Натаниэль Фрей и темная связь

      Ильверморни — это огромный белокаменный замок, расположенный на самой вершине горы Грейлок, и скрытый от обычного взгляда маглов, или же, как их тут принято называть, "немагами", с помощью мощного колдовства, результат которого иногда проявляется в виде причудливых завитков у дымчато-серых облаков. Со всех сторон школа окружена сосновыми лесами, в коих иногда можно встретить белых лис, из ее окон виднеются озера, что разлились небольшими лужицами у подножья горы, а остроконечные крыши ее башен вздымаются высоко-высоко над землей, будто бы разрезая облака.       Эта школа имеет свою удивительную и поистине захватывающую историю, коя больше походит на прекрасную сказку, чем на суровую и порой жестокую реальность. Матушка говорила, что Ильверморни не уступает в своем величие знаменитому Хогвартсу.       Должен сказать, эта школа мне понравилась не меньше старой, что же до моего брата, то ему просто снесло крышу только лишь при виде белокаменных стен, резных окон, арок и барельефа. В замок проникало огромное количество света, тут и там, по потолку, полу и стенам прыгали солнечные зайчики, будто бы играя в догонялки, высокие своды потолка уходили куда-то ввысь; здание школы было выполнено в старом готическом стиле, и все его особенности каким-то немыслимым образом расширяли пространство и наполняли его искрящейся где-то в воздухе магией; было ощущение, что все эти скульптуры в один мир оживут, и ты окажешься в невиданном для тебя ранее мире, в сказке, что вершилась в этих стенах пару столетий назад, это просто сейчас они уставшие и замученные спят, расслабившись на границах этого сказочного замка. Все это завораживало до такой степени, что было просто невозможно отвести взгляд.       Да и само устройство школы было, куда проще Хогвартса с его бесконечными коридорами, которые превращали английскую школу в сумасшедший лабиринт, в котором просто нереально отыскать как вход, так и выход, все эти его огромные и темные залы, в коих кишили призраки, наводили ужас на учеников английской школы, здесь же, после всей этой путаницы, было куда легче и даже как-то поуютнее что ли. Прямые коридоры с множеством резных окон, подвесные люстры из прозрачного хрусталя, что еще больше рассеивали свет, каменный узорчатый пол и чистота — ни пылинки, ни соринки — вот оно лицо Ильверморни.        — Мальчики, послушайте, жизнь в стенах этой школы будет очень сильно отличаться от того уклада, что вам успели рассказать в Хогвартсе, пожалуйста, я вас очень прошу, старайтесь держаться вместе, — сказала Матушка слегка обеспокоенным голосом. — Дети, поступая сюда, на первом году обучения изучают лишь азы магии, вы оба знаете, что детская магия очень неспокойна в период малого взросления и успокаивается она лишь по достижению возраста тринадцати лет; маги, работающие в этой школе далеко не такие дураки, как старый добрый дядюшка Дамблдор, они ценят саму суть образования молодого поколения, так что слушайте в оба уха и запоминайте все, что говорят, здесь вы получите одно из лучших образований, кое-вообще могут дать.       Ответом ей был лишь наш дружный кивок, только переступив порог школы, мы поняли, что те два дня, что мы провели в Хоге можно выкинуть на помойку, здесь, как и сказала матушка, все будет совершенно по-другому, начиная с дресс-кода и заканчивая обучением. Кстати о форме, вот и первые несколько отличий. — Во-первых, если в английской школе чародейства и волшебства все молодые волшебники носили консервативную, зачастую безвкусную форму, строго, черно цвета, то тут ученикам предоставлялся какой-никакой выбор — пиджак или же жилетка, а быть может и, просто, пуловер или свитер, здесь так же приветствовалось и простое ношение белоснежной рубашки навыпуск, дети самостоятельно решали надевать им галстуки или нет, для девочек было предусмотрено аж сотня вариантов формы, начиная от различных фасонов платьев и юбок, заканчивая брюками, единственным условием был цвет — глубокий, насыщенный оттенок синего. Во-вторых, ношение мантии, как нам успел объяснить молодой темноволосый директор школы Майклсон Хейр, вовсе не нужно, ведь их ученики надевают лишь на важные мероприятия — поступление, выпуск, распределение по факультетам и баллы. В-третьих, обучение, если в Хоге дети учатся семь лет, то здесь все восемь и распределение тут проходит, лишь на втором курсе, так как просто не имеет смысла проводить его на первом, ведь детская магия еще не успокоилась. В-четвертых, это проживание учеников, в старой английской школе дети жили в зависимости от факультетов и курсов, то здесь каждый ученик проживает в своей комнате, в которой есть собственная ванная и гардеробная, — «Но как же так?» — спросили мы в тот момент, все-таки сия новость была уж очень неожиданной. Директор Хейр ответил, что здание школы Ильверморни расширяется по мере прибивания в нее учеников, таким образом, нас уже ждут наши собственные спальни, которые располагаются на пятом этаже восточного крыла замка, с