Возьми меня, если посмеешь.

      — Леонардо… пожалуйста… хватит…       — Пожалуйста? Может, «умоляю, прекрати, Лео»?       — Не дождешься!       — Тогда терпи, мой хороший, терпи. Всего-то час прошел! Давай, прогнись в спинке… да, именно так. Хороший мальчик, хороший… так и стой. И не вздумай менять позу!       — Будь проклят тот день, когда я согласился тебе позировать! И будь проклят ты, да Винчи!       — Или ты замолкаешь, или я заставляю тебя ко всему прочему выпятить ягодицы!       — ЧТО?!       — Задницу, Риарио!       — Как ты представляешь это в такой позе?!       — Весьма привлекательно, хотя и сложно.       — Я соглашался быть моделью, а не чертовым акробатом!       — Помни про задницу, Джироламо!       — Еще немного, и я заставлю тебя вспомнить про свою!       — А ты думал, будет легко?! — Леонардо рассержено швырнул в изогнувшегося в нужной позе графа карандаш и махнул рукой, позволяя тому, наконец, расслабиться. Племянник Сикста со вздохом облегчения рухнул на стул рядом с хмурым да Винчи, благодаря Господа за то, что это все закончилось. Всего за час позирования он, Джироламо Риарио, едва не сказал заветное «умоляю, хватит» раз пять. Невыносимо сложные позы, невозможность пошевелиться и даже сменить выражение лица — Леонардо, видите ли, хотел запечатлеть его особенно четко — и, ко всему прочему, бесконечные двусмысленные намеки, ласковые прозвища, касания… и ударить не за что! Один раз граф вспылил и попытался дотянуться руками до горла художника, когда тот впервые назвал его «мой хороший», так тот мало того что популярно объяснил, что называет так всех моделей, дабы они не теряли присутствия духа, так еще и в отместку заставил принять максимально неудобную позу. И абсолютно никаких домогательств! Пожалуй, это было самым обидным. Чего греха таить, Джироламо надеялся, что эти шесть часов они потратят на «рисование» в постели, вместо кисточек используя губы, а вместо полотен — тела друг друга, но…       — Не этого я ожидал, по правде говоря, — буркнул Риарио, благодарно принимая от своего работодателя кружку с чем-то вкусным и явно алкогольным.       — А ты думал, я заставлю тебя раздеться и изнасилую? — изогнул бровь художник, наливая и себе. — Как тебе сидр? Вина не нашлось, да и тебе все равно дешевое было бы не по вкусу, а на дорогое денег нет… не платить же продавцу натурой!       Граф хмыкнул, пряча улыбку. Сидр был неплох хотя бы потому, что пить жутко хотелось уже последние полчаса, а просить не позволяла гордость.       — Ты удивишься, но примерно так я и понял твои слова, — признался римский гость, взглядом и одобрительным кивком давая понять, что сидр, конечно, не для него, но он благодарен и за это.       — И был раздосадован тем, что я повел тебя в мастерскую, а не свою спальню? — продолжал веселиться и, по сути, издеваться гений.       — Я не такой озабоченный, как ты, artista, — теперь усмехнулся уже Змей, скрывая за улыбкой полное согласие с тем, что только что сказал этот несносный тип. Раздосадован… да еще как! И все эти прикосновения к подбородку, шее, рукам, спине только дразнили, заставляя скрежетать зубами!       — Да? — неискренне удивился изобретатель, улыбаясь и склоняясь ближе к мгновенно напрягшемуся мужчине, мягко приобнимая его за талию и закрывая другой рукой глаза. — А я только хотел предложить тебе исправить нашу оплошность, — мурлыкнув на ушко, да Винчи коснулся губами шеи своей модели чуть выше воротника, короткой дорожкой поцелуев доходя до нервно пульсирующей голубой жилки.       — Еще одно движение, и во власти Рима ты не окажешься уже никогда, — холодный голос замершего графа никак не сочетался с частотой его пульса.       — Неужели ты уже готов умолять о пощаде? — сдавленно рассмеялся художник, не обращая внимания на явную угрозу и ледяной тон. Что бы там ни бормотал этот змей, кожа у него была теплой, мягкой и совершенно чистой — ни царапин, ни засосов, ни следов от чьих-то пальцев. А еще ему было приятно — коротких касаний во время позирования с лихвой хватило, чтобы понять, где и как нужно дотрагиваться, чтобы опасные чары обаятельного римского гостя перестали действовать.       — Потому что я убью тебя, — тихо и так же спокойно пояснил Риарио, сжимая зубы и против воли чуть-чуть отклоняя голову, открывая шею. Еле заметное движение стало фатальным.       — И поэтому готов подставиться под ласки, — даже не спросил, а насмешливо утвердил Леонардо, с силой кусая нежную кожу и настойчиво зализывая начавшую проявляться метку. Первую метку на нетронутом до этого момента никем из мужчин — в этом гений был абсолютно уверен — теле.       С губ графа Джироламо Риарио, племянника Папы Римского Сикста IV, сорвался короткий стон.