устроиться? — Сказали: «После второго курса приходи». Жду. А пока вот — железки починяю. — А первая специальность у тебя?.. Рус снова выдал кривоватую ухмылку. — Иняз. Переводчик. Английский плюс французский. Маме очень нравилось. Федор по-настоящему впечатлился: — Читаешь Шекспира в подлиннике? — Я не люблю Шекспира. И все у него было так — по-простому. «Не люблю Шекспира». Надо же! Все любят, а он — нет. Гошка Шекспира обожал. У него даже одна из коллекций называлась «Читая Гамлета». «Представляешь, как бы я мог сыграть Офелию?! Или Джульетту! А Виола с Себастьяном? Это же фактически для меня написано!» «Гошенька, но это же, если ты не заметил, женские роли! За исключением Себастьяна». «А Шекспир писал их для мужиков! Да!» «Шекспир писал их для юных мальчиков. Гошенька, сколько тебе лет, помнишь?» «Хочешь сказать, я уже не мальчик? Намекаешь, что приходится жить со стареющим пидором?!» «Не мальчик, но муж, Гошик! Самый прекрасный мужчина в мире и его окрестностях. Ну чего ты, мой хороший?..» Федор напрочь не понимал, зачем Гошке Шекспир. Для Огонька весь мир был театр, а сам он бесконечно примерял на себя разнообразные роли: капризная примадонна, деловой человек, гениальный творец, рубаха-парень, домовитый хозяин, великий комбинатор, отвязный тусовщик… Да мало ли! И только с Федором он становился самим собой — просто Гошкой. И именно этого Гошку: яркого, порывистого и чертовски настоящего — Федор любил какой-то сумасшедшей, не поддающейся контролю сознания любовью. «Феденька, ты не боишься?» «Чего?» «Ну… Что про нас узнают». «Нет. Не боюсь». Он и вправду совершенно не боялся всякой ерунды, когда рядом с ним находился Гошка. «Будет трудно». Мудрый, аки тот самый Змий, Гошка-Огонек, уже прошедший свой нелегкий путь среди развеселой, толерантной московской тусовки. «Я знаю». Ничего Федор тогда не знал. Ничегошеньки. Ни про вымазанные дерьмом квартирные двери, которые приходилось оттирать с завидной регулярностью, пока хозяйка, брезгливо кривя узкие губы морковного цвета, не велела им в двадцать четыре часа очистить жилплощадь. «Я думала, вы — приличный человек, Федор Степанович! А вы… Развели тут непотребство! Перед соседями стыдно». Ни про то, что придется переводить Кира в другую школу за тридевять земель, где Федору не дозволялось появляться буквально под страхом немедленного запрета любых свиданий с сыном. Потому что: «У тебя папа — педик. Все в курсе! И ты — педик!» Именно в ту пору хрупкий, болезненный Кир записался в секцию бокса. Но сначала (и во время, и после) ходил с фингалами, ссадинами и прочими «следами доблести». Хорошо, хоть до переломов и сотрясений дело не дошло. «Кир, давай я с ними…» — «Пап, я сам…» И хорошо, что вылезла вся эта дрянь, когда сын уже учился в восьмом классе и способен был за себя постоять. Иначе… Ни про потухшие, словно больные, глаза матери и отцовское: «Ты к нам больше не приходи, не надо. И денег твоих… тоже не надо». Ни про то, что Лёнька Маленький — великий бабник, пьяница и душа-человек — вежливо скажет: «Извини, Федор, но ты своим аморальным обликом портишь имидж фирмы». А его супруга Полька (староста и активистка) при случайной встрече на улице демонстративно перейдет на другую сторону. «Феденька, давай хотя бы разъедемся. Оно этого не стоит». «Стоит». Оно того стоило — каждое мгновение их с Гошкой совместной жизни. Между прочим, именно назло всем этим, смотревшим пренебрежительно, плевавшим вслед, отказывавшимся пожать протянутую руку, Федор и раскрутил свой бизнес — солидную и весьма внушительную сеть секс-шопов. Попробовал бы кто-нибудь