Дочери севера

      Санса до смерти устала от бесконечных мокрых ветвей, что роняли капли ей за шиворот, от неровных шагов коня, плетущегося по бездорожью, то утопая копытами в лужах проталин, то взбираясь на узловатые корни страж-деревьев. Арья, казалось, всего этого не замечала, да и лошадка ее казалась Сансе бодрее и живее. Они были словно вырублены из одного куска камня: невысокая девушка и ее серая кобыла. Санса вспомнила сказки о длинноволосых наездниках и их конных идолах, бесстрастно наблюдающих смену веков со своих одиноких постаментов. Теперь сказки сами пришли в Вестерос — и это совершенно не радовало Сансу.       Она разлюбила эти длинные повествования у очага — возможно, потому что больше некому было в них верить. Детей в Винтерфелле больше нет. Да и сказки родных земель оказались на поверку слишком уж страшными.       Санса вздрогнула и чуть не свалилась с лошади. Вечерело. Они не останавливались с короткого перекуса, то есть с полудня. Арья редко оборачивалась и еще реже удостаивала сестру разговором. Так они и ехали: каждая поглощена своими мыслями. Изредка тропку перебегал тощий кролик, взлетали к верхушкам плачущих деревьев испуганные птицы, или в овраге обнаруживался расплывшийся волчий след. В лесу царила тяжелая, словно напитавшаяся талой водой тишина, вызывающая у Сансы тоску и желание повернуть назад. Впрочем, такое желание возникло бы у нее при любой погоде. В былые времена так ли рисовалась ей зима: яркие дни, веселые забавы на снежных холмах с подругами, скачки с любимым по белым бескрайним, сверкающим нетронутостью полям! В этих грезах никогда не было холодно или неудобно, лошади были резвы, а беседы и смех сами лились с губ. Санса вспомнила, как рассказывала Джейни о своих потаенных снах: вот она, в белоснежном платье, достойном королевы, близ жарко пылающего очага наигрывает на арфе одну из старинных песенок, а ее возлюбленный рыцарь (непременно высокий, смелый, как Эйегон-дракон и прекрасный, как Рыцарь Цветов) нежно смотрит на нее, примостившись рядом на низкой скамеечке вроде тех, на которых они сиживали детьми, впитывая рассказы старухи Нэн. Сон, как и многие другие, был придуман Сансой на ходу — ей нравилось не только слушать сказки, но и порой сочинять их. Когда-то нравилось… В одной из таких сказок скакала она с распущенными волосами, сладко пахнущими морозом, в пушистых мехах, разрумянившаяся от быстрой езды и любви, а спутник настигал ее только для того, чтобы сорвать с обветренных губ заветный поцелуй.       И что за глупость приходила ей в голову! От любви не розовеют, лишь бледнеют — словно с вечно грызущим изнутри, постылым чувством брошенности, одиночество постепенно высасывает из тебя жизнь… И ничего не было ни в ее сказках, ни в чужих о том, как тащатся по лесу неизвестно куда с покрасневшим от холода и набегающих слез носом, следуя за подменышем с лицом сестры, отворотясь от родного дома — не на битву, не на блистательный турнир, а в заброшенную богами и людьми хижину, где, вероятно, уже умер непонятными узами связанный с ними человек…       Лошадь оступилась и занервничала, высоко поднимая ноги и фыркая. Санса вцепилась в поводья ледяными руками: пальцев она давно не чувствовала, перчатки, как и прочее на ней, пропитались стылым туманом, что так и висел молочной пеленой в низинах. Арья обернулась, недовольно сдвинув брови.       — Ну что еще у тебя?       — Мне кажется, лошадь устала, — еле слышно пробормотала Санса. Сырость сделала ее голос хриплым, каркающим, как у старухи — поминутно хотелось откашляться, что она и сделала — робко и нерешительно, словно нависшие над ее головой деревья могли покарать заезжих всадниц за нарушение лесного покоя.       — Если тебе надо отдохнуть, не стоит валить все на лошадь. Она выносливее и сильнее, хоть и везет на себе твой тощий зад.       Эта откровенная издевка разозлила Сансу. Несмотря на вымотанность и апатию, что с каждым часом овладевала всем ее существом все больше, она еще способна была реагировать.         — Да, мне надо отдохнуть, — резко выдохнула Санса. — Я понимаю, что не прошла подготовки в двужильные неумолимые убийцы, но у всех есть свои слабости, сестра. Ты, к примеру, до сих пор не способна думать о ком-то, кроме себя!        — Кто бы говорил! — хохотнула Арья, натягивая повод. — Готова поспорить, ты все это время с начала пути перебираешь в уме все свои до одури важные обиды и растаявшие со временем надежды и мечты, да еще злишься за то, что я заставляю тебя выглядеть смешно: не на резвом скакуне бок о бок с каким-нибудь безмозглым кудряшом по пути к восходящему солнцу, а скромной путницей в укромном лесу. Тебе так важно выглядеть достойно — умереть готова, лишь бы не ударить в грязь лицом…       Санса вздрогнула, вспомнив мрачные слова Брана о ее последней свадьбе. Ничего Арья так и не поняла. После Рамси Санса уже и не помнила, как это — выглядеть достойно. Шрамы заживают, но затаившаяся под кожей бездна, шепчущая голосом растерзанного мужа: «Я всегда буду частью тебя», не спит никогда и не становится меньше — лишь разъедает изнутри, как тлеющий в углях огонь. Не оттого ли потянулась Санса к Псу? Теперь она знает, как это — чувствовать это неугасаемое жжение: не то жажду мести, не то страх, что спасение было лишь сном.         — Мне не важно выглядеть. Это вообще скоро потеряет значение. Послушать Брана, так мы скоро все будем, как тот мертвец, которого Джон увез в Королевскую Гавань.         — Если тебе неважно, как ты выглядишь, то зачем ты тащишь с собой домашнее платье в узелке? Чтобы, упаси Неведомый, не предстать перед подыхающим… хм… воздыхателем в неприглядном виде?         — Не для этого. А чтобы можно было высушить мокрую походную одежду, — мрачно ответила Санса, заставив себя проигнорировать недвусмысленный намек на Клигана.         — И где ты собираешься это проделывать, на болотах? — Арья проехала еще несколько шагов и спешилась возле небольшой укромной полянки, к счастью, лежащей на пригорке и оттого не слишком сырой. Санса последовала ее примеру.         — На каких еще болотах? Куда ты меня ведешь?         — Тебе стоило спросить меня об этом часа четыре назад, когда мы миновали владения Сервинов. Мы держимся вдоль Белого Ножа. Я не хочу слишком приближаться ни к чужим замкам, ни к берегу реки, ни к Королевскому Тракту. Хотя ближе к Перешейку нам все же придется выехать на дорогу. Болота не мерзнут даже зимой — а сейчас еще и оттепель, — досадливо объяснила Арья, привязывая коня к обломанной дубовой ветке. — Можем увязнуть, в особенности с четырьмя лошадями.       — Ты так ехала в Винтерфелл? -поинтересовалась Санса, неуклюже спрыгивая с кобылы. Она попала в проталину и почти до колена ушла в серое чавкающее снежное месиво. Арья мгновенно подала ей руку — ладони у нее были теплые, словно и не зима сейчас, а лишь летний снег выпал — и резко выдернула сестру из лужи.         — Так — и не так… Я дала крюка от гостиницы на перекрестке — проехала вдоль заливов Закатного Моря и Мокрым Лесом, оставив Сероводье справа.         — Но там же львоящеры… — растерянно пробормотала Санса, пытаясь понять, успела ли вода залиться в сапог. Как ни крути, а реакция у Арьи была отменная.         — Лучше львоящеры, чем ящеры двуногие, — отрезала сестра. — Ты не промокла?         — Нет, кажется… — Санса вздохнула и решила, что стоит все-таки сказать «спасибо». — Благодаря тебе.         — Если бы ты смотрела, куда сползаешь с лошади, такого бы не случилось, — ехидно заметила Арья, — да и от места я не в восторге, но уж что есть. Хорошо, что тут не ветрено — а то мы на самой верхушке холма.       — Ну, по этой погоде все лучше, чем в низине. А зачем мы все время тащимся по окраинам, я все-таки не понимаю… Едва ли кто-то нынче скачет по тракту…       — Ты этого знать не можешь, — нахмурилась Арья. — А значит, мы будем предполагать, что этот кто-то там скачет. А нам надо быть как можно быстрее и незаметнее.         — Тебя же не заметили. — Санса нехотя стала помогать сестре собирать хворост, хоть гнуться после многочасового пути ей совсем не улыбалось. Спина словно онемела, и неприятно пульсировало в правом плече.         — Я не торопилась — и была одна. Если мы с тобой потащимся через Мокрый Лес, ты там сто раз утонешь в болотах или еще что-нибудь в этом духе, не говоря уже про скорость. А смысл нашего путешествия не в досужих прогулках по окрестностям. Они там все умрут, в этой хижине — причем от старости. Конечно, полезно было бы тебя познакомить со змеями и прочими тварями, но ползучки уж точно спят, а львоящеров мы оставим на весну.       — Если она когда-нибудь наступит, эта весна… — тихо заметила Санса, наблюдая, как Арья ловко разводит костер. И откуда она этому научилась? Ей вчера понадобилось чуть ли не полчаса чтобы заставить сухие дрова гореть в очаге, а тут вокруг снег и вода, и все же пламя — вот оно, уже приветливо потрескивает. Уж не связалась ли Арья в свою бытность за морем с красными жрецами? Говорят, они ловко управляются с огнем с помощью всяких фокусов.         — Твоя вера в людей умиляет. — Арья кивнула на пень напротив, поудобнее устроилась на бревне на какой-то сомнительной попоне, которую вытащила из седельной сумки запасной лошади. Вторую кинула сестре, метко попав ей в лицо. Санса не сомневалась, что Арья проделала это нарочно: в память о добрых старых временах, когда любая трапеза кончалась чуть ли не дракой.         — Верно. — Санса смахнула с пахучей древесной плоти остатки мокрого льда и, сложив пыльную попону вдвое, сотворила из нее подобие подушки. Было легче ковырять озябшими руками все еще живую, пахнущую смолой кору по краям пня и смотреть на то, как шипит пламя от бегущих к костру ручейков талого снега, чем встречаться взглядом с сестрой. — Людям я больше не верю. Но стараюсь это в себе преодолеть — даже после всего…         — После чего «всего»? — Арья набычилась пуще прежнего и занялась орехами, что запасла на дорогу. Сансе она тоже выдала небольшую горстку в придачу к куску солонины и сушеным ломтикам яблока.         — Я не хочу об этом говорить… — аппетита не было, но Санса заставила себя съесть кусочек жесткого сухого мяса, от которого тут же заныл зуб, и заела солонину яблоком. Его кисловатая мягкая пряная плоть напоминала об ушедшей осени, садах далекой богорощи Королевской Гавани и вкусных соусах, что ей подавали, когда она еще ходила в невестах у Джоффа. Тогда у нее не было аппетита, как и сейчас, но с какой досадой думала сейчас Санса о летней расточительности! Взять хоть немыслимую свадьбу Джоффри…         — Ты, как я посмотрю, ни о чем не хочешь говорить… — Арья звонко кокнула орех об мокрый, блестящий от стаявшего снега валун, похожий на свернувшегося калачиком кота. — Про Пса — нельзя, про прошлое — тоже. О чем тогда с тобой вообще беседовать? Может, споешь? А то скучно… Ах да, ты больше не поешь и не молишься… Кстати, что ты пела Псу?         — Что? — очнулась от своих раздумий Санса. — Когда? Арья фыркнула.         — Ты ему часто пела? Воистину, Пташка… Он сказал мне как-то, что ты подарила ему песню. Красивую песенку…         — Нет, только однажды, — Санса прищурилась — так было проще скрывать слезы, накатывающие при этом далеком воспоминании. — Он… пришел ко мне в комнату после сражения на Черноводной. Когда он сбежал с поля боя. Пьяный, злой и, как мне показалось, перепуганный. Приставил мне нож к горлу, потребовал песню. Когда-то я обещала ему спеть про Джонквиль и Флориана, но тут… В общем, я спела ему Гимн Матери. И…         — И что? — заинтересовалась Арья.         — Ничего, — твердо сказала Санса. Незачем ей знать про мокрые щеки Клигана — это было секретом пострашней истории о жаровне, и инстинктивно Санса понимала, что то робкое ее прикосновение было куда интимнее и чище, чем недавняя их ночь. А про поцелуй и подавно, к тому же Санса вообще сомневалась, что он был. Иногда ей казалось, что все, что произошло в той озаренной диким огнем комнатушке, было лишь игрой ее воображения или тяжелым кошмарным сном. Она помнила, что там случилось, пока у нее был белый плащ Сандора, но после побега она лишилась и его, и воспоминаний Сансы Старк. Она стала Алейной — а дочь Мизинца никогда не была в Королевской Гавани. Вместе с маской пришлось надевать и память. Интересно, как это выходит у Арьи?         — Арья, послушай… — Сестра подняла голову и взглянула на Сансу. Та в очередной раз поморщилась от холодной ненависти, что резала каждого, кто глядел в эти серые, чуть прищуренные глаза. Серый — несчастливый цвет. Арья смягчала взгляд — иногда — словно на то, чтобы сообразить, кто перед ней, уходило несколько секунд. Настоящее же ее лицо, обращенное к свету — лик холода и жажды мести. Санса запнулась, не зная, как спросить и стоит ли, но все-таки решилась. — Когда ты меняешь лица, что происходит с сущностью? Меняются ли твои привычки, воспоминания?       Арья улыбнулась — этой своей новой, жестокой улыбкой. Санса вздрогнула, но не отвела глаз.         — До какой-то степени, — протянула сестра задумчиво. — Тело принимает новую форму и воспроизводит жесты, лицо помнит мимику. Остальное приходится додумывать, изучать до — до изъятия лица, — еще одна мстительная, режущая ножом усмешка. — Это только игра. Или взятая взаймы жизнь. Многоликому все равно, чья это жизнь. Он всегда получит свое, а есть те, кто свою жизнь задолжал уже давно.         — Те, кто в твоем списке? — бездумно спросила Санса, силясь расколоть особенно твердый орех. Даже это получалось у сестры лучше.         — Список — это только список. Но сама знаешь — те, кто там, сто раз заслужили смерть, — Арья хихикнула. — Я почти что занесла туда и тебя. Когда я ехала домой, то была уверена, что твоему имени суждено встать в ряд с прочими.         — Что тебя в этом разубедило? — Санса улыбнулась. Вот тут и понадобится Мизинцева школа. Нельзя показывать, что ты боишься, особенно врагу. А самые страшные враги — люди, которых ты любишь…         — Ты сама. Я же тебе говорю, чтобы забрать лицо и суметь им воспользоваться в полной мере — не так, чтобы поверили другие, но чтобы ты сама себе поверила — нужно изучить человека. Слиться с ним, понять, как он думает, вжиться в него. И я попыталась стать тобой, — Арья глотнула из небольшой фляги, что у нее там — эль? — И вот что я поняла — я тебе не завидую. Я завидовала тебе всю свою жизнь, сколько себя помню. Но тут я поняла, как скучно и тяжело быть Сансой Старк — со всеми твоими рамками, приличиями, мысленными запретами и бесконечными страхами. И вот что еще — с твоей позиции было совершенно нормально написать то идиотское письмо, что ты послала Роббу и маме.         — Я писала его под диктовку Серсеи, не забыла? — уныло напомнила Санса.         — Я ничего не забываю. Прямо как ты. — Арья снова смотрела на нее — и одновременно сквозь нее. Сансе стало страшно. Сестра казалась старше — словно с ее лица глядели глаза древней старухи. — Я бы в жизни не написала ничего подобного. Скорее бы умерла. Но я — не ты.         — Я тоже… тоже думала о смерти, — задумалась Санса, вспоминая все свои сомнения в Королевской Гавани. — После казни отца мне казалось, что я и не живу вовсе. Но знаешь, что порой приходило мне в голову: смерть тащит за собой смерть, и не одну. Как восстание Роберта в свое время. Пленение отца тоже повлекло за собой войну, в результате которой погибли тысячи, в том числе и наша мать, и Робб, и его жена. Я была бы рада отомстить, но умереть вот так — глупо, не достигнув ничего… Разумнее было жить. И научиться побеждать на поле боя иначе. Не в лоб, а с тыла. Такова игра престолов….         — Ты тоже ввязалась в игру, сестрица? — хмыкнула Арья. — Не оставляет желание стать-таки королевой?         — Не в этом дело, — покачала головой Санса. — Если не ты — то тебя. Это просто защита. Знаешь, раньше я мечтала отомстить, прямо как ты. Однажды я была от этого на волоске — там, в Королевской Гавани.         — И что же?         — Это случилось после казни отца, — прикусила губу Санса. — Джофф привел меня на стену и заставил смотреть на отрубленные головы. Там была септа Мордейн и другие из Винтерфелла… и…         — И отец. — Губы Арьи побелели, и она так сильно сжала кулаки, что последний орех выпал из ладони и неуклюже покатился, сплющенный, прямо в костер. — Зачем он хотел, чтобы ты смотрела?         — Чтобы сделать мне больно. Это его развлекало, — безразлично ответила Санса. Эта история уже была позади и не трогала ее. — И был момент, когда мы с ним стояли на узком мостике — и он был так близко, что стоило протянуть руку…         — Ты хотела столкнуть его? — прищурилась Арья, подбирая обуглившийся орех. — Почему же не столкнула?         — Я замешкалась. А потом момент был упущен, и Пес… Он остановил меня. Мы с ним поняли друг друга тогда. Он знал, что я хотела сделать, и не позволил. Наверное, не потому, что очень дорожил Джоффри, но потому что точно знал, что сотворят потом со мной… Он никому не сказал. Просто отвлек меня.         — Джофф все же получил свое. Это ты его убила?       — Я. И не я. Скажем так, я в этом участвовала, сама не зная. Камень в моем ожерелье содержал яд "душитель", а подстроил все это Мизинец. И у него были сообщники, — пожала плечами Санса. — Тиреллы. Я рада, что приложила к этому руку, но, по совести сказать, на тот момент мне было все равно. Месть хороша, но она не приносит радости и не возвращает ушедших. Просто уносит еще одну жизнь. Не смерть правит бал, а принятые нами решения. Именно от них все и зависит.       — Поэтому ты боишься их принимать? — неодобрительно спросила Арья. Санса поняла, что сестре не нравится ее взгляд на месть. В конце концов, жажда отмщения привела Арью обратно в Вестерос — и, возможно, помогла ей выжить.         — Я не боюсь. Я просто предпочитаю подумать лишний раз. И…         — И теряешь время, вот что. Если бы все сидели и думали, то мир бы остановился, — фыркнула Арья. — Нам надо ехать, собирайся.       Санса встала и нехотя затянула ослабленный во время привала пояс. Спину ломило пуще прежнего, да еще от тепла костра начало клонить в сон. Она молча наблюдала, как Арья засыпает разгоревшееся пламя снегом. Сизый пар мазнул ее по щеке и устремился ввысь, к мрачно чернеющим на фоне низкого серого неба ветвям.       