У Зевса было много смертных детей

Когда всё рухнуло в пизду с апокалиптичной необратимостью? Если кому-то интересно станет, Ваня скажет — хоть разбуди его посреди ночи, хоть выдерни из компьютерной баталии — сразу скажет. Как… Средь шумного бала, случайно, — разумеется, случайно — В тревоге мирской суеты, — и сколько-лет-пролетело назад он проебался или, вернее, — Тебя я увидел, но тайна — «Тебя» — его, в смысле. Мирона Яновича — самопровозглашенного крестного отца русского рэпа — Твои покрывала черты. Расшифровывая — нет, тогда Ваня не знал, кто это, из-за кого — «в зобу дыханье сперло». Но теперь — он знает чересчур хорошо и он расскажет — если кому-то интересно (если не интересно, впрочем, расскажет тоже, ибо нехуй — на чужих ошибках учатся). Итак, тем славным вечером, когда всё полетело в пизду, был сентябрь — и был уютный бар для мифических «своих», и культурный вечер в подходящей компании. — Блядь, он же страшный — пиздец, Мирон этот, — влажно и щекотно смеётся в ухо девушка. Его девушка — в его ухо. — А я-то думала… Ваня не думает — и не думал. У него влажно и подозрительно-щекотно в животе — Ваня списывает это на душно-спертый воздух бара, пятый стакан пива или — чем черт не шутит — на зарождающуюся в вечной темноте потрохов кишечную инфекцию. Да, просрался он тогда знатно — до сих пор не отмыться. А кто виноват? Голос ли, зацепивший уёбище на другом конце стойки (у Вани всё в порядке с самооценкой — было. А потом пришел этот — с ресницами своими, еблом инопланетным и голосом — и полетел Ваня, куда Ресторатор букмекеров не гонял), пальцы ли, ости лопаток сквозь рубашку невъебенно-острые или глаза… Похуй кто виноват — что делать? Не знает Ваня — и не знал. — Блядь, он же страшный, — говорит девушка «Настя-Аня-Ира-не помню-Наташа». «Залупоглазый», — говорит кто-то рядом и смеётся. «Дрищ, глист ёбаный, без мыла, без смазки в тусовку пролез», — говорит кто-то ещё и смеётся ещё громче. «Еврей, псих, да и пидор по ходу — в придачу!» «Пидор — не пидор, конечно, свечку не держал, но вон какие страсти у них с Шокком кипят…» Дальше разговор переходит на кого-то из… кого-то — Ване похуй настолько, что аж страшно. Ване страшно, потому что чувство «попал ты конкретно, родной» поселилось между полушариями вот как-то сразу и на железное постоянно. Ване страшно похуй на сентябрь, бар, вечер и компанию — зачем, когда… Лишь очи печально глядели, — печально-печально — тоскливо-уёбищно так и со скорбью всех сынов Израиля — А голос так дивно звучал, — дивно — и мат звенел, и слова рассыпались блядским тёмно-синим бисером — Как звон отдаленной свирели, Как моря играющий вал. Когда его спустя пару дней зовут «с одним забавным парнем» побеседовать за рэп — «может даже почитать — ты ж хотел попробовать», Ваня выдыхает с неотвратимой и обреченной уверенностью. «Один забавный парень» много курит, у него прозрачные глаза. Его зовут Мирон («по-настоящему, прикинь») и… Мне стан твой понравился тонкий — Ваня не хочет хотеть знать, есть ли у Мирона ещё татуировки — там, под слоями одежды. Глубоко ли проваливаются пальцы между чужими ребрами, боится ли Мирон Янович щекотки. Ваню бьёт под дых запах пива и остро-больное, необъяснимое счастье, и… И весь твой задумчивый вид, Ваня не долго не может разобрать текст, буквы разбегаются по краям листа. Потом на нервах съезжает с ритма, задыхается, не держит темп. Потом Мирон вдруг начинает ржать — некрасиво, с присвистом и ресницами, слипшимися от слез. Ваня обижается — на себя, теперь — только на себя и читает, полузакрыв глаза, — как для себя. Оксимирон тормозит на середине строчки, рассекает воздух радостно покрасневшими ушами, хлопает Ваню по плечу, говорит быстро и много про «деньги, славу, жизнь» и какие-то «стадионы», а… А смех твой, и грустный и звонкий, С тех пор в моем сердце звучит. Ваня пожимает чужую — контрастом холодную — ладонь и соглашается на всё. Деньги, стадионы, жизнь с осколком чужого смеха в сердце. Еврей, псих, страшный, пидор, дрищ и так далее… И так далее, и чем далее — тем громче Ваня скулит во сне, потому что в упор этого не видит. Хочет — а не