Иерихон

Утром, сквозь сон, Вадим слышал звуки — хлопок двери в ванную, скрип лестницы, шум на кухне. После травы и коктейлей Романа наверняка сушило, значит, он хлебал там воду из-под крана, благо, что фильтры в Лучинском стояли питьевые. Не хотелось проверять время, проверять мобильник, подниматься с разогретой их телами постели. В комнате было темно, за окном — ни намека на рассвет, не больше семи тридцати утра. Стрелецкий задремал и проснулся снова, когда Логинов вернулся в постель — голый, пахнущий тем же гелем для душа, что и он сам, непривычно свежо, легко и пряно. — Здесь нет таблеток от головы? — Роман смотрел в потолок, прижав ладони к вискам. Его влажные волосы рассыпались по подушке, прилипли к скулам, намочили темно-синюю наволочку. — Я нашел только отраву для мышей. Аптека работает с девяти. Стрелецкий повернулся к нему. Приподнялся на локте, внимательно разглядывая лицо любовника. Вчерашняя ухоженность исчезла, стерлась за ночь, растаяла, как дым. Трещины на сухих губах, тонкая, синеватая кожа под глазами, щетина, проступающая тенью над ртом и на подбородке. Тонкие заломы морщин — почти незаметные сейчас, но через пару-тройку лет они прорежутся сильнее. Дать бы ему номер косметолога Киры, да зачем? — Таблетки есть в кармане моего пальто, — Вадим опустил ладонь на живот Романа, провел, надавливая, ниже, сжал в горсти мягкий член, подхватил под мошонкой пальцами, чувствуя, как охотно отзывается на прикосновение теплая плоть. — Ты безответственный, Рома. Не спишь, хлещешь коктейли, мешаешь с кофе, торчишь на траве. И не думаешь о том, что с утра будет хуево. Сквозь запах мятной пасты тонко пробивался вчерашний перегар. Логинов согнул ногу, ответил на поцелуй, потянул Стрелецкого на себя. — Последствия, — он выдохнул это в губы Вадима, улыбаясь. — Если бы все о них думали, как бы скучно мы жили. Чем ты занимаешься на работе? Стратегией? Планированием? Аналитикой? Переговорами? — Всем, — Стрелецкий перехватил рукой оба члена, соединяя плотно, думая о том, стоит ли потянуться к столу за смазкой, или пойдет и так — сухо, горячо, без липкого геля в ладони, только кожа, только пара капель, выступивших на блестящей гладкой головке, которые он растер, вдавливаясь пальцем в нежную щель. — И меня не возбуждают разговоры о работе. — Черт, — Роман прикрыл глаза, подаваясь бедрами вверх. — Ну, тогда что ты делаешь, когда у тебя летит к херам абсолютно все? — Это вопрос про проблему вагонетки, или? Вадим дрочил им медленно. Философские рассуждения вписывались между поцелуями, между вздохами Романа, вплетались в движения вместо уебищно-банальных «да, еще» и «вот так», которые Стрелецкий привык слышать, но не слушать. — Моральный выбор тебе лучше не доверять, — сказал Роман. — Раздавишь одного из интереса, а еще пятерых — за компанию. — А тебе? — усмехнулся Вадим. — Что, лег бы на рельсы сам, Рома? — Там нет такого варианта решения. Конечно нет. Вагонетка едет к развилке, стрелка переведена туда, где лежат пятеро. Можно переключить ее и раздавить одного на соседних путях. Стрелецкий вспомнил, как этот вопрос задавали ему — давно, на стресс-тесте в службе безопасности корпорации. Хмурый СБ-шник, девица-психолог. Две фигуры, которые Вадим положил бы в компанию к умозрительным жертвам на рельсах, но пришлось пуститься в размышления, потому что это был завершающий этап утомительной череды собеседований, и было бы досадно провалить его, послав обоих нахрен. — У этой белиберды миллион дополнительных вводных, — Вадим все-таки отпустил Логинова, забрал со стола смазку, вытащил из упаковки скользкое кольцо презерватива, усевшись на колени между его ног. — Гипотетическая задача для пиздаболов. А что, если на рельсах пять котят? А если там ребенок? А если это твоя жена, муж, сват, брат, двадцать монашек, неизлечимо больные, излечимо больные? Он раскатал резинку по члену Логинова. Это выглядело иррационально, странно, нелогично, неуместно, не про него. Но он хотел этого так, что сводило челюсть. Почувствовать любовника в себе. Внутри. — Повернешься? Роман взял смазку. Стрелецкий посмотрел на него — в полутьме спальни Логинов провел пальцами по своим волосам, зачесывая влажные пряди назад, открывая лоб и виски, и вылил прозрачный гель на член. Много. Столько, что все это будет хлюпать, чавкать, лезть обратно, скользить между ягодиц. Вадим забрал у него флакон. Сбросил его на пол, потянул Романа к себе, сжав в кулаке запястье, чувствуя, как бьется пульс, и с улыбкой напомнил Логинову его вчерашние слова: — Не вздумай возиться со мной, как с девственником. Когда в последний раз он был снизу? Примерно тогда же, когда отвечал на вопросы службы безопасности. В номере отеля, в желтом свете двух ночников под тканевыми белыми плафонами, с молчаливым мужчиной старше, выше его в должности, с обручальным кольцом на пальце и твердыми ладонями, давящими промеж лопаток и на бедро. Роман лег на него сверху, придавил весом, сунул руку под плечо, прижал ладонь к горлу, не обхватывая, в каком-то смутном неозвученном обещании. Стрелецкий проглотил вязкую