уже доставленными туда чемоданами; он так же объяснил что все ученики разбиты на несколько групп — А, В, С, D, каждая из которых ориентирована на строго определенный уровень магии. Так как в школе совершенно нет маглорожденных или же полукровок, то и предполагаемые семейные дары у всех детей будут различны, поэтому профессор Хейр попросил нас пройти несколько тестов на определение этих самых даров. Должен подметить, что вопросы в этих тестах были уж очень странными, вот, к примеру, — «Что Вы больше любите?» и последующие варианты ответов — «огурец», «помидор», вот как с помощью такого вопроса можно определит способности в магии? А последний письменный вопрос был таков, — «Владели бы Динозавры магией, для чего бы они ее использовали?» Ну, допустим, что для охоты или, быть может, они бы играли друг с другом при помощи этой магии, ну уж точно не для жертвенных ритуалов и жертвоприношений, вот откуда мне знать.       Уж не знаю, что профессору Хейру дали мои ответы, но его взгляд был особенно внимательным, когда он смотрел на меня, наверное, ответы Тео ему понравились куда больше, надо бы спросить у брата, что он там наотвечал. Но все же, несмотря на результаты, нас с братом записали в группу «В», видимо до группы «А» мы не дотянули, ех, ну и ладно. Но даже это казалось, обрадовало Матушку, она как-то таинственно улыбнулась и не менее пугающе хихикнула, что же замышляет моя, нет, стоп, уже наша фея? Стоит ли говорить об этом с Тео или пока не пугать брата, а для начала собрать факты?        — Что ж, к занятиям вы приступите с завтрашнего утра, а сейчас домовой эльф Пюри проводит вас к вашим спальням, приятной учебы, мои новые ученики, и постарайтесь найти себе друзей. Я уверен, что наши дети будут рады вам, — добродушно сказал Майклсон Хейр. — А вас, леди Фрей, я попрошу задержаться.       В школе совершенно не было картин, не было тех же пресловутых факелов, лишь кожаные диваны, стоящие кое-где в углах да роскошная зелень в цветочных горшках, коя раскинула свои широкие листья и добавляла яркости в эту белизну и невинность. Наши комнаты располагались дальше всех по коридору, в конце которого было узорчатое окно от пола до потолка, и располагались друг напротив друга. В Ильверморни не было никаких паролей для дверей или даже замков, как говорится, — «заходи не хочу», однако почему-то мне казалось, что здесь такого поведения не мог себе позволить никто, возможно, такое впечатление у меня сложилось из-за красоты замка, а может быть из-за матушкиных слов о различии нравов и приоритетов, что ж, именно это мы и проверим, ведь дети — это всего лишь дети, и в какой стане они бы не жили, их шалости, приколы и поведение везде одинаковы, как и мера, их пресечения или же, попросту говоря, наказания.        — Интересно, кто наши соседи, надеюсь, что это нормальные ребята, как думаешь? — спросил Теодор.        — Не знаю, но именно выяснением этого я сегодня и займусь, — задумчиво сказал я. — А ты иди поспи, небось устал с дороги, раз даже забыл как правильно разговаривать.        — И ты не чуди, бывай, братец, — улыбнувшись, ответил дракон. — Завтра приду будить, только попробуй сказать, что никуда не пойдешь.       Сказав это, он скрылся за дверью, надо же как интересно, Нотт впервые с нашего знакомства не стал со мной спорить и доказывать мне свою точку зрения, а именно то, что я не прав, хм, быть может, он и вправду устал с дороги, да этот его стресс касательно пребывания в новом для него месте, надо бы перед сном зайти к нему, проведать, а то еще и спать не будет, шутки шутками, а здоровье будущего лорда Нотта и наследника рода Фреев — это не такой уж и пустяк, коим можно пренебречь, мало ли что он может учудить. Вот жеж свалилось на меня чудо в его лице. Именно с такими мыслями я вошел в свою новую комнату, в которой мне предстоит прожить аж до зимних каникул, ну что родная, подружимся? Люби меня как родного и не пускай ко мне всяких страшных Бабаек и бабок Яг.       Не могу не отметить уюта этой комнаты, огромное окно, выполненное в том же стиле, открывало вид на густой лес и небесно голубое озеро, что располагалось у подножья горы, красота неописуемая, справа от него стоял книжный шкаф во всю стену с уже разложенными по полочкам учебниками, рядом с ним стоял небольшой, но мягкий на вид пуфик синего цвета, слева же от окна стоял стол из светлого дерева, а над ним, на стене висела довольно странная картина, на которой было изображено два очень странных животных, если первое было сто процентов золотой птицей, только отчего-то с несколькими парами крыльев, быть может, это здешний эндемик, надо будет поискать в библиотеке, то второе животное одновременно походило и на льва, и на пуму, у него было три пары лап, и ярко-желтые глаза, очень странное животное, интересно, а зачем здесь висит эта картина? В противоположной от окна стороне стояла большая просторная кровать, застеленная таким же синим пледом, рядом с ней, по обоим ее сторонам, стояли две небольшие тумбочки с тремя ящиками