Почти где луна

У корытника было погоняло — Топор. Ржавый узнал об этом как-то утром. Он торчал на автобусной остановке — вечером ему позвонил хозяин конторы, в которой Ржавый чинил железо, и сказал, что работы назавтра много. Вдобавок, нарисовался какой-то заказ от его дружбана — и делать его надо было срочно. Шарага опять оказалась в пролёте. На остановке было холодно. Сраный автобус никак не ехал, а Ржавый мёрз — под конец месяца вдарил лютый минус. Рукава тёплой куртки, которую Ржавый вытащил с антресоли, оказались короткими; молнию заело на середине, и ветер задувал прямо в горло и грудь. Одну руку Ржавый грел в кармане, второй держал ворот; надо было, наверное, надеть шапку — ушей он уже почти не чувствовал. Он переминался с ноги на ногу, смотрел на экран телефона, где время двигалось очень медленно; в пять утра ехать куда-то в такой мороз никто, кроме него, похоже, не решился. Хотелось спать. Очень сильно. Ржавый потер глаза кулаком, привалившись к железной опоре остановки — стёкла выбили на прошлой неделе. Найти бы тех, кто постарался, и хорошенько отпиздить. Из одиннадцатого квартала? Или из третьего? Уставившись в одну точку, Ржавый думал о том, что так не пойдёт. Куртка от ветра не спасала — значит, нужно будет сходить на рынок и купить новую. Может быть, ещё и ботинки — надетые на шерстяные носки кроссовки основательно промерзли. Он так глубоко ушёл в эти размышления, что даже вздрогнул, когда со стороны перекрёстка раздался визг тормозов. Ржавый повернул голову. С Приморского на Разина вылетела чёрная десятка — боком. Заскользила по обледеневшему асфальту, и Ржавый решил уже, что сейчас она врежется в столб на углу или протаранит припаркованный на тротуаре «Ниссан». Но этого не случилось. Десятку крутануло посреди дороги и развернуло мордой почти что в обратную сторону: лёд с асфальта не успели счистить. Колёса у корыта буксовали, яростно гудел движок, и когда Ржавый полностью убедился в том, что за рулём этой тачки тупое уёбище, десятка взревела ещё разок и, описав полный оборот вокруг себя, вошла в поворот. Тоже боком. Ржавый отскочил в сторону, едва не поскользнувшись на льду. Десятку несло прямо на остановку, и дальше он видел всё как в замедленной записи — вот колёса врезались в бордюр, таз подбросило, завизжали колодки, повело задний мост. Ржавый с трудом подавил в себе желание забраться на ступени аптеки, подальше от этого мудака — но теперь тачка двигалась тише, под траекторию он не попадал, а потому остался на месте. Десятка заглохла в паре шагов от остановки. И вежливо поздоровалась бампером с мусоркой. Мусорка опрокинулась. Номерной знак сорвался с правого болта и повис, перекошенный, на левом. Ржавый узнал его. Он, в общем-то, догадывался и раньше, но теперь всё было ясно. В тазу сидел корытник. Он не стал подваливать сразу. Дождался, пока дверь десятки распахнулась и корытник выбрался наружу. — Ну ёбана. Корытник присел перед бампером на корты. Поискал и не нашёл на асфальте под капотом оторванный болт, раздражённо приставил табличку на место — она, естественно, тут же отпала, — и принялся раскручивать оставшееся крепление. — Ничё не забыл? Ржавый подошёл к нему сзади. Корытник был в легкой ветровке — не мёрз в теплом-то салоне, — которая плотно натянулась на его плечах, и на этот раз без кепки. Здоровый всё-таки, сука. — А ты тут чё забыл? — Корытник поднял голову и убрал за ухо кудрявые патлы, лезущие в лицо. — Вали давай. Сунув болт в карман куртки, он снял номер и поднялся на ноги. Высокий, скотина — Ржавый и сам-то был не маленький, но этот козёл тянул на метр девяносто, если не больше. — Слышь, Вася. — Ржавый шмыгнул носом и утёр кулаком сопли, которые потекли как-то не к месту. — Ты мне чё делать не указывай. — Я тебе не Вася, — грубо рыкнул корытник. — У тебя лишний кастет