Почти где луна

В гаражах Ржавый отработал до полудня — ничего на самом деле толком и не сделал. Только смотрел тупо то в монитор, то на экраны мобильников, а Родионову припёрло трепаться. — Надо мне в Египет своих свозить в мае. — Он ковырялся в зубах ногтем, заполняя какие-то бумажки. — Моя запилила меня, пиздец. Хочу, говорит, на море, чё хочешь делай. Купальников себе уже накупила, блядь. Я ей говорю: какое тебе море, ты туда залезешь, а оно из берегов нахуй выйдет. Обиделась. Два дня со мной не разговаривала, в койку до сих пор не пускает. — А чё ты хотел, — сказал ему Ржавый. — Ты ж её жирной обозвал. И подумал о том, что когда он свалит, Топор, может, помирится с Катериной. Будет гонять на своём корыте и тусоваться с сеструхой и корешами. Потом женится, и у него всё станет нормально. Всё как у людей. А не так, как будет со Ржавым. Потому что с ним может быть вообще никак. Потому что он уже вымазался в дерьме по самую макушку, но вместо него в больнице оказался Топор. — Да я ж не подумал! — Родионов вздохнул и взялся за следующую бумажку. — И я ж всё равно люблю её, суку, хоть она уже скоро в двери пролезать не будет. Ржавый кивнул и отдёрнул руку — обжёгся припоем. На покрасневшей коже тут же надулся пузырь, и он сунул палец в рот, обсосал его, наморщившись — жгло так неприятно, что хоть в морозилку его суй. До начала посещений в больнице оставалось чуть больше часа; возвращаться сюда, в гаражи, Ржавый уже не собирался. Он попрощался с Родионовым и оглядел бокс — забирать было нечего, разве что «Роллтон» с полок. У Ржавого тут не было никаких личных вещей, да и вообще все его шмотки поместились бы в такую же, как у Топора, сумку. До остановки на Офицерской он успел дойти ровно к тому времени, как подъехала маршрутка. Она была полупустая; Ржавый уселся впереди, спиной к водителю, засмотрелся в окно и вздрогнул, когда рядом раздался скрипучий старушечий голос: — Ну что ж ты, милой. Напротив устроилась бабка — та, которую он видел, кажется, очень давно. Когда всё было просто. Когда он просто копался в краденых мобильниках, дрался с кем попало и не ездил по больницам с таким камнем на сердце, что даже дышать было тяжело. — Да ничё. — Ржавый провёл ладонью по волосам и опять уставился в окно. — Споткнулся. В бледном и нечётком отражении в стекле он видел, как бабка покачала головой. — Куда едешь-то? Приставучая она была, эта старуха. Но у Ржавого так много скопилось внутри, что он не стал молчать или врать. Да и какая разница? Он эту бабку больше не увидит. И вряд ли она побежит рассказывать всё бандитам. — В больницу, — ответил он. — К другу. Бабка сложила на цветастом кульке маленькие морщинистые руки. Шапка у неё была та же, вязаная, тёмно-розовая, а глаза за толстыми выпуклыми линзами очков смахивали на два круглых пятака. — От оно что. Да вы с ним, выходит, вместе споткнулись? Ржавый кивнул. Его остановка была уже близко. А бабка, видно, опять ехала куда-то дальше. Да где она вообще жила, если моталась по всему городу как угорелая? — Пускай он не хворает, твой друг. — Бабка жалостливо посмотрела на разбитые костяшки пальцев Ржавого и ссадины у него на лице. — Ты береги его. И себя тоже, милой. А то ж сколько можно спотыкаться-то. Маршрутка подкатила к больнице. Закинув сумку Топора на плечо, Ржавый вылез на улицу и побежал по заснеженному тротуару к воротам — он не опаздывал на посещение, приехал даже раньше, но всё равно торопился, чтоб увидеться поскорее. В палате у Топора лежали ещё двое. И оба очень кстати дрыхли. А Топор не спал — он повернул голову, когда Ржавый вошёл, и счастливо заулыбался. Получилось, правда, немного косо, потому что длинную царапину на щеке ему заклеили пластырями. Ржавый остановился в изголовье его койки — сесть было некуда. Если только на тумбочку, но