Почти где луна

Катерина приехала к полуночи. Ржавый посмотрел в глазок, прежде чем открыть дверь — Катюха опять сияла, как гофрированная труба технической вытяжки. — Держи. — Она протянула Ржавому сложенный вчетверо лист бумаги, из которого торчал корешок билета на поезд. — Что у вас там такое, а? — Ничего. — Ржавый сунул руки в карманы треников и перевёл взгляд с билета на лицо Катерины. — Я это не возьму. — Слушай, блин, Сеня, — недовольным тоном произнесла та, но потом, вздохнув, заговорила спокойнее: — Ладно. Просто возьми билет, хорошо? Я потом не хочу выслушивать от Рената претензии, что я тебе этот билет не затолкала куда-нибудь. — Ну так выбрось его, — сказал ей Ржавый. — А ему скажешь, что отдала. Я всё равно туда не поеду. — Вот вы пидарасы, а, — с чувством сказала Катерина и, зажав в пальцах бумагу поудобнее, вытащила из маленькой сумочки на длинной цепочке сигареты и зажигалку. — Один звонит, блядь, бросай, Катюха, всё и пиздуй на вокзал за билетом, очень срочно надо, а второму это не надо нихрена, оказывается. Может, ты мне хоть объяснишь, ради чего я по городу мотаюсь, вместо того чтоб своими делами заниматься? — А чё ты его слушаешь? — нахмурился Ржавый. — Послала бы его и не ездила никуда. Катерина громко и выразительно фыркнула. Закурить у неё получалось плохо — мешался билет и длинные острые ногти, которыми она, наверное, если что не так, могла нанести тяжкие телесные. — Пошлёшь его, ага. А он потом на людей начнёт кидаться. — Она чуть не выронила зажигалку и недовольно уставилась на Ржавого. — Ну, чего смотришь? На, подержи хоть, видишь, дама мучается, блядь. Всунула она Ржавому всё-таки этот сраный билет. — Не расскажешь, да? Сигареты у Катерины были замороченные — тонкие и длинные. И сваливать она, походу, пока не собиралась. — Да нечего рассказывать. Ржавый развернул бумагу. С обратной стороны на ней был написан московский адрес — метро Проспект Мира, какая-то улица, номер дома и корпус. И имя матери Топора: Елена Анатольевна. Почерк у Топора был размашистый, но на удивление аккуратный, и только несколько букв торчали в стороны. Как будто Топор вдруг взбесился и вытолкал их со строчки. — Понятно. — Катерина задумчиво выдохнула дым и стряхнула пепел на лестницу. — Облил тебя говном, а сам в белом пальто красивый стоит? На билете был указан номер паспорта Ржавого. Выходит, Топор как-то узнал его? Запомнил, что ли, когда подглядел имя перед травмпунктом? Пробил через знакомых? — Ты мне совет дать хочешь? Или тебе чё, любопытно, что ли? — А тебе нужен совет? — спросила она. Ржавый пожал плечами. — В его тачке ужасно неудобно трахаться. — Катерина посмотрела ему в глаза, не смущаясь, и весело улыбнулась. — Но его это пиздец заводит. Сойдёт за совет? Ржавый моргнул, пытаясь сообразить, не ослышался ли он. Язык у Катерины был такой, что лучше б она держала его за зубами, но делать этого она явно не собиралась — или вообще не умела. — Заебись совет. — Ржавый поглядел, как острый мысок блестящего сапога Катерины опускается на выброшенную на пол сигарету, и тоже улыбнулся. — Сойдёт. — Обращайся. — Катерина подмигнула и покопалась в сумочке, выудила оттуда мобильник и поглядела на экран. — Мне пора. Ещё увидимся. — Вряд ли. — Ржавый обнял её, зажав в кулаке билет. — Я утром уеду. — Вот как, — сказала Катерина. — Ну тогда счастливого пути, Арсений. Дома Ржавый долго смотрел на билет, сидя на диване в большой комнате. В паспорте у него лежал такой же, только на другое время