завёлся? Или ещё чего мне принёс? Давай, выкладывай, пока я сам не взял. Ржавый стиснул зубы. Искать кастет за гаражами он отправил Дохлого — тот провозился пару часов, разгребая мусор, и всё-таки выудил его. С Дохлым он проторчал у подъезда корытника до часу ночи — но тот так и не появился. Тачка тоже исчезла. Обосрался и свинтил, что ли? Ржавый хотел бы так думать, но сыклом тот не выглядел, да и рвать на тряпки Ржавый его не обещал. Десятка не появилась во дворе ни на следующий день, ни к выходным; Дохлый докладывался, что корытника он тоже ни разу не засёк. — Ты за кастет мне ещё не ответил. — Ржавый выпрямился и подался вперёд. — Чтоб когда ты уехал, тут всё было на месте, как до тебя, понял? — А ты тут чё, за дворника подрядился? Следишь за порядком? — Корытник покосился на опрокинутую мусорку, из которой на асфальт вывалились пивные бутылки и мятые пакеты, заляпанные соусом от шаурмы, и широко улыбнулся. — Ну так тебе надо — ты и убирай. Такое Ржавый терпеть уже не мог. Махаться с утра было хуевой идеей, но корытник напрашивался, и Ржавый шагнул к нему, сжав кулаки, готовый бить, если тот не опомнится. — Эй-эй! — Корытник отшатнулся, положил номер на капот и поднял ладони вверх. — Спокойно, слышь? Не кипятись. Уберу я твою мусорку. — Отвечаешь? К остановке, натужно гудя, подъехал автобус. Остановился наискосок, потому что таз торчал задом на дорогу; водитель погудел пару раз для строгости, но на том и заглох. Корытник поморщился: — Отвечаю, бля. Съебись только. — За базаром следи. Ответов Ржавый ждать не стал. Он развернулся и пошёл к автобусу, и уже на подножке услышал крикнувшего ему вслед корытника: — И я тебе не Вася, бля! Я — Топор! Ржавый не обернулся. Залез в пустой автобус и сел на ободранное сиденье на заднем ряду; на остановке корытник поднял мусорку, но поставить её не получилось — опоры погнулись, и вся конструкция заваливалась набок. Какое-то время, пока автобус медленно набирал скорость, Ржавый смотрел, как корытник мудохается с железным ведром, а потом, когда видно стало уже совсем плохо, перевёл взгляд на обочину. Мимо проплывали грязные сугробы и вывески магазинов; Ржавый привалился лбом к стеклу и прикрыл глаза, чувствуя наваливающийся сон. Значит, Топор. Ржавый не задумывался над именем корытника, но наличия погоняла как-то не предполагал. — «Гаражи», — сипло прохрипел водитель по громкой связи. — Следующая — «Энергетическая». Ещё полкилометра Ржавый шёл, натянув воротник куртки до ушей. В лицо бил липкий, влажный снег; и Ржавый в который раз прикинул в уме, сколько ему не хватает до тачки. Хотя бы до херового бэушного кирпича с ржавым дном. Подрихтовать в боксах по соседству, и будет же почти новая, да? Но даже так не хватало минимум половины. Вздохнув, Ржавый сунул ключ в замок на подъемных металлических воротах гаража и провернул два раза. Из открытого бокса дохнуло теплом и химическим запахом пластика. Гаражи на Офицерской построили в девяностых — чёрт знает зачем. Столько машин в городе всё равно не было, и хозяева то ли разорились, то ли продались и свалили за бугор, то ли их вообще постреляли. Боксы переделали под мастерские и офисы — ну, как сказать, офисы. Через дорогу от конторы, где работал Ржавый, разбирали угнанные тачки, а через два корпуса — разливали палёное бухло. В том, что половина мобильников, которые он перепрошивал, были крадеными, Ржавый и не сомневался, но в чистых сервисах платили в два, а то и в три раза меньше, чем здесь. Три года назад, в пятнадцать, Ржавый чинил компы по объявлению — расклеил в своём районе и ходил по звонку. Плёвая работа — переустановить систему, почистить от вирусов, сгонять за новой видеокартой взамен сгоревшей. Что-то даже получалось откладывать — мелочь, конечно, но для школьника и того было достаточно. Раздражало только, когда клиентом