обвинить в безнравственности владельца подобного заведения! Да для него это стало бы прямо-таки роскошным пиаром! А ведь сначала собирался без затей торговать тряпками — как Лёньчик. Гошка чуть не лопнул со смеху, когда Федор поделился с ним своими планами. Но потом очень деловито выдвинул собственную кандидатуру на роль добровольца для тестирования фирменной продукции. «Я на тебе разорюсь!» — хмыкнул тогда Федор. — «Ну хоть сможешь рекламировать со знанием дела!» Кстати, Гошка тут же предложил назвать придуманный Федором секс-шоп «Декаданс». И Федор впервые по-настоящему на него разозлился. Это странное, терпкое слово «декаданс» с того памятного вечера принадлежало только им двоим, и его ни в коем случае нельзя было отдавать жадной до сплетен толпе и желтой прессе. «Феденька, ты слишком серьезный!» — «Зато с тобой не соскучишься». С Гошкой никогда не было скучно. С Гошкой никогда не было безнадежно. С Гошкой всегда было… правильно. Так они и тащились по жизни, как два калеки: подпирая друг друга плечами на ухабах и рытвинах и делясь теплом в самую вымораживающую стужу. А теперь Федору казалось, что он постоянно мерзнет. И не спасали ни финский пуховик, ни толстое тяжелое ватное одеяло. «Поехать, что ли, в Африку?» Разумеется, ни в какую Африку он не поехал — остался зимовать на родине. Да и что ему было там делать — без Гошки? У развеселого, чуть пьяненького дедка на местном стихийном рыночке Федор купил себе белые профессионально подшитые валенки. Откопал в закромах совершенно сумасшедший мохнатый треух, в котором когда-то работал дворником, и старый, но весьма основательный тулуп, с тех же незабвенных времен пылившийся на антресолях — и взял на себя расчистку двора и дорожек. Двор у Афони был просто загляденье: с крепкими воротами и кустами сирени, вместительный — на честных две машины. Даже Федоров джип помещался там без всякого напряга. Да и второй бы такой же, пожалуй, влез. Но у Афони не водилось джипа — лишь велосипед. Сперва Федор всерьез недоумевал: как можно зимой, по холоду и снежным заносам, перемещаться на столь ненадежном транспорте? А потом привык. Ну, подумаешь: зимние шины, специальная трикотажная шапка, прикрывающая лицо, как у спецназовца или у ниндзя, теплая, удобная одежда. Нравится человеку. Спорт, кроме всего прочего! Велосипед Афоня парковал под навесом — справа от своего крыльца. Федор и сам не заметил, как его новая жизнь постепенно наполнялась всеми этими пустяковыми мелочами: велосипед под навесом, большая деревянная лопата для чистки снега — рядом с ним, пар изо рта — по утрам, и приятно ноющие мышцы после очередного «трудового подвига». Так Рус говорил: «Что, Федор, опять подвиг?» И получал в ответ цитату из «Мюнхгаузена»: «Не скажу, что это подвиг, но вообще что-то героическое в этом есть». Федор порой еще путался в придуманном им же самим: Афоня — Рус, но все чаще решительно останавливался на последнем варианте. Иногда вечерами они ходили друг к другу в гости — пить чай с заказанной на дом пиццей (если принимал гостей Федор) или с роллами (если звал Рус). Готовить ни тот ни другой особенно не умели. И тогда Чаре доставались дополнительная порция восторженного внимания и сухой краешек от пиццы (роллами она не интересовалась). Чара была собакой исключительных интеллигентности, воспитания и благородства. Она никогда (совсем никогда) не лаяла, точно знала границы и рамки, не спала на хозяйской кровати и не воровала со стола. Глядя на нее, Федор понимал, что, кажется, в его душе прорастает новая любовь. Ну и что, что у этой любви — четыре надежных лапы и толстый