Иерихон

В Лучинском еще лежал снег. Стрелецкий снял дом с охраны, щелкнул кнопкой на пульте управления воротами. Тяжелый железный створ медленно двинулся влево. На кирпичном столбе моргал желтым светом маячок; прожектор на парковке загорелся от движения. И ворота, и уличное освещение могли работать от резервного блока питания. Заезжая внутрь участка, Стрелецкий подумал о том, что стоило бы подключить весь дом к генератору на случай, если электричество снова вырубится без причины, но развивать эту мысль не стал — Лучинским занималась Кира, и Вадим лез в эту сельскую историю только в случаях, когда жена просила его участия. В прошлом году он с наслаждением выместил накопившееся по разным причинам напряжение на бригадире, запоровшем сроки ремонта кровли. Если на работе Стрелецкий предпочитал мешать с дерьмом неугодных коллег, не повышая тона и не переходя на мат, то здесь позволил себе обложить начальника строителей на языке, максимально близком его уровню. Ремонт после такого внушения закончился за три дня и без дополнительной оплаты — вместо полутора недель и вяканья о незапланированных расходах. Кира, которая молча слушала русский нелитературный, на обратном пути в Москву сказала ему, что Ярославль в анамнезе иногда бывает полезным. В ответ Вадим пошутил, что деревню из девушки вывезти невозможно. Кира улыбнулась, и Стрелецкий знал, о чем она думает — об ужине в модном бистро, названия которого он не запомнил, шесть лет назад, на который она пришла с кольцом на безымянном пальце правой руки. Бриллиант сверкнул, когда Кира взяла бокал шампанского. Объяснений Стрелецкий не ждал — она не была ему ничем обязана. Он и сам не давал определения их отношениям — дружба? Досуг? Партнерство? Необъяснимый для него самого секс, которым периодически заканчивались их встречи? Кира поймала его взгляд, выпила шампанское до половины, поставила бокал на середину стола. — Дай угадаю, — Вадим пригляделся к кольцу. «Картье» или «Ван Клифф»? Тянуло на карат, не меньше. Не то чтобы он разбирался в этом, но с Кирой его кругозор значительно вышел за пределы корпоративной культуры. — Костик? Кира кивнула. Костик был золотым мальчиком, рожденным с серебряной ложкой во рту и папиными бабками в заднице. Кира развлеклась с ним пару месяцев. У Вадима сводило челюсть от пребывания с Костиком в одном помещении, благо, что случалось это достаточно редко. — Поздравляю, — сказал он, подхватив узкую, аккуратную и загорелую после месяца отдыха в Италии ладонь подруги. — Представляю, сколько баб ты этим обломала. — Меньше, чем ты, — улыбнулась Кира, и Стрелецкий, фыркнув в ответ, наклонился и дурашливо поцеловал кончики ее пальцев. — И это без шуток, Вадим. — Я — убежденный холостяк. — Который не спит с женщинами. — Ну, время от времени я могу. Кира смотрела на него, склонив голову. Стрелецкий отпустил ее руку, допил шампанское, прикончил замороченный салат из морепродуктов, креветочных чипсов и зеленого соуса, состав и происхождение которого официант рассказывал так долго и обстоятельно, что за это время его можно было бы и выебать. — Это издевательство над собой, — коротко резюмировала Кира. Несколько минут они молчали. Кира изучала меню. Вадим думал о том, что рано или поздно какая-то ширма ему действительно понадобится, потому что там, на пороге чего он стоял, ебать официантов было несколько предосудительно. Мягко говоря. И от размышлений об этом становилось противно. Оплачивать, что ли, эскортниц? Или целенаправленно идти на обман, чтобы потом выслушивать рыдания и обвинения? Искать подходящую партию для фиктивного брака? — Позовешь на девичник? — спросил Вадим, когда пауза, на его взгляд, слишком затянулась. — Или, лучше, нет. Схожу на мальчишник к твоему жениху, там наверняка будет, чем поживиться. — Я не говорила, что выхожу замуж, — заметила Кира. — Мне не нравится концепция патриархального брака. — Но ты, вроде как, приняла его предложение? — Его предложение, оплаченное деньгами его отца, — Кира многозначительно посмотрела на кольцо. — Патриархальность в квадрате. — Какая разница, если оно уже на тебе? Фраза прозвучала резко. Подошедший к их столику официант, невольно услышавший обрывок разговора, посмотрел на Стрелецкого со снисходительным разочарованием. Чтоб тебя, прилизанная скотина. Пять минут назад хотел подставиться, а теперь глумишься над драмой? — Налей еще шампанского, — Вадим посмотрел на него в