и в другой город; стрелка часов, которые висели на стене напротив, перевалила за двенадцать. Он разорвал билет в Москву напополам. А потом ещё раз. И ещё, до тех пор, пока бумага не перестала подаваться под пальцами, а клочки стали совсем мелкими. Выспаться не получилось опять — Ржавый проснулся в четыре утра и до семи пролежал с закрытыми глазами. Время шло невыносимо медленно; в восемь загремела посудой на кухне мать, и Ржавый торопливо оделся, подхватил сумку и крикнул ей, чтоб закрыла дверь. — Отец сказал, что ты уезжаешь. Ржавый остановился на пороге, обернувшись. В темноте прихожей мать чуть ли не сливалась со стенами — желтый в цветок халат совпадал с обоями, волосы, собранные в пучок, казались светлее лица. Через плечо она перекинула вафельное кухонное полотенце. Ржавый вспомнил, как в очередном пьяном скандале она сказала отцу, что не хотела рожать в семнадцать, а потом, когда тот свалил на улицу, шарахнув дверью, накинулась на Ржавого. Он молчал, уткнувшись в уроки, а она всё не могла успокоиться — так Ржавый узнал, что сломал ей жизнь, что она чуть не подохла, пока он вылезал из неё, и что из-за него она не пошла учиться и просрала всю молодость в говне и ссаных пелёнках. — Уезжаю. — Он поправил на плече тяжёлую сумку, посмотрев в материны усталые и недовольные глаза. — Насовсем. Она молча поджала губы. И крикнула Ржавому уже в спину, когда он сбежал по лестнице вниз: — Позвони хоть. Ржавый не стал оборачиваться. Только сильнее сжал в кулаке деревянную ручку на железной двери, вдохнул поглубже и всё-таки ответил ей: — Позвоню. — И, толкнув дверь, вывалился в холодный, тёмный двор. — Сеня! Он не успел сделать и десяти шагов, когда услышал за спиной знакомый голос. Только ведь Топор был в больнице — как он мог оказаться здесь? Но Ржавому не показалось: позади, у подъезда, стояло корыто, которое он и не заметил, а из водительского окна торчала лохматая башка в синей кепке. Ржавый зло тряхнул головой и пошёл вдоль дома быстрее, слыша, как позади завёлся движок, и тачка покатилась следом, освещая ему путь фарами. — Да стой же ты, блядь! — Топор орал на весь двор, а потом начал гудеть, как ебанутый. — Сеня! Блядь! Ржавый развернулся. Грохнул кулаком по капоту, выматерился и, обогнув тачку, остановился напротив двери. — Какого хуя ты, блядь, делаешь? — Он склонился, чтоб увидеть Топора, и сумка соскользнула с его плеча и шлёпнулась в грязную жижу. — Ты чё забыл тут? Чё ты гудишь мне, сука? Ты хочешь, чтоб щас весь двор узнал, что я линяю? — Если не сядешь в тачку — я на каждый столб тут наклею, что ты уехал в ёбаный Нижний, — Топор высунул руку из окна и ухватил его куртку, дёрнув поближе. — Давай, блядь. Садись. До вокзала довезу хоть. Пластырь с морды он отклеил. Осталась только полоса из зелёнки и вспухшая царапина на загорелой коже, и у Ржавого аж кулаки зачесались — дать бы ему сейчас по этой роже, да только не мог он. Потому что Топор смотрел на него дикими глазищами, сжимал в кулаке куртку, и его правая рука, с прибинтованным к запястью катетером, легла на панель гудка на руле. — Да сяду я! — Ржавый вцепился в его пальцы, отдирая их от себя. — Сука, да чтоб ты сдох! Не глядя, он зашвырнул грязную вымокшую сумку на заднее сиденье и со всей дури въебал дверцей по раме — так, что корыто тряхнуло от удара. И рухнул на пассажирское рядом с Топором, стискивая зубы и сжимая кулаки. — Ну вот. — Топор довольно кивнул, резко сдвинув ручку коробки вперёд. — Можешь же нормально