веселый хвост?! А еще — бархатные уши и мокрый нос. И розовый шершавый язык, склонный к поцелуям. (Во всяком случае, Федору еще ни разу не удалось уйти от нее, избежав этого слюнявого знака искренней собачьей привязанности.) Так оно и шло потихоньку, пока у Федора на телефоне не высветился незнакомый номер. — Здравствуйте, вы Федор Колесников? Федор не любил звонков с неизвестных номеров. Поэтому отозвался сдержанно: — Да. А вы? — А я — сестра Егора, Рита. Он сперва даже не понял, кто такой Егор. Но потом все встало на свои места. Конечно, Рита. Видимо, Гошкина мама не нашла в себе сил позвонить проклятому извращенцу и совратителю, а сестра вот нашла. Что там у них? Пекутся о наследстве? Гошка не оставил завещания. Никто не помышляет о таком в тридцать семь — тридцать восемь. Во всяком случае, в нашей безалаберной стране. Никто не планирует умирать молодым. — Федор, мы бы хотели забрать вещи, принадлежавшие Егору. — Разумеется. — И квартира. Вы ведь купили ее вместе? И откуда только узнали? — Да. Гошке это казалось страшно романтичным: совместно нажитое имущество, два владельца… Как будто они — законные супруги, пара. Они в ту пору едва-едва становились на ноги: Гошка возился со своим драгоценным Центром моды, а Федор после мучительных колебаний решился открыть еще два магазина. Снова потребовалось влезать в долги, брать кредиты, жить черти как, спать по четыре часа в день, питаться не пойми чем. Тогда, кстати, Федор и возненавидел каши: гречка, пшенка, овсянка. «И дешево, и для здоровья полезно!» — приговаривал Гошка. «Я бы лучше жареной картошечки…» — При данных обстоятельствах, полагаю, имеет смысл начать вести разговор о продаже. Или вы предпочитаете выкупить долю Егора? — Я займусь продажей. — Я пришлю к вам своего адвоката. «О как! — против воли восхитился Федор. — Помнится, когда Гошка учился, у него не было денег даже на трамвай — приходилось ходить пешком. И родственники ничем не могли помочь: ни мама, ни отец, ни старшая сестра. А теперь у них — свой адвокат…» А вслух сказал: — Присылайте. — Думаю, нам не стоит ждать положенного в таких случаях времени. Закон и так на нашей стороне. Федор прикрыл глаза. Закон… Конечно. Что еще? — И, Федор… У Егора ведь была машина? — Я передам ключи и документы вашему адвокату. Сейчас он, пожалуй, согласился бы на что угодно, лишь бы этот ровный, какой-то… округлый голос замолчал. — Хорошо. Тогда до свидания. — До свидания. Его всегда поражало, как мало выражение «до свидания» в действительности имеет отношения к свиданиям и любви. Особенно к любви. «Черт бы вас всех подрал!» Ночью опять пришла бессонница. Как будто ждала, затаившись где-то в одном из темных углов старого дома — вместе с пылью и по каким-то причинам избегнувшей пылесоса собачьей шерстью. «Расслабился? Поверил в собственную неуязвимость? Ха!» Федор выпил сорок капель валокордина. Два часа играл в маджонг. Пытался читать. В половине четвертого плюнул на все, натянул тулуп, треух и валенки, в которых расчищал двор, и отправился дышать свежим воздухом. Воздух был не просто свеж — с вечера ударил самый взаправдашний морозец — за двадцать. Горло тут же перехватила судорога, и Федор закашлялся. Подумал: «Разбужу сейчас всех…» Даже если у хозяина не слишком чуткий сон, Чара — постоянно на страже: кинется к дверям, громко цокая давно не стриженными когтями, будет стучать жизнерадостным хвостом по деревянным стенам и дверным косякам и выразительно сопеть от переизбытка чувств… Федор торопливо вышел из-под ярко освещавшего двор уличного фонаря и, стараясь не оступиться с узкой тропки в