в каждой. На кровати помимо двух спальных подушек лежало еще четыре белых маленьких и квадратных, на двух из них было вышито по одному из странных и пока что непонятных животных, остальные же были украшены завитушками и трехлистным клевером — символом школы, чуть поодаль от кровати имелась дверь ведущая в ванную, а у самого выхода из комнаты стоял огромный шкаф из того же светлого дерева, цвет которого прослеживался по всей комнате. Вроде комната была и небольшой, но все же до чего здесь уютно, нет той английской консервативности, все как-то легко и просто, и даже, несмотря на отсутствие хоть каких-то следов жизни чувствовались тепло и уют. И только сейчас на ручке резкой двери я заметил небольшой магический замочек, вот тебе раз, а как же равенство и невинность? Все-таки я был прав дети они везде дети, что ж, ну да ладно, сути это не меняет.       Через три с половиной часа мои вещи были разобраны, комната приобрела дух некой слегка модернизированной жизни: — книги в шкафу были лично расставлены мной по размеру, а именно от самой большой до самой маленькой и так на каждой из полок книжного шкафа, мне просто до жути надоела вся эта правильность и строгость — алфавитный порядок или же по датам выпуска, на столе, как и полагается прилежному ученику самой лучшей школы, лежали пара-тройка пергаментов, вот только они были сложены объемным треугольничком, отчего издали казались важнейшими документами, отложенными неким царем тридевятого царства на подписание, так же на столе стояли пара дорогих чернильниц и несколько штук павлиньих перьев, — «Почему павлиньих?» — многие спрашивали меня. Ну не отвечать же им, что мне просто нравятся павлины, поэтому я всегда говорил, — У царя других и быть не может. Наверное, многие из-за этого меня ненавидят, но мне всегда было все равно на их мнение, так что шли бы они лесом, желательно запретным, ведь пока у меня есть Тео, мне ничего не страшно, мне, попросту, никто из них не нужен, а если уйдет, нет, он никогда от меня не уйдет, а значит, и думать об этом нечего. Рядом со сложенным пергаментом стояла недавно сделанная колдография нашей семьи — мой горячо любимый брат пытался усмирить Бьяку, который ни в какую не желал оставаться на коленях у Тео больше трех секунд, позади него стояла матушка как всегда похожая на прекрасную фею, а дядюшка Нотт, как и свойственно его драконьшеству придерживал уже нашу фею на плече, как бы ненавязчиво приобнимая ее сзади, этот жест только с первого взгляда казался таким легким, но если приглядеться, то можно было заметит, что лорд Нотт отнюдь не расслаблен, он как бы готовится к внезапной атаке, я же, как совершенно не подобает будущему правителю, сидел подле своего брата с вытянутой вперед рукой, пальцы которой были согнуты под совершенно разными углами, длинные были растрепаны, я намеренно пытался создать эффект некого сумасшествия, должен сказать, что по-моему, у меня это получилось, порой я даже сам пугался того себя на ней, уж очень резки и неожиданны были мои движения. Но мне это колдография очень нравилась, да, пусть я и привык к красочным магловским фотоснимкам, но именно эта магическая вещь так сильно напоминала о доме. На пуфике, что стоял около огромного ничем не занавешенного окна, небрежно валялась старая хогвартская мантия, зачем я привез ее сюда, этого не знаю и я сам, но она казалась мне такой родной, что я просто не смог оставить ее дома. Бьяку же устроился на моей кровати; вообще это очень удивительное создание, он никогда не спал на специальном пуфике, который мы с матушкой специально для него купили, этот драклов книззл даже ни разу не взглянул на него, не то, что дотронулся, спал он исключительно со мной, ну или когда меня не было рядом уходил в спальню к матушке, брата и дядю Магнуса он вообще не воспринимал, отчего Теодор решил, что Бьяку попросту стесняется, и теперь каждый вечер по полчаса пытается удержать его у себя на руках, не самая лучшая идея, на мой взгляд, но если он так хочет, то, пожалуйста. Ну, а если уж речь зашла о моей семье, то я хочу сказать, что мы все живем очень даже дружно, ну, за исключением моего любимца и брата, эти двое могут собачиться вечно, ну это делает только Бьяку, а Тео попросту хочет подружиться, за этим очень весело наблюдать; даже к дядюшке Магнусу я привык достаточно быстро, всего за два дня и уже сейчас с гордостью называю его просто Маг, Тео обижается на то, что я никак не могу назвать Мага отцом, но я сказал, что еще слишком юн для такого и он присмирел, но чувствую, это не надолго. Из моих размышлений меня вырвало постукивание по дереву, которое доносилось из-за шкафа.        — Хей, ты там живой? — раздался незнакомый голос из-за двери. — На счет три я вхожу. Раз. Два. Два с половиной.       Ну вот, началось.        — Три.       