Ржавый решил, что лучше поставит на неё сумку. — Я те шмотки принёс. — Он коротко погладил сбитые костяшки на кулаке Топора, и тот развернул ладонь и сжал его пальцы в своих, торопливо поглядев в сторону двери. — И паспорт. И там, по мелочи. Щётку. Полотенце. Трубу твою. Волосы у Топора на башке были собраны на макушке в куцый хвостик бабской резинкой, осыпанной блестяшками. Ржавый упёрся в неё взглядом — хвостик Топору шёл, и осознавать это было странно, а девчачья резинка и вовсе сбила его с толку. — Эт чё у тя за хуйня такая? — А? — Топор поднял брови, не сразу, видно, врубившись, а потом нащупал у себя на башке эту дикую заколку. — А. Да мешаются чёт. Взял у медсестры погонять. Чё, нравится тебе? — Да ты как дебил. — Харе заливать. — Топор отмахнулся от него и расплылся опять в лыбе. — Сам небось такую хочешь, вот и злишься. За его рукой тянулась прозрачная трубка капельницы. Что у него там с пузом, Ржавый не видел — Топор полулежал в койке, накрытый одеялом; но раз он был уже не в реанимации и в сознании, да ещё и стрелял резинки у медсестер, значит, и правда рана оказалась нестрашной. Но Ржавый всё равно спросил: — Чего врач говорит? — Да ничё такого. — Топор пожал плечами и не дал Ржавому убрать руку, схватив её покрепче. — Я уже заебался лежать. Давай хоть по коридору пошатаемся? У меня эта хуйня на колёсах, с собой можно брать. — Тебе вставать-то можно? — с сомнением спросил Ржавый. — Ну а чё случится-то? — Топор уселся ровно и, поморщившись, откинул одеяло. — Давай сюда шмотки. Глянь, чё они на меня нацепили, а? Красота, блядь. Такое могло бы присниться Ржавому: Топор в голубой больничной рубашке в мелкий синий горошек, с блестящей резинкой на башке, сосредоточенно заталкивающий подол в треники. И если б в палате было что-то ещё нелепое, то Ржавый мог бы проснуться, и выдохнуть спокойно, и посмеяться над тем, какая чушь лезет в голову. Он бы обнял Топора, сопящего рядом, ткнулся ему головой в плечо и задрых дальше или, может, сначала поцеловал бы его. И Топор не стал бы держаться за руку Ржавого и стойку капельницы. И Ржавому бы не пришлось говорить Топору о том, что ему нужно уехать. — Мусор приходил. — В длинном коридоре, выкрашенном зелёным, Топор сразу посерьёзнел и покрепче ухватился за Ржавого. — Я отбрехался, типа лица не разглядел, темно, а кто такой, вообще не знаю. Бухой какой-то мудак типа приебался. Тебя если вызовут в ментовку, понял, чё говорить, да? — Понял, — Ржавый кивнул, поддерживая Топора так, чтоб ему было полегче идти. — Да не вызовут. Таких висяков у них там, блядь, хоть по стенам развешивай. — Ну, менты нам не помогут, это точно. — Топор заговорил тише, наклонившись к Ржавому: — Чё делать-то будем, Сень? Может, свалим на пару недель из города? На дачу ко мне упадём. Там дом тёплый, зимний. Знаешь, где Задельное, да? Не сунутся они туда, найдут кого-нибудь ещё. Можно и подольше там повисеть. Бабло есть, на тачку номера новые поставлю. Чё думаешь, а? — А потом чё? Не отстанут они. — Ты вот прям на сто процентов уверен? Топор чертыхнулся — крестовина капельницы зацепилась за колесо каталки, приткнутой между дверьми палат, и застряла под нижней перекладиной. Придержав Топора за плечо, Ржавый не дал ему нагнуться и, присев на корты, выдернул стойку сам. Он не думал, что говорить будет легко — но точно не знал, что это окажется настолько сложно. Слова застряли у него в горле. Ржавый вертел их в уме, а озвучить не мог, и не мог даже посмотреть Топору в глаза. — Уверен. — Он помог Топору обойти каталку, помолчал и на одном дыхании продолжил: — Я один уеду. — Чего? Топор замер посреди коридора как вкопанный. И хмуро уставился на Ржавого, наклонив голову. Под глазами у него темнели круги, а край пластыря на щеке встопорщился и отклеился, открывая припухшую