сугроб, поплелся за дом — туда, где располагался сад. Это Рус говорил: сад. И у Федора не было повода ему не верить. Сам же он уже застал лишь голые деревья да вереницу разлапистых кустов вдоль забора. И снег. Снег — на деревьях, на кустах, на тропинке, которую Рус за какой-то надобностью с маниакальным упорством расчищал в этом пустом, заброшенном на зиму, саду. Тропинка, ведущая в снежную пустоту. Дорога в никуда. Когда Федор еще учился в школе, он любил Грина. Эта любовь закончилась еще до того, как он исхитрился повзрослеть. А цитаты — остались. Зато со стороны сада в четыре утра отлично была видна луна — огромная и почти круглая, со слегка скособоченной щекой. «Повыть, что ли?» Глупость какая! Морозный воздух по-прежнему обжигал легкие. — Курить будешь? Федор вздрогнул. Сзади неслышно, словно большая снежная кошка, подкрался Рус. Вот только кто бы мог подумать, что снежные кошки такие черные? Черные волосы, черные глаза, черная линия рта, черная куртка, черные джинсы — черный человек. «Друг мой, друг мой! Я очень и очень болен…» Просто какой-то вечер воспоминаний! — Буду. Курить они бросили пять лет назад — на пару с Гошкой, когда Огонька накрыла очередная волна борьбы за здоровый образ жизни. Федор и прежде-то не был особым фанатом этого дела — так, сигаретку-другую для успокоения нервов, а тут пришлось натурально переламывать себя — Гошка был строг. Малейший намек на тот самый запах — и ступай, дорогой товарищ, спать на диван в гостиной. Доходило до смешного: Федор вообще перестал бывать на корпоративных пьянках, которые сам же и устраивал для своих сотрудников, чтобы не возвращаться с них в одежде, пропахшей табаком. Мать-природа наделила Огонька прямо-таки звериным нюхом. Иногда казалось, он мог и марку сигарет по запаху определить. Зато Федору нюха не досталось ровно никакого. Горький с отвычки теплый сигаретный дым скользнул в легкие, царапнул где-то внутри, свернулся в груди тяжелым комком. Федор опять закашлялся. «Плохая идея!» Но выпускать зажженную сигарету из пальцев не хотелось. Крошечный огонек теплился в ночи, где-то рядом мерцала сигарета Руса. Федор снова, уже спокойнее, затянулся, прикрыл веки. Чудилось, что висевшая над садом луна пробиралась сквозь них, вползала под череп, ее свет короткими ударами пульсировал в висках. Почему-то в памяти всплыли строчки любимого Гошкой Лорки: Луна закинула руки и дразнит ветер полночный своей оловянной грудью, бесстыдной и непорочной… У Гошки даже коллекция тогда называлась «Испанские романсеро». Красивая… Сигарету Федор все-таки докурил. Потом, последовав примеру хозяина дома, утопил окурок в сугробе. Ничего, весной приберут безобразие. Странно было думать о планах на весну и знать, что эти планы впервые за много лет связаны вовсе не с Гошкой, а совсем с другим человеком. Но еще страннее было, что мысли об этом не вызывали внутреннего сопротивления. Федор на миг представил, как они с Русом будут граблями собирать с оттаявшей земли прелые прошлогодние листья и пожелтевшие за зиму «бычки», и улыбнулся. — Все в порядке? — осторожно спросил Рус. «Замерз, наверное, зараза, без шапки!» — В полном, — кивнул Федор. — В дом? Рус развернулся и пошел по тропинке прочь. Почему-то в саду сразу стало одиноко и холодно, словно затушили костер. Вот такая ерунда. — Луна, луна моя, скройся! Если вернутся цыгане, возьмут они твоё сердце и серебра начеканят. — Не бойся, мальчик, не бойся, взгляни, хорош ли мой танец! Когда вернутся цыгане, ты будешь спать и не встанешь… Дома Федор уснул, едва донеся голову до подушки. И никакие сны ему не снились.