видит, просит — непонятно у кого — помоги, вразуми, покажи… Покажи, что страшный он, псих, мужик — в конце концов. Ну, сказано было давно: «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам» — и помнил бы Ваня об этом, ежели Книгу Книг потверже б знал. Ваня видит, «ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят». Ваня лицезреет приступы «вселенской тоски» с отказами от «поесть-выпить-покурить» и всей прочей дико звучащей хернёй (дико — когда только читаешь про такое, сидя в сортире, или рассказывает кто-то в очереди, захлебываясь слюнями, про «шизоида в острой фазе»). Ваня наблюдает, как Мирон трахаться уводит очередную деву после выступления. Ваня — близко, неоправданно, незаслуженно, пожалуйста, не нужно — и поэтому видит самого пугающее «многое». И это — неожиданно, блядь — не делает всё проще. Не то, чего он хочет. И, окей, это не то, что нужно — эй, там, наверху, внизу, где-нибудь: покажите ещё что-нибудь. В часы одинокие ночи — когда Ваня повторяет про себя — Люблю я, усталый, прилечь, — сначала он не понимает, почему считается: вот пиздец-тяжело-как — жить для другого. Это ведь так легко. Это же то, чего ты хочешь больше всего на свете — ездить, читать, переставлять ноги — для него. А потом — чем чаще и дольше — Я вижу печальные очи, Я слышу веселую речь; — хоть и очи не всегда печальные, и речь заходит временами о вещах из категории «пиздец-тяжело-как»… Тем меньше «легко» в такой — для другого, одного-единственного на свете «другого» — Ваниной жизни. А потом — ничего не меняется. И потом. И снова ничего. Только «легко» — уходит совсем, а на смену является — что бы вы подумали — благословенное «пиздец-тяжело-как». Мирон улыбается, хлопает по плечу, принимает помощь, звонит, когда хуево: и если загибается внутри черепной коробки сам, и если болеет — с температурой, распухшим носом и севшим голосом — Ваня. Мирона нельзя уличить в особенно-мудачестве. Жестоком, слепо-глухо-немом нраве. А ещё — нельзя упрекать человека за то, что не хочет. Не видит, не слышит, не — а пошло оно к черту! — не любит. И Ваня понимает — спустя длинные месяцы, сломанные сигареты, быстро пролетевшие годы, обожженные кончики пальцев — почему так тяжело жить для другого. Даже если — особенно если — это то, чего ты хочешь больше всего на блядском свете. Потому что ничего не происходит. Хотя, если подумать, то вместе с Мироном Яновичем в его жизнь дохуя нового (и познавательного) вломилось… Первый раз, когда Мирон не берет трубку спустя пятнадцать минут. Час. Ночь. Выходные?! («Он, что — охренел совсем?»)… В первый раз Ваня несется к ребятам на всех парах любовного беспокойства. Илья же спокоен как накуренный удав и не собирается — кажется вот совсем не собирается — организовывать штаб по спасению лидера. Ваня въезжает не сразу: про то, что Окси исчез с радаров, знают все. Дозвониться ему — не может — и не начинает, блядь, даже пытаться — никто. И не ебет никого, и нормальная «рабочая» обстановка, и «чего ты взмыленный такой вообще?». Ваня только выдыхает возмущенно: — Блин, да как так-то? — и, наверное, Илья потихоньку допирает. Отзывает в сторону, смотрит устало-раздраженно, пальцем больно в ключицу тычет. — Ты, Вань, три большие буковки погугли — «М», «Д» и «П». Можешь «бар» ещё забить — только не семнашечку, а тоже — капсом всё. «И не задавай идиотских вопросов» — читает Ваня по губам. Ваня хватается за телефон как за спасательный круг, но вопросы — через десяток лихорадочно пролистанных ссылок — всё же появляются. — Когда Мирон вернется? — спрашивать у Ильи не хочется, говорить — не хочется, знать про такое — да кому, блядь, хочется?! — Когда дерьмо своё расхлебает чуть-чуть, тогда и… Ваня открывает и закрывает рот. Мы же… друзья. Семья, империя, и больше, и больше, и… Когда Ваня пытается всё это объяснить, перемежая отрывистые восклицания запальчивыми жестами, у Ильи на лице появляется странное выражение брезгливой какой-то жалости. — Он, как ни удивительно, взрослый человек, Евстигнеев, — обрывает Ваню наконец. — И сам решает, что с мозгами своими творить и как… распоряжаться. Он изначально четко