оказывалась какая-нибудь тётка около сорока — была у него одна такая в Старом городе, на Ленинградской. Жила в сталинке с вензелями и золотом и вызывала Ржавого раз в месяц по лажовым поводам. В последний раз, когда он приезжал к ней, всё, что нужно было сделать — это подключить плазму к видаку, но он застрял на час с лишним, потому что она выдумала, что её ноутбук подхватил червей. Тётка была красивая и в общем-то совсем не старая. Пока Ржавый по десятому разу запускал антивирус и вручную удалял битые хвосты файлов, до которых программа не дотягивалась, она сидела напротив на светло-бежевом диване, закинув ногу на ногу. В короткой юбке и с вырезом на груди, откуда чуть не вываливались сиськи. И когда она вроде промежду прочим, вернувшись из кухни, поставила перед ним на стол бутылку вина и два бокала, Ржавый врубился сразу, чего от него хотят. Дураком он не был. «Ну, что ты застыл? — спросила у него тётка. Присела рядом и положила ему на коленку ладонь — мягкую, с округлыми пальцами и красным маникюром, — и Ржавому почему-то вспомнилась мать. — Открывай». У него пересохло в горле. Ржавый потом много раз вертел в памяти этот случай, думал, что любой другой на его месте уже обкончал бы штаны — от одного только вида стиснутых лифчиком буферов и ухоженной руки, поглаживающей ногу. А у него и не встал даже, и ему было стыдно перед собой, что он не вдул этой настойчивой бабе, что вместо этого убрал её руку с бедра и поднялся с дивана. «Я вино не пью, — ответил он. — Извините. А с компом нормально всё». Тётка смотрела на него странным взглядом. То ли удивленным, то ли недовольным, Ржавый не разобрал. Он сунул вспотевшие ладони в карманы штанов и свалил из гостиной, нацепил кроссовки и потянулся к двери, когда услышал женский голос: «Зря от вина отказался». Ржавый ей ничего не ответил. Сбежал по лестнице на первый этаж и опомнился только у соседнего подъезда, одёрнул себя, сбавив шаг, до боли стискивая кулаки в карманах, так что ногти врезались в кожу. Перед глазами крутились картинки: ему четырнадцать, он впервые попробовал пиво и обжимается с девчонкой из компании, в подъезде на чёрной лестнице многоэтажки пахнет ссаньём, а под ногами хрустит не дотащенный кем-то до помойки мусор; ему шесть, и он сидит, запертый на щеколду снаружи, в своей комнате, слыша безобразное и страшное, происходящее за стенкой; ему десять, родители снова орут друг на друга, а потом отец выталкивает его за шиворот из квартиры. Ржавый тогда ещё вовсе не Ржавый, он сидит на лавке во дворе, сдирая до крови кожу ногтями у ногтей, и за ним приходит мать со свежим синяком на лице, хватает его больно за руку и говорит, чтоб он шёл уже домой жрать. Вот же ёбаное дерьмо, дерьмо, дерьмо. Ржавый хорошенько накидался пивом, когда вернулся к себе на район после истории с тёткой с Ленинградской. Забыл её слова про вино, а через пару дней, когда он приехал на вызов, у подъезда дома его сгребли двое лысых быков, сунули в тачку и вывезли за железную дорогу. Ему ничего не дали сказать, били ногами, прицельно, и Ржавый — нет, и тогда ещё не был он Ржавым, — пытался закрыть руками то ли живот, то ли грудь, то ли лицо. Больно было так, что он даже орать не мог, только услышал над головой глухое «Слышь, давай заканчивай, ща откинется ещё». Его перевернули на спину, один из быков склонился над ним, сплюнул ему в лицо и напоследок врубил по почкам. Очнулся Ржавый ночью. Он не помнил, когда добрался до дома и что было потом — только то, как отец орал и на мать, и на него, и на врачей в больнице. «Да ты ж небось даже не пытался им навалять, — сказал ему батя на следующий день. — В кого только пошёл такой. Лучше бы девкой родился, я б тебя сдал уже на хер кому-нибудь, и всего делов». Ржавый говорил ему, что не мог он навалять. Что их было двое, что везли в тачке, но отец