Светлая дверь приоткрылась, и из-за нее с довольным, выражением лица и немного сумасшедшей улыбкой вышел странный парень — его кудрявые торчащие во все стороны волосы светло русого цвета отчего-то на концах отливали алым, а кое-где и вовсе фиолетовым, разноперые глаза смотрели совершенно в разные стороны, темный, почти что черный смотрел вправо, а бесцветный белый глаз в котором выделялся лишь угольный зрачок — влево, на прямом аккуратном носу имелся пирсинг, отчего-то напоминавший металлические болты, которые будто бы вкрути ему сквозь весь нос, одет он был в странную поношенную одежду, которой было, наверное, лет семь, она было больше самого мальчишки на размера три уж точно, даже этот оборванец Поттер выглядел рядом с ним сказочным принцем, нда, вот тебе и раз, самая лучшая школа.        — Ты ведь новенький? — спросил он и, дождавшись моего кивка, продолжил. — Мое имя Джейр Дженклз, давай дружить?        — Извини, конечно, но мне кажется странным факт того, что такой оборванец как ты знает хоть что-то из манер по поведению, да и твое имя — Джейр Дженклз звучит уж очень подозрительно; я понимаю, что моя матушка, порой, бывает очень настойчива в своем убережении и скрытии меня от всего мира, но существуй такая семья на самом деле, она непременно бы меня предупредила, — спокойным голосом ответил я. — А теперь стаскивай с себя эту драклову маску и покажи свое истинное обличае! Иначе, ты на своей шкуре узнаешь, что такое магия Фреев!       Я быстро вытащил свой проводник магии из специально чехла, что покоился у меня на поясе и резким движением направил его кончик прямо в лицо нежданному гостю, все-таки тренировки и ежедневное изматывание меня в саду замка, которые Маг считал просто необходимым, и не поддавался ни на какие уговоры, как со стороны Матушки, так и брата, наконец-то, дали результат, Джейр переменился в лице, видимо он никак не мог ожидать такой реакции.        — Хорошо-хорошо, — протараторил он, вскинув руки в примирительном жесте. В тот же миг его кудрявые волосы начали разглаживаться, но все еще не утрачивали своей пышности, теперь их цвет становился однородным, а именно русым с неким золотым отливом, глаза так же изменились в цвете, из совершенно противоположных цветов они приобрели очень опрятный оттенок голубого цвета и темно зеленой обводкой по краям, да и косоглазия, кое я мог наблюдать у него ранее, не имелось, и теперь в глазах читался страх и ужас, отвратительный пирсинг тоже исчез, не оставив после себя и следа, теперь от того ужасно странного паренька осталась только безразмерная одежда; у некого Джейра изменилось даже телосложение, он стал более худым и подтянутым, в одно мгновение вырос на целую голову, но и дистрофиком его назвать было нельзя, да, он был худ, но и мускулатура имелась.        — Кто ты? — все еще настороженно спросил я, так и не опустив волшебную палочку.        — Лл-лукас Винчч-чер, — подрагивающим голосом ответил довольно-таки симпатичный мальчишка.        — Винчер? — удивленно спросил я. — Я думал, что ваш род исчез несколько столетий назад. Я — Натаниэль Фрей, не бойся, вреда я тебе не причиню, только не стоит больше вот так знакомиться. Будь здесь мой брат, ты бы уже лежал в отключке с ужасными ожогами, научись выбирать себе противника по силам.       Договорив это, я убрал палочку обратно в черный кожаный чехол, который преспокойно покоился у меня на поясе. — Что ж, будем знакомы, надеюсь, что… Но договорить мне так и не дали, в мою комнату громко хлопнув входной дверью, внеслись, иными словами и не скажешь, два урагана, один из которых имел черный окрас, второй же — рыжевато-коричневый. Да, веселая жизнь меня ожидает.        — Что за шум, а драки нету? — звонким голосом спросила черноволосая девица.        — Интересный у вас тут менталитет, — с легким сарказмом сказал я. — Знаете, я прожил на юге штата Флорида чуть более десяти лет, но никогда бы не подумал, что здесь дети, а именно воспитанники благородных родов, не знают элементарных правил поведения.        — Кончай из себя фифу строить. Вон какую косу отрастил, как ты в ней не путаешься?! — Сказал рыжеволосый, который каким-то невиданным образом оказался позади меня. Он двигается столь быстро и бесшумно, что я со своей мгновенной реакцией даже не смог уловить его движений. Меж тем эта молния, перебирая мои длинные волосы, продолжила, — Чем ты пользуешься? Быть может, это какое-то запрещенное в народе зелье, раз уж никто о нем не слышал? — И именно в этот момент рыжая бестия наклонился к моему уху и тихо, так, чтобы слышал его только я, прошептал, — Псс, подкинь рецептик, а то Хлоя никак не может отрастить свою гриву.       Магия. Она повсюду. Она летает в воздухе в виде крохотных частиц, что недоступны человеческому глазу. Она — есть звук, что полнится на воле, издаваемый взмахами крыльев птиц, пикирующих с высоты, потоками диких неприрученных ветров. Она — есть энергия, кою люди добывают при помощи воды на своих гидроэлектростанциях. Она — это жизнь и сон природы, восходы и закаты, смена времен года. Магия — есть все. Магия — есть мы.       