Почти где луна

Сигнализация орала на весь двор. Орала последние полчаса — на разные лады, так громко, что её было слышно даже с закрытым окном. Иногда она затыкалась, и на кухне возникала звенящая, долгожданная тишина. Казалось, что этот ёбаный пиздец наконец закончился, но через минуту всё повторялось заново. Гулкий хлопок двери, ненавистная до сведённых зубов мелодия, тишина. Тишина, мелодия, хлопок. Ржавый насчитал семь заходов. Этот был восьмым. С каждым заходом отец Ржавого, сидящий на табуретке перед прикрученным к стене на кронштейн телеком, делал звук громче. Телек уже работал на пределе своих возможностей — Ларин и Дукалис надрывали глотки, динамики фонили, отец жал кнопку на пульте, но жёлтая полоса на экране упёрлась в цифру «100» и дальше двигаться не захотела. — Блядь, — отец с силой грохнул пультом об стол. — Чтоб ты сдох, козёл. Сигнализация вырубилась. Батя Ржавого перевел взгляд на окно — обзор из него полностью перекрывал покрытый грязью кузов «Газели», припаркованной чуть ли не вплотную к стене дома, — но он будто мог увидеть насквозь, что где-то там, за грузовиком, за занесённым снегом палисадником и мусорными баками, от его ненависти откинулся владелец машины со взбесившейся сигнализацией. — То-то же, — довольно сказал он, отхлебнув из бутылки «Охоту». — Задолбали со… Может быть, хозяин тачки и сдох. Но сигнализация от этого не замолчала. Ржавый исподлобья посмотрел на отца, не поднимая головы от раскрытого учебника. Из-за дворового шума, разборок мусоров в «Улице разбитых фонарей» и усталости он уже ни хрена не понимал в том, что было написано русским по белому на страницах задачника. У него ничего не решалось, тетрадь покрылась перечёркнутыми по нескольку раз каракулями, и вот ещё эта сигнализация. Опять. Отцовское лицо побагровело от пива и злости. — Я ща разберусь. — Ржавый закрыл учебник, подсунув тетрадь между страниц, и вылез из-за стола, едва не сбив ногой кастрюли, собранные в пирамиду на полу у плиты. — Всё норм будет. Сигнализация замолкла. Хлопнула дверь. На этот раз затишье было совсем коротким. — По харе ему сразу вкати, — сказал отец. — Чтоб запомнил надолго. — Да без вопросов. В узкой, тёмной прихожей Ржавый нащупал ногой кроссовки. Стянул с вешалки куртку и выскочил в подъезд, сбежал по лестничному маршу вниз и толкнул железную дверь. На улице истошные крики сигнализации резали уши ещё сильнее. За помойкой мигала габаритами чёрная заниженная «десятка» с подсвеченным голубыми светодиодами днищем и обвесами везде, куда их только можно было прикрутить. Увидев её, Ржавый ломанулся прямо через двор, загребая кроссовками выпавший за вечер снег; они тут же намокли, ногам стало холодно. Он застегнул молнию на синтепоновой куртке и, обойдя надрывающийся таз, распахнул дверцу с водительской стороны. — Слышь, бля. Ржавый упёрся рукой в крышу и заглянул в салон. Сидящий в машине корытник был молодой и здоровый — ну чисто лось. Он едва умещался в «десятке» — сиденье было сдвинуто назад, за стойку между дверьми, но затянутые в армейские камуфляжные штаны ноги всё равно чуть не упирались в руль. Из-под торпеды таза торчали провода, вскрытая обшивка чернела провалом, на пассажирском валялись инструменты — вперемешку с какими-то деталями, изолентой и огрызками пластиковых панелей. Переставной гаечный ключ и отвёртка Ржавому сразу не понравились, и он нащупал в кармане кастет, столкнулся с хмурым взглядом корытника и живо припечатал: — Ты всем отдыхать мешаешь, мудак. Гуделку завали своей помойке, понял? — Чё? — корытник смерил его оценивающим взглядом, но с места не сдвинулся. — А если не завалю, то чё? Ты кто, блядь, вообще? Снова врубилась сигнализация, и Ржавый чуть не задохнулся от такой наглости — мало того, что этот мудак конкретно мешал его нормальной жизни на сегодняшний вечер, так он ещё и не был в курсе, кому именно мешает. Сам-то Ржавый знал, что это за чмо — отец как-то сказал, что в пятьдесят вторую в третьем подъезде заселился внук откинувшегося там год назад деда. Деда Ржавый помнил плохо — какой-то стрёмный он был, огромный, ковылял по двору с палкой. На любое время года у него было длинное пальто и кожаная кепка, с которыми он расставался только в самую адовую жару, но даже тогда он не надевал рубашек с короткими рукавами. Пацаны постарше тёрли, что у него нет то ли руки, то ли ноги, то ли и того и другого сразу — отрезало на заводе. Дед вроде отпахал на «АвтоВАЗе» чуть ли не всю свою жизнь и продолжал работать там даже без руки. Или ноги. Хуй его знает. И вот теперь в эту однушку на пятом въехал его внук. Мать Ржавого говорила, что он вроде как только вернулся из армии, и родители пустили его в вольное плавание, снабдив жилплощадью — и, видимо, этим сраным заниженным тазом, который светился вроде ёлки на Новый год, газовал так громко, что из подвала дома выскакивали кошки, и вдобавок ещё и гремел — то какой-то галимой музыкой, то гуделкой. Прямо как сегодня. — А ты, блядь, кто? — Ржавый переорал сигнализацию и наклонился вперёд, чтобы его было получше слышно в салоне. — Я — Ржавый. Ты в моем, бля, дворе, врубаешься? — Чего? Корытник вылез из тачки — с удивительной ловкостью для таких размеров — и, не церемонясь, толкнул Ржавого в грудь раскрытой ладонью. Удар был неслабым, и Ржавый удержался на месте только потому, что успел вцепиться в дверцу машины. — Я тебя первый раз вижу, слышь чё, — раскатисто прогрохотал корытник, подтянув его к себе за ворот куртки. — И я в своём дворе, сечёшь? Лицо у него было злое и нерусское. Из-под надвинутой на лоб синей кепки с вышитым значком «Лады» торчали чёрные кучерявые волосы; корытник сощурил и без того не очень-то большие глаза, нахмурил густые брови и сжал пальцами куртку Ржавого так сильно, что ткань натянулась и затрещала. — Грабли убери. — Ржавый перехватил его запястье и стиснул побольнее, но корытник даже не поморщился. — Я те два раза повторять не буду. Сигнализация не затыкалась. Где-то позади них, через двор, в доме распахнулось окно, и дядь Валера — его Ржавый узнал по голосу, — перекрыл корытника отборным трёхэтажным матом. — Да сломалась она! — корытник повернул голову и заорал в сторону дома, продолжая держать Ржавого за шиворот: — Ща починю, бля! Морда корытника перекосилась от досады. Видно было, что тачка достала и его самого — но жалеть и входить в положение Ржавый не собирался, да и дядь Валера пришёлся очень кстати. Скосив глаза и извернувшись, Ржавый прикинул, что бить корытника по ластам смысла не было — грубые армейские берцы, плотно зашнурованные на широких щиколотках, имели против драных кроссовок Ржавого явное преимущество. Оставались колени и морда — до боков или живота Ржавый бы не достал, размаха бы не хватило. Выбирать что-то одно он не стал. Заехал согнутым коленом в ногу корытника, дёрнул к себе за руку, которой тот сжимал запястье Ржавого до занемевших пальцев, и впечатался лбом противнику в нос. Корытник взвыл. Но руку не разжал. Не стал хвататься за лицо и скакать на одной ноге — Ржавый такого и не ждал, но получилось всё равно обидно. Из железа, что ли, этого мудака сделали? Подумать о чём-то другом Ржавый не успел. В следующую секунду он обнаружил себя лежащим брюхом на снегу, с вдавленной в снег мордой, зажатым со всех сторон так, что и не пошевелиться было. Надо было позвать на разборку Дохлого. Может, это было бы не очень честно, зато Митька мог бы сейчас огреть чем-нибудь корытника по спине. Ну, хотя бы вот этим велюровым подлокотником от кресла, в который Ржавый упирался лбом. — Ещё раз тебя у моей тачки увижу — убью, — корытник зарычал ему на ухо, и Ржавый скривился, чувствуя, как на щёку капает чужая кровь — расшиб, значит, этому козлу нос. — Понял, бля? — Отъебись, — Ржавый заговорил с трудом, пытаясь хоть как-то провернуться под стреножившим его телом. Позорище, его так не заваливали с восьмого класса — хорошо, если их не увидели. За гаражами было темно, мусор выносить никто вроде не собирался. — Похуй мне на твое корыто. Сигнализацию выруби, мудак. В рот лез грязный снег. Зубы сводило от холода. Ржавый и сам-то с трудом