себя вести, когда хочешь. — Что, блядь? — Ржавый развернулся к нему, с третьего раза воткнув ремень безопасности в замок. — Это ты мне ещё будешь говорить про «нормально»? Ты откуда узнал, что я в Нижний еду? Откуда номер паспорта знаешь? И какого, блядь, хера, ты съебался из больницы? Если у тебя щас кишки через пузо полезут, я тебя спасать, сука, не буду. Брошу нахуй в этом корыте. Топор улыбался. Ржавый вцепился руками себе в волосы, согнулся на сиденье, ткнувшись лбом в торпеду, и заорал, как ёбаное животное, букву «а» — долго, до хрипоты, напоследок вломив кулаком по бардачку. Тот открылся, и Ржавому в ноги посыпались какие-то бумажки, диски, инструкции и, блядь, гондоны. — Мне на какой вопрос сначала отвечать? — спросил у него Топор. — Да мне похуй. Хоть вообще не отвечай, блядь. Всё, что вывалилось из бардачка, обратно не влезало. Ржавый затолкал туда сложенные бумажки и какие-то страховки, подоткнул их гондонами и задержал взгляд на бледно-розовых пластиковых карточках, которые он выгреб из-под подошвы своих кроссовок. На всех трёх были фотки Топора. — Ты говорил: Саратов или Нижний, — спокойным тоном заговорил Топор. — Я посмотрел расписание поездов. Катюха сказала мне, что ты уедешь утром. — Вот сука, — выдохнул Ржавый. А имена на карточках, оказавшихся правами, были все разные. Ржавый потянулся к бардачку и выдернул оттуда за торчащий уголок розово-голубой, с печатями и водяными знаками, ПТС — вслед полезли ещё две бумажки, сложенные вчетверо. — Сам ты сука, — сказал Топор. — Утром был поезд на Нижний. В Саратов — вечером. Имена владельцев в ПТС совпадали с именами на поддельных правах. Только модель тачки была везде одна: «ВАЗ 2110», седан, чёрная. Ржавый ничего не стал спрашивать — то, что у Топора есть парочка фальшивых паспортов, и так было ясно, как белый день. — Чё там дальше? — Не услышав ответа, Топор продолжил сам: — Я тебя когда в травму возил, паспорт твой брал, помнишь? Ну, оттуда выпала какая-то бумажка, мне некогда было, сунул в карман, думал, потом отдам тебе, ну и забыл. Нафига тебе, кстати, в паспорте копия паспорта? Это чё, типа матрёшки, что ли? — Хуёшки, блядь. Ржавый прихлопнул поддельные права дверцей бардачка. Они проехали уже и Ленинский, и Свердлова, и до вокзала оставалось минут семь, а может, и того меньше. — А про кишки — ну, чё. — Топор поскреб ногтями по лицу, чертыхнулся, задев царапину, и опустил ладонь обратно на ручку. — Не вылезут они. Сними эту хуйню у меня с руки, а, Сень? А то чё я как лох. — Ничё я снимать не буду, — сказал ему Ржавый. — Когда в больничку вернёшься, тебе всё равно такую же вставят. — Скотина рыжая. — Топор отпустил и ручку, и руль и начал ковырять бинты. — Руль тогда держи давай. — Ты, блядь. — Ржавый задохнулся от возмущения, но ухватил обтянутый кожей обод и сжал его покрепче, выравнивая тачку по разметке на дороге. — Да ты мудак охуевший просто. — Ну, ты не лучше. Топор размотал бинт, содрав узелок на нём зубами, и выдернул из руки иголку как раз вовремя — светофор на перекрёстке переключился на красный, и пришлось тормозить и дёргать ручку. Ржавый не стал ему отвечать — уставился на дорогу и молчал долго, и Топор тоже ничего не говорил. Мимо проплыла крытая проржавевшим железом пирамида Автозаводского рынка; замелькали красно-кирпичные корпуса гаражей, и впереди нарисовалось здание вокзала. — Слушай, Сень, — глухо позвал Топор, у Ржавого скрутило все внутри, засосало тоскливо под сердцем, и он отвернулся, уставился