не поверил. «Да кому ты нужен, в тачке тебя везти. — Голос отца был злой, и Ржавый отвернул голову и не стал на него смотреть, потому что это было больнее, чем получать ботинками по рёбрам. — Выдумывает мне тут. Отпиздили в соседнем дворе — так и признался бы. Позорище. Пореви мне ещё, ублюдок». Когда Ржавого выписали из больницы, чинить компы он перестал. Заехал только один раз в гаражи, в бокс, где всегда покупал железо — у самого на компе не хватало памяти, и нужно было прикрутить пару плашек. Ржавый выложил за оперативку последние деньги; хозяин бокса спросил, где он пропадал, а потом, завернув плашки в пакет, предложил ему поработать на своего кореша. И Ржавый согласился. А потом, через год, перестал называться своим именем. Несерьёзное оно было по понятиям пацанов из гаражей, и это они придумали такое погоняло — Ржавый. Вполне конкретное. Ржавому и самому понравилось. Пацаны брали его с собой на тёрки, и он научился базарить и драться. Врос в шкуру Ржавого, который мог отпиздить так, что мало не покажется, за косой взгляд и неосторожное слово; историю с едва не отгрызенным ухом Лысого со Шлюзового кто-то рассказал отцу, и это был первый раз, когда Ржавый услышал от него короткое «Молодец, сын», а не ругань и оскорбления. Вот только этот грёбаный корытник, заявившийся во двор на своих правах, о Ржавом, видно, ещё ничего не слышал. Ну так услышит, ничего. Вытерев нос рукавом, Ржавый включил в гараже свет. На столе его ждала коробка с мобилами, которые он не успел разобрать вчера; если работать быстро, то до конца дня он управится, а после можно будет сгонять по заказу. Ржавый повесил куртку на крючок на двери, щёлкнул кнопкой электрического чайника и отыскал в шкафу пачку «Роллтона». Ему всё ещё было холодно, вдобавок захотелось пожрать; бокс, где пекли и продавали беляши и шаверму, открывался только в девять. «Роллтон» вышел наваристый. Ржавый высыпал в контейнер всё, что было в пакетике с приправами, полил сверху маслом и сел в продавленное кресло, заваленное старыми куртками. Лапша обжигала рот, но он вгрызался в неё, шмыгая носом, когда становилось совсем нестерпимо, и запивал суп таким же горячим кофе из жестяной кружки. К девяти он закончил работу. Сгонял на выезд: у корешей хозяина, здорово смахивающих на братков, сдох хард, на котором было записано что-то пиздец важное, и терять эту инфу было нельзя. Ржавый покопался в битой файловой системе, прогнал через пару утилит, но проблема была явно глубже. — Взять бы его в гаражи, — сказал Ржавый. — Я разберусь там. Главный браток — невзрачный, весь какой-то блёклый и дёрганый, долго смотрел ему в глаза. Ржавый взгляда не отвёл. Ясно было, что мужик ему не особо доверяет и мнётся с решением. — Я тут больше ничё сделать не могу. Нужен комп нормальный, этот слабый, — Ржавый кивнул на свой ноутбук, с которым ездил на вызовы. — Мне без разницы, где чинить, но стационарник я на себе не повезу. — Ладно. — У братка дернулось веко. — Договоримся завтра. Ржавый пожал ему руку. Рука была неприятной — холодной и влажной. Ржавый вытер свою ладонь о штаны, когда вышел на улицу, кивнул мрачным быкам, которые подпирали стены подъезда, и двинул в сторону остановки. К ночи снег перестал валить, но сгребли его не весь, и идти было неудобно. Нужна была всё-таки машина. Если получится восстановить хард, заплатят много. Останется добавить малёк, и никаких больше сраных автобусов. Домой Ржавый приехал уже за полночь. Дохлый, как и договорились, оставил ему биту под железным козырьком заколоченного окна в подвал; во дворе было тихо, только в помойке шарились и орали коты. Таз Топора стоял на прежнем месте. Ржавый снёс левое зеркало одним точным, резким ударом. Сигнализация врубилась так громко, что коты выпрыгнули из мусорки; времени оставалось мало. Он обошёл десятку спереди и