понял, что он говорит — а корытник, видать, не разобрал совсем. — Чё ты там бормочешь, хуйло? Ржавый вложил в рывок все силы. Провернулся в мокром снегу, выдернув правую руку из-под колена корытника, зацепил кулаком скулу и ухо, сбил кепку — и со всей дури дёрнул за кудрявые волосы, которые у корытника были по плечи длиной. И когда только он такие успел отрастить, если в армии всех налысо стригут? Приём был, конечно, бабский: за патлы-то драть. Но Ржавый всегда дрался грязно, не чураясь даже кусаться при необходимости. После того, как два года назад Ржавый перегрыз хрящ в ухе Лысому со Шлюзового — тому наложили десять швов, но срослось хреново, — с ним лишний раз не связывались. Берегли уши, пальцы и рёбра — потому что последние он ломал не хуже носов. И вот теперь Ржавый застрял с корытником, который, похоже, за свои уши совсем не боялся, в мёртвом захвате. Он потянул намотанные на кулак патлы назад, зло усмехнувшись, когда увидел позорные слёзы; корытник давил локтем ему на горло. У Ржавого темнело перед глазами, дотянуться свободной рукой до кастета никак не выходило — корытник вбил коленом его запястье в снег, и Ржавый мог только скрести немеющими пальцами по карману своей куртки. Повторяться не хотелось, но видимо, это было единственным вариантом — дёрнуть голову корытника к себе и вцепиться зубами в оттопыренное ухо. Да. Именно так и надо было сделать. — Слышь. Эй. Голова гудела. На горло больше ничего не давило, но дышать было всё равно тяжело. Кто-то трогал пальцами его шею. Ржавый открыл глаза. И с ужасом врубился в ситуацию. Он отключился. В самый ответственный момент. Когда дёрнулся под рукой корытника, чтобы сократить расстояние до его уха. — Чё, очухался? Корытник отпустил его горло. Душил, что ли? Или пульс щупал? Ржавый собрался уже выматерить его, его мать и всю его семью до последнего деда и бабки — но вместо мата захрипел и закашлялся. Вот же ёбаный зашквар. И сколько он проторчал в бессознанке? Да уж достаточно, чтобы корытник всё понял. Пиздец. Он вытер позорно дрожащей рукой губы — на кулаке остались слюни и кровь; и если бы замес не был таким серьёзным, Ржавый даже поржал бы над выражением лица, которое сложилось на вытянутой морде корытника. Походу, этот мудак испугался. А если испугался — значит, надо было давить на этот страх, чтобы корытник и думать забыл о том, чтобы разбрехать на весь район, как Ржавый отрубился во время махача. — Зассал? — Он повернул голову набок и сплюнул кровь в снег, облизал солёные зубы языком и уставился корытнику в глаза. — Чё, на зоне себя представил? Ну, с такими патлами тебя там живо натянут. Ржавый хрипло засмеялся, приготовившись к тому, что сейчас корытник вырубит его во второй раз; похуй, теперь он знал, чья это тачка, и в случае чего мог вынести лобовое и пробить колёса. Чтобы этот мудак знал, по чьим правилам жить. Но корытник не стал его бить. Он молча подобрал мокрую от снега кепку и натянул её на голову, а потом поднялся на ноги и отошёл на шаг назад. Ржавый завозился на снегу. Горло болело так, будто его драли наждаком; голова кружилась, оба запястья тупо ныли. Запоздало он понял, что сигнализация больше не орёт; внутри салона «Лады» погас свет. Выходит, аккумулятор сел. Он встал с трудом, заморгав, когда темнота снова подобралась с боков, затуманивая обзор. Кастет шлёпнулся из кармана в снег, и Ржавый нахмурился, шустро соображая, как его подобрать, не подставляя при этом корытнику шею. Но тот оказался быстрее: придавил кастет мыском ботинка. И подался вперёд, глядя на Ржавого хмуро и опасно. — Вали нахрен отсюда. — Голос у него стал низким, таким, что, будь Ржавый собакой, у него бы шерсть встала дыбом на загривке. — Без этого вот. Ко второму раунду Ржавый был не готов. К горлу подкатила тошнота, и он сглотнул, чувствуя мерзкий горький привкус во рту; но сдаваться было не в его принципах. — Копыто убери. Из носа у корытника текла кровь. Заливала мясистые губы — большие, какие-то неприличные даже. Ржавый тряхнул головой. Корытник продолжал смотреть на него