объявил: в такие вот жизненные моменты — его не доставать, на рожон не лезть, шум не поднимать. А знаешь, если в этой… гипомании подловить… Ваня перестает слушать, как можно выжать из Оксимирона «охуенный подгон» или подговорить его на зарубежный тур. Ваня разворачивается и выходит на улицу, а в горле у него стучит «если он сам так к себе относится — мы-то чем можем помочь?». Ваня приезжает по знакомому адресу, рассматривает металлическую дверь, держит указательный палец на кнопке звонка до мурашек в локте, и стучит — сначала костяшками, потом — без лишней скромности, основательно, кулаком. Ничего не происходит, за дверью — ни звука, а Ваня приезжает на следующий день, а потом — на следующий, и ещё, и ничего не происходит — снова. Потом он встречает на площадке перед знакомо-металлической дверью Илью — он смотрит с той же странной брезгливой жалостью и бросается бренчащей связкой: — Убедись уже, что не нужен ему никто, Вань, — говорит Илья и спускается по свежевымытым ступенькам. — И делами своими займись, отдохни, пофотографируй, татуировку новую набей, расслабься пока… Возможно Илья говорит что-то ещё — про «Мирон сам виноват», «не предупредил, пусть теперь и…», но Ваня уже поворачивает ключ в замке и… — Дима, нахуй иди с рукой ебись — я с тобой не буду! Не могу сейчас, — вот что встречает его на самом пороге. В коридоре темно, приветствие доносится издалека. Ваня кусает щеку и отвечает (как может уверенно и громко): — Это я. — Охуенно-информативно, блядь. — Ваня Евстигнеев, бэк-мс. Твой… После долгой паузы, во время которой Ваня подпирает внезапно ослабевшим телом стенку и малодушно думает краешком мозга: «Нахуя вот приперся, а? Лучше б правда татуировку новую набил. На ребрах. Всё не так хуево было бы, чем слушать. Услышать. Как моя любовь ебется где-то в Черн…. Ебаном Берлине с ебаным Димой Хинтером, су-у-ка», Мирон тянет задумчиво: — И с тобой сейчас тоже, Ваня Евстигнеев. Бэк-мс. Мой… А потом подходит — быстро и слишком близко, раскачивается на носках несколько секунд —неуверенно и трогает — в темноте и тишине — за предплечья, гладит живот и шею, тянется к волосам. Ваня забывает, как дышать смесью газов, которую кто-то излишне романтичный назвал воздухом. Мирон словно проверяет, настоящий ли… После многократно-последовательного ощупывания с тщательностью садиста-остеопата — Мирон одобрительно кивает: — Точно ты. Обыденно-хуяк-реальный и даже не Дима, подумать только, — Мирон улыбается широко и неправильно — и уходит. Ваня идет за ним безропотной Эвридикой, но его Орфей заматывается в одеяло и неграциозно приземляется на разложенный диван — не оглядываясь. Мирон говорит в одеяло ещё что-то вроде «а Дима — ебанат» и замолкает. Ваня пока не знает, что можно добавить к столь ёмкому заключению, поэтому — постояв для приличия пару минут в почетном карауле — сбегает… отправляется на разведку. В квартире у Мирона плотные шторы, голые — гулкие — полы и книги в неровных стопках. Ваня находит шкаф с рубашками, стратегически важное — санузел, а главное — на кухне. Упаковки незаметно-серых таблеток с невиданными прежде мудреными именами. Скромные, невыразительные блистеры, маленькие кругляшки. Был в этом какой-то подвох — внушительные, большие и разноцветные таблетки обычно оказываются разрекламированными витаминами или бессмысленно-безобидной гомеопатией, а эти белые невыразительные штучки прямо-таки кричат о пиздеце. А инструкция объёмом с Библию подтверждает первоначальное впечатление. Пиздец. Возможно, основательно погуглить «биполярное аффективное расстройство, код F31 по МКБ десятого пересмотра» всё-таки стоило заранее. Мирон появляется на пороге бесшумно, когда за окном темнеет бесповоротно-окончательно, а Ваня выписывает в блокнот основные… мм-положения, периодически сверяясь с инструкцией от препарата номер раз и номер два, сайтом «Научного Центра Психического Здоровья» и сообщениями от «тети Светы» — тетушка благополучно получила высшее медицинское образование лет десять назад и оставалась флагманом здравоохранения среди всех Ваниных родственников. Мирон наблюдает за этой вакханалией