размахнулся ещё раз — зеркальный элемент вылетел в снег, а короб повис на проводах — и, примерившись, вынес стекло с пассажирской стороны. Где-то в доме распахнулось окно. Кто-то начал материться оттуда. Ржавый сунулся в салон. Выдернул магнитолу и убрал её под куртку, запихнул туда же биту и, оглядевшись, утёк через тёмную детскую площадку в соседний двор. Хотел бы он посмотреть на рожу Топора, когда тот увидит свой таз. Но палиться Ржавый не собирался. Корытник, как пить дать, быстро прочухает, кто отделал его тачку; попадаться под горячую руку не хотелось. Магнитолу и биту Ржавый сгрузил Дохлому — тот ждал за трансформаторной будкой. Когда он вернулся, в кухне их квартиры горел свет. Таз Топора не орал, но и рядом с ним никого не было. Ржавый огляделся: у подъезда чисто, за стоящими вдоль дома машинами — тоже. Дверь ему открыла мать — ждала, что ли, в прихожей? Он даже руку к звонку поднять не успел. Отец дома так и не объявился, значит, бухал опять с кем-то. — Чего не спишь? — спросил Ржавый у матери, пихнув грязные кроссовки под табуретку. — Спала, — ответила она. — В дверь позвонили. Что-то было не так. Ржавый оглядел мать повнимательнее — нет, вроде всё в порядке, только волосы зачёсаны в хвост, и кофта с юбкой приличные какие-то, а не домашний халат. И с чего бы это? — Там на кухне Ренат. — Мать зевнула, сонно моргнув. — Говорил, что подождёт на лестнице, ну а я его пустила. Получше тебя выглядит, кстати. Приличный, что ли? — Чего? — Ржавый швырнул куртку на вешалку и сдвинул мать с дороги рукой. — Какой ещё, блядь, Ренат? Кухня в квартире Ржавого была прямо напротив выхода из прихожей. И в ней, за столом, едва уместившись на табуретке, сидел корытник. Сидел и жевал мятный пряник, прихлебывая чай. Ржавый остановился в дверном проёме. И откуда корытнику было знать, где именно он живёт? Следил? Или узнал у кого-то? — Ну и чего ты застрял? — Мать хлопнула его рукой по лопатке. — Проходи, чай допивайте и идите, куда собирались. Ржавый стиснул зубы — так, что еще немного, и они бы захрустели. Взгляд у Топора был недобрый. Он прижал к губам чашку, которая в его ручищах казалась игрушечной, и шумно отхлебнул, не сводя тёмных глаз с Ржавого. — Вкусные пряники, — подал голос корытник. — Можно я один с собой возьму? — Да бери хоть все. Мать махнула рукой, не глядя. И села в проходной комнате в кресло перед телеком — смотреть какой-то бабский сериал с разборками и свадьбами. — Спасибо! — Топор крикнул это погромче, чтобы было слышно у ящика, а потом посмотрел на Ржавого. — А тебе взять пряничек? — Возьми. — Ржавого почти трясло, но виду он не подал. — Пошли во двор. Корытник сгрёб из пакета пряники. И поднялся на ноги, загородив сразу все в кухне — в дверной проём он вписывался, собственно, как дверь. По высоте так точно. Впритык. Ржавый отступил в проходную комнату, освобождая дорогу, чтобы не подставлять корытнику спину. Топор громкоголосо попрощался с его матерью и вышел в подъезд; прихлопнув дверь, Ржавый двинулся следом. — Ты чё нарисовался тут без приглашения? Он спросил это, когда Топор остановился у дверей на первом, и корытник резко развернулся к нему, отбил ребром руки удар и вывернул до боли правую руку Ржавого. — Ты меня за тупого держишь, да? — Корытник дёрнул его к себе, так, что они оказались чуть ли не нос к носу. — Чё мне делать с тобой, а? Пальцы тебе переломать? Или руки целиком? — Я тя предупреждал. — Ржавый извернулся, заехал ему под рёбра и отскочил в сторону, выкрутившись из рук и попутно долбанув корытника кулаком в плечо. — Скажи спасибо, что тебе рожу не начистили. — Спасибо, бля. Драться на узком пятачке между дверью и лестницей было неудобно. Ржавый расшиб корытнику губу, споткнулся, чуть не пропахал носом лестницу и подсёк ногой; Топор грохнулся на колени, но подняться Ржавый всё равно не