Пока они седлали коней, Санса раздумывала над последними словами Арьи. Не всегда она теряет время. Иногда решение принималось — и, как ей казалось, вполне своевременно.         — Знаешь, все-таки важные решения стоят лишней минуты размышлений, — сказала она в спину Арье.         — Ага. Но иногда этой минуты у тебя нет, — отпарировала Арья. — Я все думаю, что ты стоишь своего хахаля.         — Что?        — А то, что ты прячешься за раздумьями, потому что боишься — да вообще всего боишься, но по большей части ошибиться. А он боится жить, поэтому рвется из штанов в неизвестную даль, прикрываясь местью, как ребенок одеялом, когда накатывает тьма. Чем ближе жизнь — тем больше он боится. Поэтому и сбежал от тебя за шкурой Горы. Санса сделала вид, что прилаживает разболтавшееся стремя: смахивать упорно лезущие на глаза слезы стало делом привычным. Значит, все-таки не за местью. А от нее. Арье виднее — она сама сделана из того же теста, что и Клиган.       Боится жизни! А кто ее нынче не боится? Жизнь стала страшнее сказок, но в душе Санса понимала, что Арья права, и даже дурацкий поход за мертвяком пугал ее неожиданного любовника меньше, чем ночь, проведенная в ее объятьях. Потому что в той темной комнате он в кои-то веки подошел к жизни вплотную, а это для Пса Клигана было слишком, до болезненности непривычным. И это ранило Сансу куда больнее, чем факт его увечий. В каком-то смысле она уже смирилась с его смертью — как смирялась уже со многими до сегодняшнего дня.       Угрюмо следуя меж деревьев за сразу взявшей резвый темп Арьей, Санса подумала, что, пожалуй, она готова будет его оплакать — как положено леди — но совершенно не готова к любому иному исходу. Что придется говорить ей? И что выслушивать? Независимо от результатов поездки, все это потом будет больно и неудобно вспоминать, как и ту ночь после битвы. Придумать украденный поцелуй было куда легче, чем вновь ощутить то смятение и стыд от столкновения с чужой слабостью. Сансу растили с мыслью, что мужчины должны быть сильными и мужественными, а жизнь словно задалась целью этот постулат опровергнуть. Любой сильный мужчина — сильный духом и плотью — на поверку оказывался не более чем ребенком, за игрушками прячущимся от ночных кошмаров. Игрушки могли быть любыми: мечи, топоры, книги, долг — но страх перед жизнью у всей этой армии рыцарей был всеобъемлющ. Выживали хитрые и странные: Варис, Мизинец, даже тщедушный Робин Аррен. Как глупо. Как горько. И зачем она согласилась на эту Арьину бессмысленную затею? Лучше бы Пес тихо угас в компании Бриенны и ее оруженосца. Ей нечего ему сказать. И незачем выслушивать его исповедь. Это ничего не изменит, ничего не исправит. Решение было принято, и он пошел по своему пути. Она, Санса, никогда не была его путем — и не смогла бы изменить этот факт даже сотней ночей. Это такая же фальшивка, как и игрушки смелых и бесстрашных мужчин. Ширма, чтобы спрятаться от жизни.       Она почти уже окликнула Арью, чтобы попросить ее поворотить назад, и тут поняла, что по каким-то причинам Арье самой было необходимо повидаться с Клиганом и решить для себя неведомые Сансе проблемы. Кто их знает, рыцарей мести, что у них в голове? Отчасти Пес стал для Арьи своего рода учителем — и она прошла рядом с ним куда больше, чем Санса. Не оттого ли сестра так настаивала на этой поездке?       