слюну. Уперся лбом в сгиб своего локтя. Эта часть ему никогда не нравилась — скользкие пальцы, первые минуты, когда тело еще не подстроилось, когда, чтобы расслабиться и принять, нужно дышать, ждать, терпеть. Он любил смотреть, как с этим справляются его любовники. И не любил справляться с этим сам. Он сдвинул руку Логинова выше, накрыв своей, так, чтобы пальцы упирались под скулы. Сжал, направляя. Роман выматерился над его головой. Сдвинул его бедро коленом в сторону, вверх, вдавился, не жалея, не раскачиваясь, без пауз, дающих время на то, чтобы привыкнуть к члену, распялившему задницу. Не боль, не наслаждение, не унижение, не кайф, ничто из того, чему Стрелецкий мог бы дать определение. Назвать одним словом. Да хоть десятью. Роман пялил его и держал руку на горле, пока Стрелецкий упрямо давил пальцами на его пальцы, чувствуя, как тяжелеет в голове, как растягиваются мышцы, как трется о простынь зажатый между животом и постелью член. В глазах потемнело. Ебаное безумие. Вот чем они занимались. — Повернись, — Логинов уперся ладонью в подушку рядом с его головой, заговорил на ухо — сбивчиво, горячо, быстро, вгоняя себя внутрь раз за разом. — Повернись, блядь, я не увижу, если ты начнешь вырубаться. Стрелецкий спросил бы у него: «Боишься, Рома?», но вместо этого только застонал, со злостью подаваясь назад, на член, хлюпающий по смазке так пошло и тошнотворно, что хотелось повторить еще раз. Ложиться под Романа с раздвинутыми ногами он и не думал, но Логинов выдернул из-под него руку, стиснул плечо и потянул, разворачивая с силой, о которой Стрелецкий успел забыть. — Что, голова уже не болит? Он дернул Романа за волосы на затылке, впечатываясь губами и зубами в его рот. Вернул его руку себе на горло, обхватил ладонью член. Целоваться, лежа на боку, извернувшись назад, к любовнику, было неудобно — до тянущей боли шее, плечах, спине. Логинов держал ногу Стрелецкого под коленом, долбил, вылизывал его рот языком, а потом смотрел с лихорадочным видом в глаза, давя пальцами под скулы. Дрочить себе Вадим ему не дал. Он столкнул Романа в сторону, когда тот кончил — спиной на сбитые подушки, подтянув их так, чтобы голова любовника была повыше. Разъебанный оргазмом Роман послушно открыл рот, облизал его член, закрыл глаза, позволяя уделать свое лицо спермой. Губы, скулы, лоб, вымытые волосы, подбородок, шею. Стрелецкий уперся рукой в стену за кроватью, опустил голову, глядя на лежащего между его ног Романа. И, оттолкнувшись от шершавых досок, лег рядом. Логинов молчал. Потом вытер углом одеяла щеки и лоб, смазал тыльной стороной ладони сперму с губ и подбородка, подтянулся выше, опираясь спиной о высокое изголовье. — Я бы перевел стрелку и раздавил одного, — сказал Стрелецкий. Не Роману. В пространство между ними и потолком, в светлеющие сумерки, в вернувшуюся в спальню тишину Лучинского. — О, — Логинов повернул к нему голову и улыбнулся — мягко, разморено, устало. — Ты думал об этом, пока я тебя трахал? — Я подумал об этом давно, — Стрелецкий протянул руку, накрыл ладонью бедро Романа, провел вверх, потом вниз, лаская. — Неважно, кто этот человек. Потому что ехать туда, куда направлена стрелка — направлена кем-то, а не тобой, — это значит нихуя не делать и называть это решением. — Какого хуя они там вообще разлеглись? Логинов прикрыл глаза. Поморщился, моргнул, потер пальцами сомкнутые веки. Значит, все еще болит? Стрелецкий не был уверен, почему он задумался об этом. — Какого хуя у этой вагонетки нет тормозов? — спросил он. — Ты мне тоже нравишься, Стрелецкий, — Роман поднялся с кровати и захватил завязанный узлом использованный презерватив, затерявшийся в складках одеяла. — Гипотетически. Заскрипели рассохшиеся ступени лестницы. Постельное белье, перемазанное спермой, потом и смазкой, Вадим сдирал с кровати долго и основательно. Когда он спустился вниз, Логинов, натянувший на себя вчерашнюю рубашку и джинсы, уже лежал на диване в гостиной и набирал в мобильнике сообщения. Ильдару, кому-то еще? — Ты поедешь на Патриаршие, или? Он посмотрел на Стрелецкого мельком. — На Кутузовскую. — Отлично, — Роман застрочил быстрее, потом вырубил экран и бросил мобильник на подоконник за своей головой. — Подкинешь до Сити? — Зачем? Логинов нахмурился на какую-то долю секунды. Удивление, непонимание, настороженность? Скорее последнее. Для того, чтобы разобраться получше, стоило бы присмотреться внимательнее. — К другу. У тебя есть идеи получше? Поедем завтракать, потом сходим в кино, пообедаем, займемся сексом, приготовим ужин? — Зачитываешь мне свой распорядок дня с Сашей? — спросил у него Стрелецкий. — Ты уверен, что осилишь предпоследний пункт? — Я не уверен, что смогу встать с этого дивана, — сказал Роман. — Но завтрак где-нибудь по дороге меня устраивает. — Неужели. Он не стал слушать ответ. Накинул на себя в коридоре чапан и вышел в морозный, яркий, сверкающий снегом двор. За ночь машину завалило плотным слоем. Надо было звать Акмала утром, как предлагала Кира. Или сделать уже, наконец, в этом сельском атавизме хотя бы навес над парковкой.