успел — корытник зацепил его за кроссовок, и Ржавый впечатался обратно, пересчитал рёбрами ступени и навалился на корытника сверху, подминая под себя. В таком положении он задержался ненадолго. Только сумел перевести дыхание, придавив корытника всем, чем получилось: коленями, руками, плечом, — и Топор тут же сбил его с себя на деревянную внутреннюю дверь, распахнувшуюся с грохотом и звоном стекла. — Скотина. — Голос у Топора был глухой, злой, и против тяжёлого, жёсткого, кажущегося литым из бетона тела, притиснувшего его к кафельному полу, Ржавый уже ничего не смог поделать. — На, блядь. Просил? Жри. Топор сунул ему в рот пряник и придавил сверху ладонью, не давая выплюнуть. Пряник раскрошился, забился в зубы, Ржавый прикусил язык и подавился. На глазах выступили слёзы, но корытник не отступил — так и продолжал елозить ладонью по губам Ржавого, стреножив его по рукам и ногам. Это было унизительно. Ржавый кашлял, во рту смешался сладкий мятный вкус пряника и солёный — крови; он мотнул головой, ухитрился укусить Топора за палец, и корытник, наконец, отдёрнул руку. И уставился на него, наклонив вперед лохматую кудрявую голову. Ржавый выплюнул остатки пряника в его сторону, целясь в лицо. Обслюнявленные комки ударились Топору в грудь, попали за шиворот, но он даже не обратил на это внимания. Продолжил пялиться, не ослабляя хватку, и вот тут Ржавому стало не по себе — как в ту, первую их драку. Топор смотрел на его рот. На шею. В глаза тоже смотрел, но теперь уже по-другому как-то, тяжело и вязко, так, что Ржавый чуть не отвернулся сам. Но вовремя спохватился. — Чё пялишься, мудила? — Тебя не спросил. — Топор сжал его руки больнее и наклонился, намертво заблокировав попытку Ржавого вырваться на свободу. — Мне похуй, кого ты приведёшь мне морду чистить. Магнитолу на место верни, а там разберёмся, кто, кому, чё и сколько должен. Усёк? — Я те ничё не должен, — прохрипел Ржавый. — Усёк? — Так я тебе тоже нихуя не должен, — ответил Топор. — Я по твоим понятиям жить не собираюсь. Лампочка в потолке подъезда натужно мигала. У корытника было красное, недоброе лицо: сведённые на переносице брови, жёсткая линия рта, упрямый подбородок, скошенный в сторону — ломали ему, что ли, челюсть? Волосы свесились по обе стороны его щёк и отбросили густую тень на скулы. Губы перемазались в крови. — Чё пялишься? — Топор облизал их, поморщился, задев языком рану, и разжал руки. — Вали к мамке. Или собирай своих дружков. Ещё раз хоть пальцем мою тачку тронешь — я тебя из кровати вытащу и отпизжу так, что ты до дома дорогу забудешь. Лампочка вспыхнула в последний раз и погасла. Свет остался только на втором этаже, слабый, такой, что в первые пару секунд Ржавый ничего и не видел перед собой, кроме очертаний. Он не испугался, нет. Просто вспомнил железную дорогу и быков, которые мочалили его ногами по прихоти тётки с Ленинградской. — Тачка за дело пострадала, — сказал он в темноту, нависшую над ним. — Поводов больше не дашь — так я и не трону. — У тебя, бля, кастет из золота, что ли, был? — Топор отодвинулся, слез с него и отряхнул штаны на коленях. — Я те серьёзно про магнитолу говорю. Где хочешь её ищи. С ответом Ржавый не успел. Корытник вышел на улицу и с силой захлопнул за собой дверь; Ржавый остался в ватной тишине подъезда. Он сел на лестнице, закусив щеку изнутри, когда тело отдало болью на неосторожное движение, нашёл в кармане треников сигареты и прикурил, проскальзывая по зажигалке мокрыми от крови пальцами. Во рту все ещё было сладко и солёно одновременно. Ржавый вдохнул дым. Где-то внутри шевелилось позорное, скребущееся чувство, о котором он думать не хотел; Топор мог бы и сейчас отпиздить его до бессознанки или припугнуть мать, но не сделал ни того ни другого. И не потому, что боялся ответки. Такие не боятся. Ржавый по себе знал.