упор. — И оставь свой номер. — Для чаевых? — неуверенно уточнил официант. — Я не просил счет. Официант выглядел на пару лет моложе его самого. Худощавый, вежливый и симпатичный. Стрелецкий представил, как раскладывает его на кровати в съемной квартире. Получиться должно было неплохо, если тот перестанет тупить и будет открывать рот только для того, чтобы брать член, а не пороть чушь. — Так что там насчет денег и колец? — обстановку явление официанта разрядило, и Стрелецкий не стал менять тему, переведя взгляд на Киру, которая наблюдала за их диалогом с плохо скрываемым весельем. — Ты не хочешь замуж, но ты собралась замуж. Зачем это тебе вообще, дорогая? — Это противоречивая женская сущность, — уклончиво отозвалась она. — Брось, ты наверняка взвесила все плюсы и минусы. — Взвесила, — Кира пожала плечами под полупрозрачной рубашкой. — Трое детей к тридцати годам, девятнадцатилетняя любовница, развод и раздел имущества по брачному договору. Или я просто повешусь от скуки, изображая трофейную жену. — Или сбежишь от него через полгода, — усмехнулся Вадим. — А где же плюсы? — Их нет? — Ну, тогда выходи лучше за меня, — Вадим облизал вилку, на которой еще оставался соус, и отодвинул тарелку в сторону. — Мой отец чинит колесные пары на заводе. Количество детей и брачный договор обсудим. На девятнадцатилетнем любовнике я все равно не смогу жениться. И, честно говоря, от этой концепции меня вообще тошнит. Кира смотрела на него слишком заинтересованно. И над шуточным предложением смеяться не стала. — Я, кстати, думала об этом. — О том, что однополые браки — это извращение? — О том, что если нас обоих тошнит от социальных конструктов, мы просто обязаны над ними надругаться. — Звучит как чистый секс, — то, как мыслит Кира, порой заводило Стрелецкого похлеще, чем мысли о самом сексе. — А что же Костик? Кира стянула с пальца сверкающее кольцо и положила его рядом с бокалом. — Будешь вставать на одно колено? — спросила она. — А это разве не часть патриархальной концепции? — Вадим усмехнулся, поболтав «Дом Периньон» в бокале. Хлестать шампанское, которое никому в Ярославле и не снилось, ему нравилось более чем. — И у меня нет кольца. А, нет, подожди. Он стянул со свернутой в трубочку атласной салфетки круглый держатель, обсыпанный пошлыми стразами. Кира протянула руку. Шампанское тоже стукнуло ей в голову — иначе этот спектакль, который они разыграли на двоих, Вадим объяснить не мог. — Согласна? — в кольцо для салфеток можно было сунуть сразу три пальца, и Кира ровно так и сделала, посмотрев на Стрелецкого с шаловливой улыбкой на губах. — Венчаться будем? — Провалимся в церкви сразу в преисподнюю. — А могли бы надругаться над еще одним конструктом. — С Иисусом разбирайся сам, — Кира подняла бокал и звонко чокнулась со Стрелецким. — Я согласна. И мне, кстати, нравится твоя фамилия. — Патриархально. Стрелецкий улыбался, глядя на нее. Кира вертела на пальцах кольцо для салфеток. Четыре в него уже не пролезали. — Ну, можешь взять мою. Вадим Гусев. Будешь как сказочный персонаж. — Или как сказочный долбоеб? Официант поставил перед ним тарелку с десертом. — Ваш «Нуар Структюр». Мусс из горького ганаша с оттенком копченой соли и бальзамического редукта, темный девяностопроцентный хрустящий шоколад. Из-под внушительного размера блюда, в центре которого сиротливо ютилась хрупкая конструкция, торчал уголок записки. Стрелецкий вытянул ее, посмотрел на официанта и поменял бумажный квадратик местами с тонкой шоколадной пластиной, украшающей верхушку десерта. — Где остальные десять процентов? — спросил Вадим, откусив кусок от пластины. Шоколад оказался вкусным. Официант косился на свой номер, воткнутый в десерт на обозрение всему залу. — Нам так не положено. Можете, пожалуйста… администратор может увидеть. — Заберу это себе, — Кира выдернула записку из горького ганаша и убрала ее под лежащий на столе мобильник. — Можно мне такой же десерт? — Конечно. Спасибо. — Измываешься над представителем незащищенной социальной группы, — пожурила Стрелецкого Кира, когда официант ушел в глубину зала. — Ты уверен, что это вообще твой формат? — Почему нет? — Он расплачется, если ты надавишь сильнее. — Это будут слезы счастья, — Вадим вернул многострадальный листок с телефоном и мягким, наивным «Даня» на обороте. — Обещаю, что ему понравится. — Пойдем со мной на вечеринку в пятницу? — Кира надела помолвочное кольцо на левую руку и