Холод и тьма — вот, что будет преследовать каждого Фрейя, куда бы он не отправился, вода всегда будет покрываться прочной корочкой льда, воздух пронзать ледяные потоки, а яркое горячее, пылающее солнце скроется за такой романтичной, но холодной луной. Магия, что кутает великого стихийника, словно пуховым платком, станет его коконом, из которого ранее уродливая гусеница вылетит белоснежной прекрасной бабочкой, которая поглотит все тепло и заморозит мир. Любой огонь когда-то потухает, а жар Фреев иссяк так давно, что уже никто и не вспомнит его тепла.        — Хей, ты это прекращай, чудить будешь на уроках! — чуть ли не визжала черноволосая девица, чье имя, кажется, было Хлоя. — Саймон, говорила же я тебе, что твои шутки никогда до добра не доводят, но ты же у нас самый умный! Вот что мы теперь будем делать?        — Что ты орешь на меня? Будто я хотел этого! — прокричал рыжеволосый, видимо на них резкое похолодание не очень то и хорошо влияет, хотя о чем это я, резкое похолодание вообще ни на кого хорошо не влияет. — Надо бы его в лазарет, а то глядишь, и коньки отбросит.        — Сейчас ты у меня коньки отбросишь! — продолжала кричать черноволосая. — Включай свою долбанную магию и работай, а не языком чеши!        — А че я то? — в недоумении спросил, кажется, Саймон.        — Нет, я!        — Свалили с дороги недоумки! — проорал Тео, только что ввалившийся в комнату. — Это ж надо додуматься вывести пятого стихийника, смерти хотите?!        — Нет, — дружно ответил хор, состоящий из трех голосов. Но юному дракону было глубоко плевать на слова трех неудачливых самоубийц, его больше волновало мое состояние. Все-таки, даже тут матушка не ошиблась, она сделала правильный выбор при вводе младшего Нотта в род Фреев.       — Держись брат, держись, я сейчас, — говорил он, прижимая мое трясущееся тело к себе. — Потерпи еще немного, сейчас станет лучше, главное не закрывай глаза. Тео говорил это так, будто бы это было чем-то легким, как дышать, вот только это было абсолютной ложью, хотелось лишь сильнее прижаться к этому полыхающему огню, что источал тепло, закрыть глаза и уснуть. Хотелось забыться, уйти и больше никогда не возвращаться, но что-то тянуло назад, какая-то тоненькая, еле уловимая ниточка, что связывала меня с этим живым миром, натянулась до предела, но ни в какую не хотела отпускать, разорваться, но почему? Почему что-то хочет, что бы я вернулся? Разве это так важно? Для чего?       Тьма, она окутывает душу, не спрашивая на то позволения, она как черная дыра засасывает внутрь себя, превращая человека или же мага, дня нее это не важно, в пустую безвольную куклу, и если нет той самой нити или же прочного каната, что удерживает каждого от падения в бездну, то душе придет конец. Моя, на вид тонкая и абсолютно непрочная, нить отчего-то имеет ярко алый окрас, еще при жизни матушка говорила, что все, начиная от ритма сердца и заканчивая движениями человека, имеет свое значение, так почему моя нить алая, я никогда не брал эти слова моей феи за какую-то основу, за первый кирпичик с коего начинается строительство дома, и сейчас понимаю, каким я был дураком, раз не смог узреть суть этих слов.       Но вдруг вся эта холодная, такая непривычная для меня тьма начинает трястись, издавая ужасающий шум будто бы тонны стекла по очереди разбиваются о прочные бетонные стены, сей угольно-черный кокон без единого лучика света покрывается трещинами, поначалу они кажутся такими незначительными, но после увеличиваются в своем размере, толстые кривые, с острыми и не очень углами, как бы, стараются добраться до сердца, пытаются насквозь пронзить его и на века остановить его бесконечный ритм, омертвив разом, как душу, так и человеческое тело.       Однако, треснувшая чернь вмиг осыпается, открывая вид все на ту же зеленую равнину и величественные горы, позади которых бушует океан, все те же птицы и то же старое дерево, что склонило свои ветви к земле, и та же белокаменная стена.        — Зачем ты пришел? Почему ты никогда меня не слушаешь? Я же сказал тебе жить, так живи!       Этот голос, его я узнаю из тысячи других. Его рычание, будто дикая кошка. Его громыхание — раскаты грома. Его баритон. Тео, мой лорд дракон.        — Я скучал, я так скучал, — начал, было, я.        — Нет, не говори так, — оборвал он меня. — Ты не понимаешь о чем говоришь. Возвращайся и больше никогда не приходи сюда, тебе нечего здесь делать.        — Но почему? — Я искренне не понимал. Что произошло такого, что он не хочет видеть меня?        — Ты здесь никому не нужен! Ты всего лишь слабый человек, таких как ты миллионы, в тебе нет ничего такого, что цепляло бы других. Ты противен. Ты слаб. Ты жалок, — говорил лорд Дракон, казалось, его голосом можно резать горы, до того он был полон жесткости, какой-то ненависти и равнодушия. — Уходи!        — Т-тео, — по моим щекам уже вовсю бежали слезы, больно, снова это разрывающее изнутри чувство пустоты и ненужности, снова голод и смерть, снова опадает листва, снова вода становится песком и снова темнеет небо.       А он стоял, равнодушно повернувшись ко мне спиной, и смотрел куда-то вдаль на умирающую природу, разрушающиеся горы, на белый, как соль, песок, на мою скорую смерть.        — Знаешь, когда-то здесь было все покрыто сочной зеленью, пели птицы, а там, вдали, вон на той лужайке, ныне засыпанной песком, — он указал рукой, куда-то вдаль, — игрался мальчик. У него были отросшие мягкие черные волосы, чем-то схожие с твоими и зеленые глаза, которые постоянно излучали тепло, любовь и заботу. Вот только кому был предназначен этот взгляд до сих пор не ясно. Сейчас ты скажешь, что тогда там был ты. При первой нашей встрече я так и подумал, вот только твои глаза, твоя магия, твои силы и твои волосы — все это другое, — Дракон говорил абсолютно спокойным размеренным голосом, ни разу не сорвался с выбранного им темпа, казалось, будто он снова там, вместе с тем черноволосым мальчиком, вот только его плоть все еще была здесь, рядом со мной, но, в тоже время, и вдали от меня. — У того маленького мальчика в волосах запуталась челюсть какого-то диковинного животного, и ее зубья, видневшиеся из-под копны черных шелковых волос, напоминали странного вида корону, оттого мы и прозвали его королем, но в один миг, король исчез и больше не возвращался, мы долго искали его и выдохлись из сил, а потом явился ты. Но ты был так слаб, что просто не мог быть тем мальчиком, хоть и подарил мне и всем нам надежду. Зачем ты здесь? Впрочем, это не важно, уходи, и что б больше ноги здесь твоей не было, ничтожество.       — Но это и вправду я, мое имя — Натани…       Его палочка в одно мгновение оказалась подле моего лица, глаза Тео, как я и предполагал, горели огнем ненависти с примесью острой боли, но в целом он оставался спокойным, было видно, что эмоции еще не взяли над ним верх, но вот-вот это случится. Поднялся ветер, да такой, что казалось, белокаменные стены рухнут; мои волосы, вновь, перекрыли мне глаза, отчего я видел лишь кромешную тьму, наверное, это моя защита; они оберегают меня от лицезрения этого ужаса — когда самый дорогой тебе человек готов вот так вот запросто взять и убить тебя, когда ты смотришь ему в глаза и не находишь ответа; наверное, эти вечно непослушные патлы — и есть мой щит, что убережет меня от той боли, что причинят мне люди, хотя, быть может, он не справится, просто надломиться в самый неподходящий момент и унесет меня в царство Аида. Пусть будь, что будет, это уже не играет никакой роли.        — Когда-то давно, несколько лет назад, я поклялся будущему королю, что никогда не буду убивать невинных, однако, я терпеть не могу лжи и обмана, особенно, когда кто-то пытается выдать себя за того, кто когда-то сумел пронзить мое сердце, — его голос, в нем было столько боли, и пусть я не видел его глаз, но я уверен, что в них медленно копились слезы. — Как ты можешь выдавать себя за него?       Я не знал, что ответить, ведь это была моя душа, мой мир, я всегда думал, что там, где-то глубоко в душе мы сами строим свой мир, но видимо, я ошибался, даже тут, глубоко в человеческой душе, мы не являемся полноправными хозяевами, не мы диктуем правила, не мы управляем этим местом. Даже в душе, в нашей душе, то сознание, коим являюсь я или же кто-то другой — это лишь раб, раб собственного мира, который, наверное, был создан мной когда-то в детстве.        — Я не знаю, — это все, что я мог сказать.       А я ведь и вправду не знаю отчего Король так похож на меня в детстве, я не знаю как очутился здесь не в своем мире, не знаю, кто есть я, кто есть он, я ничего не знаю, и наверное и знать не могу, выходит, что я не такой уж и умный, коим себя когда-то считал, выходит, что Тео, который не настоящий Тео - прав, и я всего лишь ничтожество, которое кичит из себя крутого, скрываясь за маской, которая опять-таки была создана мною на основе Матушкиных слов. Нет, я не виню ее, она подарила мне тепло и ласку, она стала для меня целым миром, в котором я мог укрыться от всех невзгод, она стала для меня всем, а я подвел ее.       Выходит, что я никогда не был настоящим королем, выходит, что я — не подлинный Фрей, а значит не имею права на корону, не имею права даже видеть ее, я не должен носить эту фамилию, не должен жить в замке, значит, у меня нет брата, матушки, Мага, у меня нет ничего, быть может я вообще никто и звать меня никак.        — Не знаешь? — Спросил лже Теодор. — А кто знает? Ты хоть можешь себе представить сколько боли ты причинил всем нам явившись сюда и при этом, не победив какого-то драклого демона? Именно так, по-твоему, должен вести себя настоящий Король? Я еще раз спрашиваю, кто ты?        — Нет…        — Я тоже так считаю, а поэтому, прими свою смерть, как дар свыше — Секо.        — Острая боль и горячая кровь, это все, что я ощущал в тот момент, не было ни горя, ни обиды, а лишь какая-то свобода и легкость. Еще при жизни матушка говорила, что заклятье — Авада применялось только к больным или удостоенным чести мгновенной и безболезненной смерти, к тем, кто по праву заслужи ее, а что же до таких как я, к тем предателям, лгунам и отступникам, то их заживо вешали вниз головой и медленно наносили раны обычным Секо, нередко они умирали в мучениях, постепенно теряя необходимое для жизни количество крови. Но даже в этой ситуации Лорд Дракон выполнил данное им обещание, по идее, я сейчас должен испытывать мучения, однако Тео, увы, не мой Тео, лишь вспорол мне грудную клетку, тем самым избавив меня от мучительных страданий.       