исподлобья. Поднимать кастет он не спешил — пялился на Ржавого, и от этого внимательного, тяжёлого взгляда Ржавому стало неуютно. Не по себе как-то. Ржавый разозлился за это на себя. Лысый со Шлюзового был почти такой же здоровый, как корытник, да ещё и постарше — но Ржавый не боялся. А тут-то в чём было дело? — Тебе проблем мало? — спросил он, сжав саднящие ладони в кулаки и шмыгнув носом. — Ты чё, думаешь, я тут один такой? Не отдашь — завтра найдём тебя. Просить будешь, чтобы отпустили. — Зассал? — корытник вернул ему вопрос, недобро улыбнувшись. — Да забирай. Если найдёшь. Остановить его Ржавый не успел. Корытник выхватил из-под подошвы ботинка кастет — и, выпрямившись, запустил его за гаражи сильным броском. Взлетели голуби. Кастет загрохотал по крышам и куда-то провалился. Далеко. И, судя по всему, глубоко. Искать его в ночи, с фонариком мобилы, было позорно. И уходить просто так — тоже. Ржавый выдохнул, наклонив голову; у него бы получилось сбить корытника с ног, припечатать его к крылу таза и, если повезёт, приложить головой о стойку — но корытник вдруг взмахнул рукой над своей головой, глядя куда-то за спину Ржавому, и громко крикнул: — Эй! Дамирян! Здорово! Прикури тачку, будь другом! Ржавый скривился. Он мог бы вызвонить сейчас корешей, но за секунду они здесь всё равно бы не нарисовались. А этот сраный Дамирян был совсем рядом. — Подфартило тебе, — сказал корытнику Ржавый, мстительно сплюнув розовеющую слюну в снег. — Сегодня. Корытник размазал ладонью кровь под носом, опёршись бедром о крыло таза. И нагло улыбнулся в ответ. Ржавый хотел пообещать ему, что он эти зубы ещё пересчитает. Но не стал. Развернувшись, он пошёл обратно через двор, встретился хмурым взглядом с Дамиряном — корытник ещё и трёх месяцев не прожил в дедовой квартире, а уже успел закорешиться с местным торгашом. Дамирян держал палатку на углу Свердлова и Революционной, а жил тут, в пятом подъезде. И из принципа никогда не скидывал бухыч несовершеннолетним — продавцы в его палатке всегда просили паспорт, гниды. Самому Дамиряну было на вид не больше двадцати пяти, а зверствовал он так, будто сам забыл уже, каково это — раздобыть алкашку, когда до восемнадцати ещё бухать и бухать. Хотя, может, он и не бухал вообще. Армяне — они кто? Мусульмане или нет? А корытник этот? Дед вроде русским был. Но смотрел он так, словно где-то корнями своими помнил татаро-монгольское иго. Как там говорилось в книжке, которую их заставляли заучивать в школе? «Ел сушёную конину, что хранил он под седлом». Ржавый не знал, почему он до сих пор помнил эту строчку. Смешная она была. Толкнув подъездную дверь — кодовый замок давно не работал, а чинить его никто и не собирался, — он улыбнулся и тут же поморщился. Саднила разбитая губа, кастет валялся где-то в мусоре, дома ждали недоделанные задачки, а завтра нужно было сдавать зачёт в шараге и отрабатывать смену в гаражах. — Ну, красавец. — На кухне отец поставил перед ним бутылку «Охоты» и постучал по спине тяжёлой ладонью. — Смотри, мать! Воспитали мужика-таки! Ржавый не сказал ему, что аккумулятор сел сам. Не хватало ещё огрести от бати. Он приложился к холодному горлышку бутылки, глядя на сложенную перед ним на столе тетрадку — не получится теперь прорешать до завтра всё, что он собирался. — На, — мать сунула ему под нос перекись. — Я только стол вытерла. И руками грязными не лапай, тебе ещё только столбняка не хватает. — Само затянется, нечего, — отец махнул на нее рукой и откинулся на скрипнувшей табуретке на стену. — Это что такое, отродясь грязи не боялись. Ржавый всё-таки прижал ватку к губе. Защипало. На запястьях разливались синяки. Вот угораздило же его получить материну кожу, тонкую и бледную. Он и фигурой пошёл в неё — не было у него отцовского широкого разворота плеч и грубых ручищ. Хорошо хоть, что ростом был с батю, да и такой же рыжий — вот и всё, что Ржавому досталось от отца. — Хорошо-то как, — довольно прокряхтел батя. — Тишина! Ржавый кивнул. И в следующую секунду во дворе истошно заорала всё та же сигнализация.