опустила подбородок на сплетенные пальцы. — Там будут кадры поинтереснее. Только не надевай костюм. — А ты — не носи вот это, — Стрелецкий еще раз посмотрел на сверкающий бриллиант от Костика, который сам того не зная, просрал невесту голубому выскочке из замкадья. — Какой у тебя размер? Поехали выбирать? Вторую бутылку шампанского они взяли с собой в такси. Через неделю Костик прислал Кире трагичный букет полутораметровых роз. Стрелецкий посмотрел на фотку этой икебаны, похожей на шалаш из шипов, кроваво-красных соцветий и траурной черной ленты, перехватывающей стебли посредине, перед совещанием юнита, который он возглавил полгода назад. От его хорошего настроения коллеги заметно напряглись, но в тот день у Вадима не было причин, чтобы менять милость на гнев. И где он оказался теперь? Руководил не юнитом, не дивизионом, не блоком — направлением. Бабла у него было точно больше, чем у Костика и, возможно, отца Костика тоже. План надругательства над социальными конструктами работал, как часы. Клеить официантов в ресторанах он давно перестал, потому что потенциальные любовники склеивались сами. Он знал, куда идти дальше — в карьере, в жизни, в чем угодно. У него было все, о чем он мечтал. Абсолютно все — кроме одной детали, которая встала поперек отлаженного механизма и застопорила его здесь, на занесенном снегом и окруженном соснами участке посреди ебаного ничего. — Приехали, — сказал Вадим. — Просыпайся. Он выключил фары. Не стал трясти Романа за плечо. Вместо этого он вышел на улицу, громко хлопнул дверью и закрыл ворота. В доме должна была найтись выпивка — стакан чего-то покрепче оказался бы весьма кстати. Электрический щиток и бесперебойник в коридоре мигали индикаторами ожидания. Выбило оба ряда пробок. Вадим отщелкнул рубильники по одному — первый этаж, второй, ванная, подвал, баня, нижний контур с розетками, кухня. Сколько, интересно, Роман мог проспать в тачке без отопления? Минут двадцать? В кухне под холодильником натекла лужица воды. «Все работает. Тут где-то есть тряпки? Холодильник разморозился» Вадим набрал Кире сообщение и скинул фотку. «В бойлерной. И под раковиной что-то должно быть. Акмал звонил, говорит, что может зайти завтра утром, если нужна помощь. Ты открывал холодильник?» Из распахнутой дверцы потянуло кислым запахом протухшей молочки. В лотке для овощей завяли и скуксились салатные листья. «Пусть заходит вечером. Холодильник надо вымыть. Я не один». Сообщение висело прочитанным чуть дольше, чем предыдущее. О том, что стоило бы заехать по дороге в супермаркет и купить продуктов — хотя бы на завтрак, — Стрелецкий даже не подумал. — Размышляешь о том, что еда не генерируется в холодильнике сама собой? Он слышал, как хлопнула входная дверь, и как Роман зашел в кухню. Но не оборачивался специально, не обращал внимания, пока Логинов не заговорил первым. — Если вспомнить твой холодильник, то ты и сам не теряешь надежды, что он начнет ее генерировать. Роман улыбнулся. Он стоял в проеме, прислонившись плечом к откосу. Сонный, уставший, с тенями под глазами и окончательно растрепавшейся укладкой. — Мне нужно в душ, — Стрелецкий подошел к нему, сгреб обесцвеченные волосы на затылке пятерней и поцеловал в губы — долго, со вкусом, придавив Романа к откосу. Логинов промычал ему в рот, недовольно дернув плечом, сдвинулся в сторону, не разрывая поцелуя. Спешить было некуда, незачем, да и не хотелось — Роман прижался лопатками к стене, обхватил ладонями его лицо и выдохнул с заманчивой улыбкой: — Мне не нужно. — Ты передумал? Вадим поцеловал его в скулу. Пахло долбаным ладаном, и от этого начинала кружиться голова. Он прикусил зубами кожу на шее Логинова, задрал его рубашку, сунул руки внутрь, провел пальцами по животу, по выступающим ребрам, по груди, задевая твердые соски ладонями. — Мне все равно, — Роман смотрел Стрелецкому в глаза и водил большим пальцем по его губам, размазывая слюну, задевая зубы. — Можешь отсосать мне. Трахну тебя утром. Или когда-нибудь потом. У твоего согласия есть срок годности? Или ты думаешь, что выебать тебя — моя самоцель? Обманчивая покладистость Романа, как Вадим и предполагал, исчезла вместе с укладкой и коктейлями из «Сварога». Что это было? Морок? Случайный сбой перегруженной недосыпом системы? Стрелецкий ожидал этого, но не мог не злиться из-за внезапной перемены в настроении Логинова. — Я думаю, что тебе действительно все равно, — Стрелецкий