Алая кровь медленно стекала по телу, впитываясь в одежду и окрашивая ее в неестественный для нее ранее цвет. Не знаю, стоит ли сейчас говорить о каких-то пожеланиях или же своей старой жизни, наверное, нет, все, что сейчас хочется, так это тихо уйти, не доставив никому страданий и боли; быть может, хочется вообще стереть свое существование из истории; ведь если так призадуматься, то о моем существовании вспомнят от силы человек пять, и лишь им я бы желал стереть память, дабы не мучить их; ну, и я бы очень хотел проститься со всеми ими, ведь нет ничего хуже, чем узнать о смерти свое сына из письма или же из статьи в какой-нибудь газете.       Но я сейчас там, куда не ходят поезда, не плывут корабли и не летят самолеты, сюда никак не добраться, наверное, именно поэтому это место иногда называю личной клеткой для каждого человека, вот только моя оказалась не такой уж и золотой, как я думал раньше.       На этом, наверное, все, я уже почти не могу различать контуры каких-либо фигур, да и мысли путаются, никогда бы не подумал, что моя смерть будет вот именно такой бесславной и никому неизвестной.       «Разве это все? Разве это конец?» — приблизительно именно такие мысли витают где-то на задворках сознания.       Да, это конец. Да, я проиграл.

***

      Тяжело.       Я не в состоянии открыть глаза, веки будто бы налились свинцом, все тело тяжелое, как огромный булыжник, коей невозможно сдвинуть с места.       Холод.       Он забирается глубоко под кожу, замораживая все органы, превращая остатки крови в алый лед, покрывая снегом душу, если она еще осталась.       А я?       А что я?       Я умер в собственной душе, похожей на клетку. Я уже никогда не увижу улыбку матушки и ее теплого взгляда, никогда не услышу подколов и шуток брата, не смогу играть с Бьяку, я никогда не скажу отец человеку, который по праву смог заменить мне его.       Я не буду ощущать дуновение ветров, свет солнца, прохлады утренней росы, не увижу красоту природы и не смогу наслаждаться жизнью, а все, потому что я мертв, потому что слаб.       Тяжело отчего-то на душе, раньше я думал, что после смерти, будь-то маг или же простой человек, никогда не будет ощущать тяги к старому, у него не будет привычек или желаний, мне казалось, что смерть забирает все, оставляя лишь искалеченную душу, которая впоследствии из-за внутренней пустоты станет призраком, коего будут вечно сжигать внутренняя жажда, заполняя эту самую пустоту; да, конечно, некоторые души, которые были при жизни сильны, будут до конца сопротивляться, а после попросту сгорят не выдержав собственных противоречий и давления, но другие, количество которых уж очень велико, поддадутся этому самому желанию и начнут мстить живым, унося из живого мира все, чем они дорожат. Интересно, кем стал бы я?       Вот только, ничего такого не было, был лишь холод и тяга назад, к старой жизни и старым воспоминаниям. Тяжело, как же это тяжело быть запертым во тьме, не имея возможности вернуться, тяжело помнить о былом, но при этом ничего не исправлять или же вовсе не пытаться вернуться.       Нет, я хочу назад, я бы сделал все, все, что нужно, только бы вернуться, вот только это, увы, невозможно, видимо, это и есть загробная жизнь — быть запертым где-то в кромешной тьме, снова и снова прокручивать у себя в голове былые яркие воспоминания, будто бы заново проживая ту жизнь, но никогда не быть там, рядом с ними, с семьей, просто умирать снова и снова осознавая всю свою беспомощность и ничтожность. Видимо это и значит сходить с ума.       Дал бы мне кто-то второй шанс - шанс исправить ошибки, я бы… я бы… А что бы я сделал?! Ведь тот лже Теодор оказался прав во всем, прав в том, что я слаб, беспомощен, чертовски эгоистичен и попросту никому не нужен, ведь я — обуза для других, для сильных, обуза для брата, матушки и отца. Я бы попросту ничего не сумел сделать, я даже элементарное заклятье Фреев применить не могу, ни грохнувшись после этого в обморок, какой же я после этого Фрей, без элементарной магии. Правильно — никакой, видимо, я никогда не был Фреем, а вся моя жизнь — очередная ложь, до чего же больно осознавать это вот прямо сейчас, после смерти.        — Прав? Ты серьезно считаешь, что слова какого-то Теодора — правда? Или ты настолько неуверен в себе? — Спросил незнакомый мне до этого голос. — Ну и наследничек у нас! Нет, вы слышали — он — не Фрей! Да как ты посмел усомниться в могуществе своей крови!        — Кто вы? Вы пришли, дабы забрать мою душу вглубь загробного мира? Вы и есть те самые проводники, коих боялись во все времена? — Спросил я, даже не шевельнувшись, будто бы у меня была возможность, а даже если бы и была, то вряд ли я бы стал что-то делать, какой смысл? — Правильно, никакого, уже нет смысла бороться и что-то менять, все уже кончено и ничего не исправишь.        — Пха, — прыснул незнакомец. — Я говорил, он — ненормальный, пойдемте отсюда, как бы ни было горько это признавать, но с таким наследником род Фреев и вправду прекратит свое существование.        — Кончай ворчать, старик, не видишь, его душа изранена, — сказала какая-то девушка.        — Был бы он настоящим мужиком, давно бы поднялся на ноги, — парировал первый.        — Милый, не слушай этого старого ворчуна, он здесь уже больше пяти с половиной сотен лет, он чуть-чуть умом тронулся, — сказал все тот же женский голос. — Расскажи нам, что с тобой приключилось.       Послышалось шуршание ткани, видимо, та девушка, что ранее говорила со мной присела рядом с моим неподвижным телом.       Ответом ей стало молчание, не то, что бы я настолько невоспитан, что даже не думал о том, что бы ответить девушке, нет, просто я был не в состоянии даже языком шевельнуть, не то, что говорить.        — Просто подумай об этом, тебе не обязательно произносить это вслух, здесь происходит все само собой, просто попробуй.        И я снова погрузился в воспоминания, детство, когда матушка, читала мне сказки сменялось воспоминаниями о более старшем возрасте, затем была школа, а вернее мое знакомство с Тео, и так раз за разом, воспоминания сменяли друг друга, будто бы я находился в каком-то кинотеатре и смотрел фантастический фильм, потому что это все меньше и меньше походило на реальность, я только сейчас понял, что в моей жизни почти что не было каких-то проблем и горя, по большей части вся она была радостной, лишь какие-то незначительные обиды порой немного разбавляли всю эту красоту.        — Натан, ты же хочешь вернуться назад? — Наконец, спросила она.        — В мыслях промелькнул четкий ответ — да, конечно, кто бы ни хотел. Вот только что я там буду делать, ведь я слаб и ничтожен.        — Слабак! — снова проворчал старик.        — Натан, я хочу, что бы ты понял, потомки великих Фреев просто не могут быть слабы и беспомощны, прошу тебя, поверь мне, — ответила на мои мысли девушка, ощущалось, что она переживает и старается помочь, до того сильно колебалась ее магия, что это ощутил даже я. — Прошу, пойдем со мной, я помогу, я обещаю.        — Но как? — только и успел подумать я.        — Открой глаза, милый, как бы тяжело это ни было, открой, — уговаривала она.       Тяжело, мутно, неприятно — именно такие ощущения я испытывал вновь и вновь пытаясь разлепить налитые свинцом веки, каждая попытка давалась мне с неимоверным трудом, сколько я так пролежал, пытаясь лишь открыть глаза, я не знаю, но я постоянно ощущал ее присутствие рядом с собой, казалось, что эта девушка и вовсе не собиралась никуда уходить, будто я — это ее родной сын, которого она пытается поставить на ноги после тяжелой болезни, наверное, именно благодаря ее вере я все еще не сдался, хоть и был близок к этому.        — Молодец, — сказала она, когда, наконец, смогла узреть разноперые цвета моих глаз. — Ты знаешь, что ты очень хорош собой, так что не смей позорить свой род, когда вернешься, своим неподобающим поведением.       Она ни на секунду не сомневалась, что у меня получится вернуться и вот это ее вера разжигала во мне огонь, коей, наверное, потух давным-давно. Ее блондинистые вьющиеся локоны колыхались на легком ветру, голубые глаза сияли теплотой и любовью, а ее улыбка, была так похожа на матушкину, что как-то сразу захотелось домой, к ней, чтоб с разбегу налететь на нее, прижать к себе и никогда не отпускать. Матушка, моя матушка.        — А она красивая, — сказала девушка. — Прости, я не представилась, мое имя Элли, а теперь давай руку, я помогу тебе подняться.       Удивительно, но движение рукой мне далось куда легче, чем казалось бы такая простая и элементарная вещь, как открыть глаза, что же до остального, то встал я на ноги, уже без всяких на то проблем, будто бы с самого начала и ходил в этом мире на своих двоих, а не лежал на земле без возможности даже нос почесать, самому смешно от своей беспомощности, и я невольно улыбнулся        — А ты быстро схватываешь, — сказала Элли. — Что ж, первый урок пройден, запомни, все начинается с малого, сейчас ты на собственном теле ощутил, что порой даже самые элементарные вещи иногда стоят огромных усилий.        — Скажи, Элли, а как ты очутилась здесь? — спросил, было, я.        — А это я расскажу тебе потом, все-таки мы начинаем с самого легкого, а к сложному перейдем в конце, — мягко ответила она, все так же продолжая улыбаться. — Здесь ты пробудешь чуть больше двух недель, и нам предстоит очень много работы, так что готовься.        — Две недели?! А как же моя учеба?! — в панике спросил я.        — На счет этого можешь не волноваться, там, в мире живых пройдет всего-то два, а может и три дня, — ответила она. — А теперь пойдем, у нас много работы, ты не забыл?        — Нет, — вздохнув, ответил я.