Найденка

При появлении Бэла, несшего братишку, Рыся, сидящий на дровной колоде и гладящий пса, вскочил. Именно вскочил — порывисто, гибко, даже хищно. В этом коротком, быстром движении и заключался весь бета, стремительный, яркий как язык пламени пожарища, невозможный. За внутреннюю, дикую, не свойственную бетам необузданность и нравился Бэлу до звездочек перед глазами, не только лишь за красоту. Парни обменялись крепким, мужским рукопожатием и приветливыми улыбками. Леси тоже потянулся к шаманчику, но за иным — ждал, хитрюга, гостинца. Не имеющий младших братишек Рыся звонко чмокнул предложенную маленькую ладошку, музыкально рассмеялся и наделил ерзающего в нетерпении ребенка горсточкой орехов. — Сладкие, на меду, — вздохнул невесело. — Кушай, дарун, на здоровьечко. Омежонок довольно заворковал, засовывая половину лакомства в ротик, вторую же половину заботливо предложил Бэлу. Отказываться парень не стал, вежливо взял один орешек, спустил ребенка с рук и отправил, легким толчком в спинку, в сторону курятника. — Проверь гнезда, может, яйца нанесли, — велел. — Но не высасывай, сложи в корзинку. Папа собирает, хочет к обеду яичную лапшу замесить. — Просто папа, без добавления имени — потому что единоутробные они с омежонком. Леси согласно кивнул через плечико и убежал, мелькнул в воздухе растрепанной русой косицей. Понимал, невзирая на малолетство, и хозяйство, и порядок. «Вернется — переплету, — подумал Бэл. — Негоже даруну неряхой расти». Леси исчез, Рыся остался, покусывал губу в каких-то своих, собственных, невеселых мыслях. — Беда вчера вечером случилась, — сказал, помолчав. — Мила снасилили, кто — не говорит. Он за водой на ручей ходил, там и… — Шаманчик мучительно заломил брови и тронул резко выдохнувшего, замершего с округлившимися глазами альфу чуть выше локтя: — Никто пока не знает особо. Он у нас, отлеживается. — «У нас» подразумевалось, разумеется — в шаманьей избе. Отдельно стоящей, на отшибе деревни, почти у лесной опушки. Ох, действительно, беда. Не продаст теперь Зубарь сына-омегу втридорога, кому нужен порченный? А ежели еще и обрюхачен… Рыся словно прочитал мысли друга, прянул вперед, мотнул шаманьим хвостом, забряцал многочисленными амулетами. — Не обрюхатили, он же не течный, — бета хитро заблестел прищуренными глазами. — А был бы течный, учитель Дар бы ему травы наварил, изгнать грех в зародыше. Не волнуйсь… Ну, Бэл и не волновался. Вот не волновался! Совсем! Ни капельки! А что сразу все завязки рубахе, у горла, где заполошенно билось запрыгнувшее туда вдруг сердце, махом оборвал — так ветхие, вестимо, веревочки, истрепались. Рубаха-то старенькая, год целый носит. Рыся придвинулся еще ближе, горячо задышал в ухо. — Возьми Мила наложником, — голос беты странно дрогнул. — Зубарь отдаст за пяток лисьих шкурок. Куда ему, нищеброду, в роду позорище держать, людям на потеху? И от невольничьего рынка охранишь… Шаманчик не шутил, предлагал вполне серьезно. Но о Беле ли с Милом пекся сейчас, красота? Смутное подозрение шевельнулось, неприятно кольнуло ухающее сердце альфы. Бесплодным бетам не положены мировым обычаем семьи, ни младших мужей нельзя заводить, ни наложников, только учеников, шаманам же — запрещено иметь рабов. «Значит, не примерещилось тогда, весной, о ужас, и именно Рыся сосался с Милом возле ручья! Рыся влюблен в Мила?! А как же… Никак. Мимо ты, Бэл, кувыркнулся — сухим листочком над чащей в бурю. Пой и пляши, невезучий». Миг, и прохладные пальцы шаманчика робко, умоляюще коснулись тыльной стороны кисти выпавшего из реальности альфы. — Мне не продадут, — парень густо покраснел и быстро отвернулся, заизучал забор. — Я бы сам… Но… Шкурки для откупного дам… Подтвердил — неравнодушен к Милу. Потрясенный, чувствующий себя дважды преданным Бэл захватал ртом воздух, задышал часто-часто, выброшенной на берег рыбой. Сердце парня вновь очутилось в горле, у кадыка, заколотилось бешено, грозясь разлететься ошметками. Мил и Бэл… Нет!!! Ревность, огромная и всепоглощающая, затопила — и лишила разума. Звук оплеухи разорвал тишину двора, заставив придремавшего на солнышке Волчика испуганно подскочить и загавкать. Шаманчик болезненно вскрикнул и отшатнулся, схватился за зашибленную щеку, накрыл ладонью поверх отпечатка альфьей пятерни. Зыркнул влажно, гневно, несправедливо наказанный тем, кого искренне полагал другом и к которому примчался, надеясь на понимание и помощь, открыл было рот, словно хотел что-то сказать, передумал, схлопнул челюсти столь сильно, что зубы лязгнули, миг, и он, развернувшись на пятках, выметнулся со двора вон, хлестнув воздух почти белым волосяным хвостом. Опомнившийся и ужаснувшийся содеянному Бэл промедлил мгновение, икнул, витиевато выругался, помянув злых лесных духов, и кинулся за любимым. Остановить, признаться в чувствах, и… Сначала — догнать бы. Длинноногий Рыся бегал как вспугнутый олень… Супротив ожиданий, шаманчик направился не домой, а в лес, к древнему, заболоченному ельнику. Бэл, разумеется, последовал за парнем, но весьма быстро потерял того из виду на плутающих тропинках — спрятался знахарь в лишь ему ведомый, тайный, шаманий схрон. Теперь, пока сам не восхочет, никто не найдет, с собакой или без. Не теряющий надежды объясниться Бэл покричал в чащу, сложив ладони рупором, не докричался, плюнул в мох и вернулся в деревню. В родной избе парень сразу шмыгнул в кладовую, освободил от наваленного сверху барахла сундук с мехами, откинул к стене закрывающую его кожаную крышку, покопался и вытащил связку лисьих, ярко-рыжих шкурок, которые из середнячка, не лучшие. Отсчитал шесть, чтобы наверняка — поболе за порченного раба ни на общедеревенском торжище, ни на городском рынке не дадут, хоть до смерти заторгуйся. Остальные он упаковал обратно, завалил снова сундук свертками и мешочками и пошел, вздыхающий и исполненный сомнений, к соседу, Зубарю. Выкупать Мила, не сомневайтесь. Но вот для кого именно…