на Рената, чтоб запомнить его носатый профиль, чёрные кудри, оттопыренные уши и каждую ёбаную родинку на морде. — Я чёт с братками сильно перегнул вчера. Ну, про очко твое. Вокзал остался справа. — Проехали, — сказал Ржавый. — Ну и хорошо, — улыбнулся Топор. — Спасибо, Сень. — Чего спасибо? — Ржавый нервно выкрутился на сиденье и обернулся назад через плечо. — Мы вокзал, блядь, проехали! — А, — задумчиво выдохнул Топор. — Значит, ты меня не простил? Нельзя его было бить. Он всё-таки вёл тачку. Она могла улететь к чертям собачьим в кювет. Или у него кишки бы полезли через шов, хоть Топор и говорил, что они не станут этого делать. — Да ёбаный же ты нахуй! — Ржавый еле сдержался, вцепившись обеими руками в ремень, перекинутый поперёк груди. — Тебя чем там накачали? Ты вообще соображаешь хоть чё-нибудь, Ренат? Я на поезд, блядь, опоздаю! — Какой поезд? — спросил Топор. — Ну, я, наверное, сожрал больше обезболивающего, чем надо, да. — Да ты гонишь, блядь. — У Ржавого натурально не хватало слов. — Поворачивай! Ты слышишь меня, блядь? Разворачивайся! Топор как будто оглох. Или сделал вид, что оглох. Он проехал до упора по Борковской улице и свернул под мигающую стрелку в сторону Обводного шоссе. — Ты охуел совсем? Ржавый был готов выпрыгнуть из тачки на ходу. Он даже задёргал ручку, но Топор заблокировал все двери и газанул, и стрелка спидометра отмотала сначала восемьдесят, потом сто, потом сто двадцать. Выкидываться на обочину на такой скорости Ржавый не рискнул — самоубийцей он точно не был. — Ты не едешь в Нижний, Сеня. — Топор смотрел на дорогу сосредоточенно и упрямо и стучал пальцами по ободу руля. — А куда, блядь? Ржавый откинулся на спинку сиденья. Закрыл лицо руками — у него сдавали нервы, и он был на грани того, чтоб начать истерически ржать, потому что расклад стал совсем упоротым. Ненормальным. Нереальным. — В Москву, — сказал Топор и, помолчав, добавил: — Со мной. — У тебя капельница в руке, — Ржавый не знал уже, зачем он это говорит, но молчать было совсем тупо. — Была. У тебя же не зажило ещё ничего. А Рейхан? А батя твой? А если они по номеру тачки нас найдут? — Сень, — Топор улыбался, как ненормальный, — посмотри назад. Ржавому это всё снилось. Ну конечно снилось, а как, блядь, иначе? На заднем сиденье тачки лежали номера — Ржавый насчитал три штуки. Ровно столько, сколько фальшивых прав было в бардачке корыта. Поверх номеров валялись картонные упаковки каких-то лекарств, запакованные бинты, пачка шприцев и пивные бутылки. И перевязанный мотком разноцветных проводов букет ярко-красных роз. Ржавый всё-таки не выдержал. Он ржал, согнувшись пополам, и не мог остановиться. Ему не хватало дыхания, у него слезились глаза, а Топор, вдобавок ко всей этой ебале, которая происходила вокруг, врубил в тачке на полную громкость совершенно дикую песню на татарском языке. — Сень. — Топор похлопал его по спине, сбросил скорость, и Ржавый с трудом вздохнул, разгибаясь. — Сеня. С тобой всё нормально? Он тормознул корыто на обочине, в кармане у автобусной остановки. Потянулся к Ржавому и схватил его за голову обеими руками, сжал лицо в ладонях, принялся гладить большими пальцами его щёки и губы. В динамиках надрывался потомок монголов, которые жрали сушёную конину. Топор выглядел так, как будто собирался сожрать Ржавого вместо лошади. Ржавый сбил с его башки кепку и дёрнул за волосы к себе. Целоваться из-за разбитых губ было больно. Но Ржавому было похуй. И Топору — он точно знал — тоже.