и намазанную зелёнкой царапину. — И куда ты собрался? — Не знаю. — Ржавый закусил щёку изнутри, с трудом заставляя себя говорить. — В Саратов. Или в Нижний. Куда-нибудь. Подальше. Неважно. — Это как это «неважно»? — спросил у него Топор. Ржавый видел, как он сжал в кулаке железный стержень стойки, навалившись на неё сильнее. — И чё ты там делать будешь? Один? Регистрацию себе сделаешь в одной хате с двадцатью таджиками, а жить где будешь? А работать куда пойдешь? Ты чё мне тогда загонял про то, что я как собака ёбаная бегаю? А сам чё? Тебе, значит, можно всё кинуть тут и свалить нахуй? Это чё за двойные стандарты такие, а, Сеня? — Я не Сеня, — осёк его Ржавый, но Топор и слушать не стал. — Это ты сам себе не Сеня, — грубо сказал он. — А мне ты никакой не Ржавый, ясно? Вот так ты, значит, решил, да? А пришёл тогда чего? — Попрощаться, — глухо ответил Ржавый. Топор нервно фыркнул. И замолчал, сверля Ржавого тяжёлым взглядом. Мимо них проковылял мужик на костылях; навстречу ему заторопилась медсестра. На стульях у палат сидели больные и их посетители, и какая-то девчонка громко жаловалась, что в обед кормят ужасной котлетой и безвкусным пюре. Топор отвернулся. И ничего так и не сказав, толкнул капельницу и покатил её обратно. Ржавый смотрел ему в спину, сжимая кулаки — остановившись на полпути, тот опёрся рукой о стену и опустил голову. Не понимал он, что ли, совсем ничего? Решил, что Ржавый его просто кидает, чтоб спасти свою жопу? Ну и чёрт тогда с ним, раз он был о Ржавом такого хуёвого мнения. Пускай думает, что хочет. Так, может, и лучше — если для него Ржавый останется позорным сыклом. Быстрее забудет. Только вот выход на лестницу был в той стороне, куда ушёл Топор. Ржавый хотел подождать, когда он зайдёт в палату, но вместо этого Топор сделал ещё пару шагов, неловко присел на ближайший стул и осторожно прижал руку к животу. Очередная пробегающая мимо медсестра и не подумала остановиться. — Давай я помогу. Ржавый опустил ладонь ему на плечо. Его всего драло изнутри, выворачивало так, что ещё немного, и он бы или сбежал, или вцепился в Топора и не отпускал бы его — вообще никогда, пусть ему хоть руки отрубят. — Не надо мне помогать. Топор даже не посмотрел на него. Только дёрнул плечом, и Ржавый шагнул назад. Он так и стоял, глядя на его черноволосую макушку, а Топор пялился на свои ноги, обутые в резиновые шлёпки, и тяжело дышал. Надо было уйти, но у Ржавого в который раз не получилось. Он вытер взмокшие ладони о свои треники и сел рядом с Топором — плечо к плечу, почти прижавшись к его бедру коленкой. — Не хочу я тебя опять подставлять. — Ржавый сцепил пальцы в замок, сковыривая свежую корку на едва затянувшихся костяшках. — Они меня могут выследить. И если ты со мной будешь, — он вздохнул сквозь зубы, зацепил ногтем самую свежую ссадину, раздирая до крови, — если с тобой случится чё. Не прощу я себе этого, понимаешь? — Я тебе это твое решение тоже не прощу, — сухо ответил Топор, так и не поглядев на Ржавого. — Делай чё хочешь, Ржавый. Ржавый не сразу нашёлся, что ему сказать. Он никогда не лез за словом в карман, но теперь на язык не шло ничего. Вроде как он разучился совсем разговаривать, а Топор уже поднялся со стула и, не оборачиваясь, закатил капельницу в палату. Идти за ним Ржавый не стал. Ничего Топор не понял — хоть Ржавый ему и объяснял, — перевернул всё с ног на голову и выставил виноватым. По пути до остановки Ржавый вспомнил историю с мамкой Топора — та ведь наверняка ничего плохого не хотела. А он выдумал себе обиду и теперь, выходит, проделал то же самое с Ржавым? А если Топор был прав? Может, надо было предложить ему уехать вместе — один хрен, он ведь не смог бы с зашитым пузом прыгнуть в поезд и съебаться вместе с Ржавым из города. Только у него, вроде как, был