секунды три, потом смахивает упаковки с чудесами фарминдустрии Ване на колени и объясняет: — Надоело. Херня — само пройдет. Потом, просто подождать нужно, а от этого дерьма голова чугунная, а Дима, ну, не прям Дима, но Дима всё равно заявляется, сука, и как дома, и хрен выгонишь… За последующую неделю Ваня узнает о Диме, мать его, Хинтере ровно семьдесят два новых факта. Это ровно на семьдесят два факта больше, чем нужно. Зато он быстро учится просыпаться от тихо-задушенного «блядь» и следующего за ним урчания смывного бачка — от антипсихотиков («которые кровь из носу нужны, если продуктивная симптоматика… Галлюцинации, Ванюш, Дима тот» — «Спасибо, теть Свет») Мирона полоскает зверски. Ваня готов сам уже поверить, что блядские таблетки делают только хуже, но по-прежнему вселяет в подопечного «бодрость духа» и «уверенность в благоприятном исходе лечения» («И это серьёзно работает, теть Свет?!»). Зато Мирону можно читать вслух — когда он вдупляет в потолок просто часами и не моргает даже. Мирона можно кормить только около полуночи, можно гладить по брито-беззащитной голове, можно ждать, пока он вернется, можно, можно, мо… Когда всё немного заканчивается, а Мирон впервые за неделю смотрит на него с полной осмысленной ясностью, Ваня спит и поэтому — ничего этого не видит. Ваня спит на кухне, пошло, днём — положив голову на руки. Неудобно подогнув коленки. Ваня просыпается от резкого запаха растворимого кофе. — Я не буду извиняться за все, что напиздел. Или сделал, или не… сделал, — говорит Мирон агрессивно и суёт в него полной кружкой. — Ты сам вляпался, ребята предупреждали наверняка, что нехуй лезть. Илья — точно. Ваня зевает сладко и с подвыванием, обнимает себя за плечи — и не может не улыбаться. Мирон хмурит брови, начинает ругаться, что «никакой частной жизни, Илья охуел раздавать мои ключи направо и налево…» Но в этом стремлении в атаку, попытке ударить — первым, пока не въебали — тебе, Ваня видит только чужие вину и муку. И сияющими неоновыми буквами «из-ви-ни» на всю кухню. Поэтому он пьёт врученный кофе, молчит и улыбается. Потом циклы-периоды-эпизоды-фазы приходят — и проходят. Не легче — но чуть более знакомо. Ваня быстро понимает, что Мирон никогда не позовет прямо, максимум — напишет странное сообщение (совсем уж невмоготу когда), поэтому следит за чужим психическим статусом. Это несложно, действительно несложно, если знаешь — на что смотреть. И ключи Илье никто не возвращает, и таблетки терпеливо ждут Ваню на краешке кухонного стола. И потом — помните же — всё-таки ничего не меняется. Ничего не происходит. И жить так — тяжело, и не в последнюю очередь потому что Мирон его трогает — тоже. Не только в приступный период — но и в интермиссии (с критикой, со всей ясностью сознания и сохранностью ориентировки). Мирону хорошо — он кладет голову на Ванины колени, наклоняется над сидящим Ваней и устраивает подбородок на плече, берет в кольцо, окружает, и трогает, трогает, сука! Нельзя же так… Ваня не принимает целибат, но всё не так и все девушки мира точно не… Не Мирон Янович, страшно красивый, тридцатилетний, лысый и с мозгами набекрень. Ваня и забыл — как по-другому тоже хорошо было (и было ли вообще?). Девушки, бабы, клитор, сиськи, цветочный запах, длинные волосы по всей постели, не придавить бы, не запутаться, целовать в щечку, обещать написать… Хуй теперь. И фигурально, и буквально — хуй ему нужен. Блядь, как подумаешь — страшно, а вот поди ж ты! Не простой, а золотой — ну, не совсем золотой — мироновский, в смысле. Ваня видел — по пьяни и отлить помогал, и как-то Окси в фонтан свалился — в Самаре, нашёл же, блядь, работающий фонтан… И грустно я так засыпаю, И в грезах неведомых сплю… Прошло три года (и еще какие-то годы-года) — и ничего не изменилось. Оксимирон звездой сияет на небосклоне калечного русского недорэпа, Ваня носит маску — на концертах она понятная и родная, маска монстра, а в жизни — пошлая и скучная вечного постояльца френдзоны. Люблю ли тебя — я не знаю, Но кажется мне, что люблю! Кажется — крестись, блядь. А в Оксимирона не влюбляйся — ну нахуй тебе такой геморрой?