Найденка

Омежий, наполнивший деревню от края до края, не смолкающий с рассвета траурный вой накатывал волнами, сводил с ума. Непокрытые затылки пекло высоко стоящее полуденное солнце. Стертые о черенки лопат ладони немилосердно горели, сочились из полопавшихся волдырей сукровицей. Огненно кусались налетевшие роями на потные, разгоряченные работой тела оводы. Копающие могилу парни, альфа и бета, не замечали ни жажды, ни боли, ни других неудобств. Они и видели-то плохо, бедные, едва различали окружающее из-за застилающего глаза марева слез. Парней хотели сменить, и неоднократно. В деревне уважали и любили Таура, многие плакали по отошедшему в страну духов мастеру — кузнецу вполне искренне. Но Рыся и Бэл уперлись баранами, отказывались и с упорством кротов рыли, рыли, рыли. Накопанную ими землю оттаскивали корзинами прочь омеги — трое взрослых, юноша семнадцати весен отроду, подросток и шестеро мал мала меньше. Семья покойного почти в полном составе. Яр, младший супруг, не смог — рожал. Возле неуклонно углубляющейся ямы периодически появлялись, по очереди, шаманы, прибегали стайками соседские ребятишки, волокли скорбящим переданные родителями немудреные питье и еду. Страшно остаться без главного кормильца роду. Бэл — замечательный, умелый и ловкий альфа, прекрасный охотник и кузнец совсем неплохой, но слишком еще юн, плюс сердцем добр. Как теперь без отца управится с кузней и хозяйством? Похоже, родню Таура ждут тяжелые, голодные времена. — А первый омежка-то у Таура подрос хорошенький, ладный, — между тем, издалека шептались за спинами супругов-омег альфачи, особливо те, кто постарше да посостоятельнее. Теребили тронутую сединой волосню, облизывались. Приглядывались, приценивались заранее, предвкушая возможную добычу, тешили проснувшуюся похоть. Ведь знали наперед, стареющие сластолюбцы — омеги из клана кузнеца выходят замуж по любви, не продаются. Раньше, по крайней мере, не продавались. Ну, так и не бедствовали, кормились кузнечным делом, брат Таура, шаман Дар, опять же, постоянно подкидывал излишки подношений. Шутка ли —одинадцать омег в избе. Такую ораву обиходить — ой-ой. А может уже и двенадцать — что-то Яр притих, не кричит больше. Наверняка родил. Даже если альфенка, толку от младенца, кроме ночного рева, лишних забот и постоянно просящего кушать рта? Конечно, сейчас подваливать к Бэлу с выгодным торговым предложением никто из альфачей не собирался, соображали, хитрые, умные — окромя грандиозного скандала с матюгами и выбитыми зубами, да лопатой огрести поперек морды, не добьются ничего. Ждать конца зимы надобно, когда Бэловы домочадцы подъедят припасы и подтянут потуже пояса. Вот тогда и засылать сватов. Как пить дать согласится Бэл. …А Бэл и Рыся продолжали копать, потопленные горем. Почва была плотная, каменистая, мешали корни сосен. Зато малость в стороне от общего кладбища, и видно излучину речки. Именно здесь просил неоднократно его похоронить кузнец, в прошлом. Любил очень эту полянку, иногда, по весне и летом, приходил сюда с работой, сидел подолгу, плел корзины или точил ножи. Отказать покойному в желании не сумели. Опасно обижать едва отлетевшую душу неуважительным отказом, вернется и забродит, зашебуршится ночами, попортит на полях посевы, станет пугать коров в хлевах, и у тех пропадет молоко. Пускай лучше спокойно отойдет в посмертный мир, чем не прикается… …Кто-то громко кликал Бэла раз за разом по имени, и парень очнулся от давящих, черных размышлений. Отер со лба комком давно снятой, грязной рубахи катящийся градом, едкий пот. Поднял мутные от усталости глаза. Пошатнулся. Дар стоял на краю ямы, скрестив на груди сильные, мускулистые, увитые сложной вязью цветных татуировок и браслетами — амулетами руки, смотрел сверху. Каждый выбитый на коже беты рисунок по отдельности означал некое приобретенное важное умение, вместе же они сливались в пестрое, непонятное полотно. «У Рыся тоже есть татуировки, но их меньше, чем у Дара». — Зачем-то подумал Бэл. Естественно, меньше. Рысе еще учиться и учиться. Всю жизнь, как, впрочем, и любому шаману. Ибо знанию есть начало, но нет пределов. Бесконечность… …Хлопнувшегося в обморок парня вынули из предназначенной не ему могилы и на руках отнесли в тень. Отливали водой, после — отпаивали, вновь водой. Перегрелся на солнце. Испереживался. Измучился. А про то, что теперь голова, хозяин и добытчик аж ущербной дюжине омег* — позабыл. Молодо — зелено. Дар пока никуда не девался. Приглядит, направит племянника по надобности. Сука узловатого купят из его рода подросших омежек всякие похотливцы. Напрасно облизываются. Взять бы нож поострее да подрезать им, что в портках покоя не дает.

***

Обряд похорон прошел мимо Бэла — парень его не воспринял, хоть и присутствовал телесно. На известие о рождении брата-альфенка отреагировал весьма вяло, покивал протянутому папой попискивающему сверточку и не улыбнулся. И уснул, едва Мил и дядя Дар совместными усилиями уложили в постель. Провалился в наполненное путаными кошмарами марево. Не почуял робко прикорнувшего рядом наложника. Но утешающую, гладящую через ткань рубахи ладонь омежки на своем животе среди ночи — почуял. Всхрапнул горлом, повернулся на бок, благодарно обнял наложника в ответ, зарылся носом ему в волосы на макушке и затих, перестал метаться. Легкая у Мила оказалась ладонь, теплая, прогнала кошмары.