бы тогда выбор? Шмыгнув носом, Ржавый раздражённо пнул ледышку, попавшуюся под ноги. Топор, значит, думал, ему легко такое решение далось? Ну, ему самому точно не впервой бежать куда-то, бросив всё к хуям. Тогда почему не понял? В автобусе Ржавому вдруг захотелось вернуться в больницу. Пояснить Топору ещё раз, чтобы он не выдумывал себе ничего, чтобы… И что — чтобы? Не додумался он сам? Так это и не забота Ржавого — по два раза перетирать одно и то же. Только внутри ему было очень неуютно. И он злился опять сам на себя, и на Топора тоже, и на всё это дерьмо, которое завертелось вокруг. В банке на него пялились с витрины ебучие коллекционные монеты, как будто издевались: ну, куда хочешь поехать? В Пензу? В Нижний? Во Владик? Тут мост, там храм — выбирай. А Ржавый не хотел ничего выбирать и на вокзале тупо взял билет на ближайший поезд, в котором оказалась свободная полка. Поезд шёл в Нижний Новгород. Дальше Самары Ржавый в жизни никуда не ездил. Он подумал, что там, наверное, ещё холоднее, чем здесь, и сунул в рюкзак шерстяные носки, застегнул молнию и уселся на диван. До утра делать было нечего. Симку только сменить, но это минута, не больше. Ржавый уже купил новую. Когда он снял заднюю панель, мобильник коротко завибрировал в его ладони. Ржавый развернул его мордой к себе — на экране висело сообщение от Топора: «набери с новой» При матери, сидящей тут же, перед телеком, и собирающемся на смену отце Ржавый говорить не хотел. И потому, накинув куртку, вышел в подъезд и плотно прикрыл за собой дверь. — Не уехал ещё? Здороваться с ним Топор не стал. — Не уехал. — Ясно, — выдохнул Топор в трубку, а потом вывалил на Ржавого такую телегу, что в неё и при желании ни слова вставить бы не получилось: — Слушай и не перебивай, понятно тебе? Завтра садишься в поезд на Москву. Катюха тебе билет занесёт сегодня часов в десять. Встречать тебя там некому, но ничё, разберёшься, ты ж дохуя самостоятельный. Адрес тебе скину щас. Мать в курсе, кто ты такой и чё с тобой делать. Регистрацию и работу оформит, с хатой поможет. Чё ты про всё это думаешь, мне похуй. И если ты не сядешь в этот ёбаный поезд, я тебя сам найду и зарою туда, где тебя никто уже не откопает, ясно? Он замолчал так же резко, как и начал говорить. В динамике мобильника повисла тишина; Ржавый тупо пялился в окно на тёмный двор, где у гаражей стояло присыпанное снегом корыто Топора, а потом, сам того не ожидая, задал вопрос, который почему-то пришёл ему в голову раньше, чем все остальные: — Ты позвонил своей матери? — Это всё, чё ты хотел спросить? Голос у Топора был очень злой. Ржавый понадеялся, что он не сломает там, в больничке, чего-нибудь — свою капельницу, койку или ногу соседа. И вопросов у него было дофига, но они все не имели никакого смысла, и Ржавый оставил их при себе. — Я не поеду к твоей матери, — сказал он, стиснув в пальцах мобильник. — Мне таких одолжений, блядь, не нужно. — Я тебе чё сказал? — прорычал Топор. — Мне похуй, чё ты думаешь. Я из-за тебя полдня ссал под себя, а теперь жру тушёную капусту с вазелином, блядь, чтоб сралось как по маслу. Чё, героем решил стать? Чтоб я тебе по гроб был благодарен за то, что ты меня кинул тут, сука? Нихуя у тебя не выйдет, Сеня. Я не для того под нож лез, чтоб ты потом свалил хуй знает куда. — А я тебя впрягаться за меня не просил, — осёк его Ржавый. — И крайнего из меня, блядь, не делай. Ты сам чистеньким хочешь выйти, чё думаешь, я не понял, что ли? А ты про мать свою подумал? Ты чё наплёл ей про меня? — Сука ты, — грубо рявкнула трубка. — Неблагодарная. — А ты хуйло ёбаное. — Ржавый хлопнул ладонью по подоконнику, еле удержавшись, чтоб не начать крыть Топора матом без разбору. — Только о себе и думаешь. Она там тебя ждёт, а ты ей решил вместо сына меня послать? Ты хоть