Санса горько усмехнулась — и когда она перестанет быть разменной фигурой, ширмой для обделывания чужих делишек? Ей хотелось стать для кого-то целью — но она всегда была средством. Санса смотрела с нарастающим раздражением на прямую спину сестры, маячащую впереди. Если она запросится назад, то Арья изведет ее придирками, издевками и обвинениями в трусости. Раз поехали — надо довести дело до конца, как бы оно ни вышло. Санса отчасти чувствовала себя должницей Арьи, а с некоторых пор эта роль ей страшно не нравилась. Будь что будет. Никто не сказал, что они застанут Клигана живым.       Санса почувствовала, как по лицу ее сбежала капля и задрала голову, неуклюже отклоняясь от цепляющихся за плащ жадных ветвей. Со стремительно темнеющих небес летел легкий, как лебяжьи перья, снег, падал на лицо и стекал слезами за воротник. В лесу стало тихо и загадочно, лишь где-то далеко надсадно жаловалась одинокая птица. Через полчаса Санса могла разглядеть лишь беззвучное мелькание снежинок на фоне черных деревьев, да белые, уже не так спешно тающие звезды на темном сестрином плаще. Холодало. Неужели им придется ехать всю ночь? Чтобы стряхнуть с себя зябкую дрему, Санса то и дело подставляла лицо под снегопад. Внезапно вспомнилась та ночь в Винтерфелле — и тихий разговор на галерее, выходящей во двор.       Санса опустила глаза — холодные пушинки на ресницах таяли от душащих слез. Она от крови предателя и привыкла предавать — сколько раз она слышала эти слова в Королевской Гавани? Отчего же боль от ощущения собственной ничтожности до сих пор так велика? В ту ночь страх отпустил ее — на короткое, восхитительно яркое мгновение, и Санса была уверена, что для человека, разделившего с ней ложе тогда, все было в точности так же. Но утро все меняет, страх возвращается в двойном размере, и принимаешься играть в привычные игры. Не имеет значения, выживет Клиган или нет. Она его уже похоронила. В этом лесу — своими мыслями и сомнениями. И тут Арья была права — зачем бороться с мертвецами, если нет сил и желания жить дальше? В каком-то смысле все они — чудом уцелевшие дети Винтерфелла — уже давно мертвы. Арья глянула на нее через плечо, дернула повод заартачившейся сменной лошади и спросила неожиданно тихо, словно боялась нарушить тишину, и как-то мягко, непривычно для нее:       — Выдержишь еще немного? Все равно придется спешиться. Видишь, как валит?       Санса кивнула, не в силах произнести ни слова. Слезы рвали ей горло ее пуще прежнего, а выпускать этот поток лживых сожалений наружу она не собиралась. Лучше бы ей заснуть, упасть с лошади и замёрзнуть где-нибудь в сугробе — заслуженно и справедливо. На душе было так холодно и гадко, что объятья наступающей зимы уже не казались Сансе пугающими. Она почти начала понимать матерей из сказок старухи Нэн: иной раз проще удушить младенца подушкой, чем смотреть, как он мучается и чахнет в темноте, в поисках света, что он не в силах постичь и поймать.       Неожиданно глаза заболели от распахнувшейся впереди белизны: лес кончился, и они выехали на поле. Слева замаячил высокий берег Белого Ножа, сама река спряталась в пушистых свежих сугробах. Где-то далеко, в пелене снежной сечи Санса заметила черную точку. Арья замедлилась и, поравнявшись с Сансиной лошадью, выпятила длинный подбородок, указывая на непонятный предмет. Похоже, у сестры глаза были острее.         — Это хижина. Доберемся до нее и по любому там заночуем. Непохоже, что хозяева до сих пор стерегут свое хозяйство, но если даже и так — как-нибудь договоримся.       Санса еще раз понуро кивнула. Сил не было даже на то, чтобы обсудить план ночлега. Под крышей, возможно, опять станет страшнее — огонь согревает не только плоть, но и заставляет заледеневшие мысли кровоточить вновь и вновь, но Сансе не привыкать. В конце концов, утро все меняет.