подумал, козлина, чё я ей скажу, когда она про тебя спросит? — А чё ты мне моросишь тут не по делу? — возмутился Топор. — Это твои проблемы, чё ты ей скажешь. Я тебе контакт наладил, вот и отъебись от меня теперь. Ржавый заорал. Натурально заорал, так что его голос долетел до самого пятого этажа и эхом вернулся назад: — Чего? Да ты охуел там совсем, блядь? Ты чё мне за ебалу такую гнойную заливаешь? Какой, нахуй, контакт ты наладил? С мамкой, которая готова возиться хуй знает с кем, лишь бы ты только ей ещё раз позвонил? Ты сначала себе контакты наладь, сука, в башке своей, блядь! — Да пошёл ты нахуй! — Топор тоже драл глотку, и как только его ещё не закололи там успокоительным, Ржавый понятия не имел. — Пидарас! Рожа у тебя только красивая, а внутри говна, блядь, по самую макушку. — От пидараса слышу. — Ржавый глубоко вздохнул и закрыл глаза, пытаясь не обращать внимания на то, что его уже всего колотит от злости. — Чё ты истеришь там? Лежи, блядь, в койке и ссы молча в утку. Ты ко мне первый в штаны полез, а я тебе не обещал, что буду после такого в рот твой поганый смотреть и тупо делать всё, чё ты скажешь. Не поеду я в твою ёбаную Москву, понял? Ты сам туда не хочешь, а чё меня посылаешь? — А тебе не нравится, что ли? Ты вроде как не жаловался, что я тебе в штаны лезу. — Топор, походу, вспомнил, что торчит среди поломанных и порезанных мужиков, и перешёл на шёпот, так, что Ржавому пришлось прижать трубку к уху плотнее и прислушаться. — Тебе ж самому хочется. Чё, скажешь, нет? Тебя ж пальцем одним потрогай, ты уже готовый весь, делай с тобой, чё хочешь. — Ты с разговора-то не соскакивай. — Топор, сука, не врал, только Ржавого, чтоб он поплыл, можно было и вовсе не трогать — ему хватило одной мысли о том, как Топор щупает его, засунув руку под резинку треников. — Давай вывози за базар. — Ты вообще не догоняешь, да? — спросил у него Топор. — Думаешь, я бы стал мать хоть о чём-то просить тупо ради себя? Мне всё равно, чего она там подумает. Главное, что я буду знать, что с тобой нормально всё. В Москве они тебя искать точно не станут. Далеко очень. Народу полно. И там посерьёзней дела, чем у этих тут. Не сунутся они за тобой. Топор больше не орал и не бесился — может, ему реально вкатили успокоительного, а может, он сам переключился с фазы бешенства на адекват. Прислонившись бедром к спинке продавленного кресла, выписанного кем-то на лестничную клетку лет пять назад, Ржавый смахнул ладонью со лба растрепанную чёлку. Он отражался в стекле — бледный, с рыжими патлами, которые торчали, как солома, в стороны, и разбитой губой. Топор был хуёвым советчиком, но тут он вроде как говорил за дело, или Ржавому просто очень хотелось, чтобы нашлось место, где до него не дотянутся шестёрки Владимира Леонидовича. И если Топор был прав — тогда, может, не надо было рвать всё с корнями? — Я тебе крайний раз повторяю: говно ёбаное твой расклад, Ренат. — Отвернувшись, Ржавый заковырял ногтем разбухшую краску на оконной раме, до боли закусил губу и, хоть и боялся, что пожалеет, всё равно сказал: — Давай вместе поедем, а? Он ждал, что Топор опять разорётся. Вывалит на него дерьма, заявит, что он хуйло позорное, которое никак не может определиться, чего ему надо — но Топор молчал. Ржавый подумал даже, что это связь пропала, и обеспокоенно спросил в трубку: — Алё? — Да тут я, блядь, — раздражённо ответил Топор. — Чё, передумал, что ли? Теперь со мной хочешь ехать? Ржавый не стал врать. И объяснять Топору всё по новой. Сказал только: — Да. — И нервно задёргал заевшую ручку на окне. — А я не передумал тебя прощать. Иди ты нахуй, Сеня. — За тебя когда переживают, ты всегда нахуй шлёшь? — Заклинившая ручка подалась, скрипнула и провернулась под рукой Ржавого, осыпав подоконник хлопьями краски. — Мать свою тоже послал, когда она тебе хорошего хотела? — Базар фильтруй, — осадил его Топор, но Ржавый и слушать не хотел ничего больше. — А ты мне не заливай тут про обиды. Не хочешь ехать, потому что мамке в глаза смотреть ссышься? Ну так и говори прямо. А прощение свое можешь себе в жопу вместе с вазелином засунуть, понял меня? — Себе, блядь, очко будешь вазелином мазать, — голос у Топора стал глухим и резким. — Когда тебя братва нагнёт. — Да пошёл ты. Ржавый отрубил связь, не собираясь дожидаться ответа. И, стиснув мобильник до хруста пластиковых панелей, упёрся кулаками в подоконник. Он стоял так, опустив голову, наверное, с минуту — а потом услышал, как внизу, на первом, щёлкнул язычок замка. Но из квартир никто так и не вышел. Хотелось жрать. Вернувшись в хату, Ржавый нарубил себе на кухне бутербродов — с майонезом и варёной колбасой, которая покрылась в холодильнике несвежей испариной. Там же, в дверце, нашлась бутылка «Балтики». Толком не чувствуя ни вкуса, ни запаха, откусил полбутерброда разом и запил пивом. Отец, сидящий за столом, молча следил за ним тяжёлым взглядом. Ржавый не стал ему ничего говорить. Может, на этот раз бате не понравилось, как он жрёт бутерброды, или пьёт пиво, или то, что он в принципе ходит по хате, дышит и существует. — В Москву собрался? Ржавый проглотил прожёванный кусок. Отец смотрел на него, скривив рот, и от этого его лицо еще больше, чем обычно, изрезалось морщинами. До матери Ржавого у него были ещё две жены. И какие-то дети от них. Старшему уже перевалило за тридцать — вот и всё, что Ржавый знал. Отец с ними не общался. — Нет, — ответил Ржавый. — И это не твое дело. Выходит, тот щелчок, который он слышал в подъезде, был звуком закрывшегося замка в двери их хаты. Больше узнать о Москве отцу было неоткуда — выглянул, наверное, услышав разборки, и зачем-то подслушал. Да и хуй с ним. Ржавый всё равно уезжал. — А тебе бы там самое место было. — Отец хлебнул пива и вытер рыжую, с седыми проплешинами, бороду кулаком. — Там таких, как ты, полно. — Каких «таких»? Ржавый стиснул зубы. Тот же вопрос — только теперь спрашивал не Топор. Теперь Ржавый сам сказал это. И отец, скривившись ещё больше, сплюнул попавшуюся ему в селёдке кость на газету и с отвращением ответил: — Чтоб духу твоего тут не было больше, понял? Если я завтра вернусь со смены, а ты ещё здесь будешь — я тебя, блядь, вот этими руками придушу нахуй. В большой комнате, в сериале, который смотрела мать, громко запричитала и принялась реветь белугой какая-то баба. Отец сжал пальцы в кулаки — руки у него были большие, грубые, Ржавому по наследству такие не достались, — а морда вся побагровела, и вспотел лоб. Ржавый смотрел на него молча и думал почему-то о том, что будь у него такая широкая, страшная и перекошенная пачка, Топор бы на него точно не запал. И сейчас Ржавый катался бы с ним по асфальту и молотил кулаками куда ни попадя, и если б Топор и пообещал, что Ржавого в очко выебут братки, то просто получил бы по зубам. И Ржавому не было бы обидно. Так сильно — точно не было бы. — Я всё понял, — сказал Ржавый, дожевав бутерброд. — И не вздумай возвращаться сюда. — Отец оторвал селёдке голову и раскрошил мясо, отделяя ершистый хребет, не глядя больше на Ржавого. — Пидарас, блядь. Как тебя бог-то терпит ещё, дрянь такую. Из телека теперь скандалили. Кого-то обвиняли в измене, били, судя по звуку, посуду, а Ржавый так и сидел, сжимая в руке бутылку «Балтики», смотрел, как отец раздирает селёдку, и хотел только одного — чтоб наступило утро, и на вокзал приехал поезд, и увёз бы Ржавого подальше отсюда. Навсегда. — У него задача такая — терпеть. — Ржавый поднялся на ноги и оставил пиво на столе — не лезло оно в него больше. — И прощать. — Тебя не простит, — сказал ему отец. — Можешь даже не надеяться, тварь.