втянул палец в рот, облизал и, прикусив, вытолкнул его языком. — Думаю, что ты хочешь меня так, что тек бы, если бы мог, Рома. Как там дела у Саши? Вы подали заявку, купили билеты, выбрали кольца? — Боишься, что официально окажешься в роли моего любовника? Логинов расстегивал его брюки. Ремень, пуговица, молния, досадная, судя по наморщенному носу, деталь в виде внутреннего крючка на поясе. — То есть, клясться в верности ты ему не собираешься? — Вадим не стал помогать, наблюдая, как Роман расправляется с фурнитурой и тянет с его бедер брюки вниз. — Рома-Роман. А он же, блядь, думает, что ты, сука, мужчина всей его жизни? — Какие неожиданные музыкальные познания, — Логинов рассмеялся — коротко, весело и хрипло, и толкнул Стрелецкого назад, к столу. — Ты интереснее, чем пытаешься выглядеть, Вадим. Надо чаще ходить с тобой по ресторанам. Стрелецкий собирался посоветовать ему закрыть рот. Но Логинов нашел своему рту применение получше. Сжав рукой кромку столешницы, Вадим запустил вторую Роману в волосы, собрал в кулак длинные пряди у лба, оттянул голову любовника назад, чтобы посмотреть еще раз, как он ловит член губами, как головка проскальзывает в рот, как он шумно выдыхает через нос, забирая целиком. Хотелось кончить ему в глотку или спустить на лицо, жаль, что не получилось бы того и другого одновременно. Он хотел вдумчивого секса, но с Романом ничего не работало так, как должно было. Вадим уперся взглядом в кольцо на своей руке, скользнул ладонью по щеке Логинова вниз, под подбородок, прижал пальцы к горлу, чувствуя, как двигается кадык, когда Роман сглатывает, как работают мышцы под тонкой горячей кожей. Одного минета сегодня было недостаточно, но прерываться на перемещения по дому не хотелось еще сильнее. Все спальни в Лучинском были на втором этаже, а здесь, внизу — только веранда с длинным обеденным столом, гостиная, забитая под потолок книжными полками, в которой стоял неудобный диван и кресла, и кухня. Стол выглядел прочным. И достаточно тяжелым для того, чтобы не сдвигаться по полу. — Хватит, — Вадим остановил Логинова, сжал его предплечье, потянул вверх, встретился взглядом — Роман посмотрел на него так, будто член все еще растягивал его до самых гланд, и фокусироваться на чем-то другом было непросто. — Если ты не собираешься меня трахать, тогда ложись сам. — Сделай все с утра нормально, заранее и без пиздежа, — Логинов улыбнулся, выгреб из карманов презервативы, смазку, смятую пачку сигарет и зажигалку, свалил их на стол позади Стрелецкого и расстегнул свои джинсы. — Не еби мне мозги этой хуйней. «Мне нужно в душ, не в этот раз, я не могу, я не готов». Я не буду возиться с тобой, как со сраным девственником. Вадим молча сдвинул в сторону мешающийся стул. Сдержал на языке замаячившее «До какой же степени ты охуел, Рома». Разорвал упаковку презерватива, пока Роман стягивал с себя узкие джинсы, носки и белье. Отступил в сторону, освобождая Логинову место на столе, с тупым смирением думая о том, что из экспериментального десерта Роман превратился в основное блюдо, без которого он голодал, как самая паршивая собака. — Лучше бы ты опять говорил цитатами, Рома, — сказал он. — Надеюсь, ты успел все сделать заранее? И без пиздежа? Логинов дернул его за воротник джемпера к себе. Развернуть бы его мордой в стол, но Стрелецкий хотел видеть лицо. Ждать ответа от Романа он не собирался — закрыл рот поцелуем, прикусил губу, толкнул ладонью в грудь, и Логинов опустился на локти, поставил одну ногу на сиденье стула, а вторую задрал на столешницу, предлагая себя так нагло, что этому можно было бы позавидовать. Жадный, охочий до ебли, не беспокоящийся о том, что он выглядит в этой позе, на этом допотопном столе, на фоне окон с побеленными деревянными рамами и занавесками в цветочек, как плохой актер во второсортной порнухе. — Мы же за МКАДом, — Логинов смотрел на него в упор, наклонив голову, из-под упавших на лоб волос. — В ебенях. Ты говорил, тут живут левиафаны, которые пожирают москвичей. Я, кстати, родился в Москве. Будешь пялиться, или трахнешь меня уже, наконец? — Закрой рот, — Стрелецкий сдернул его за бедра к краю, надавил большим пальцем на сомкнутую дырку, оттягивая так, что показалась розовая нежная плоть, и забрал со стола флакон с гелем. — Или я выдеру тебя без этого. Логинов бы согласился. Вадим был в этом уверен — так же, как и в том, что ему бы понравилось. Но он все-таки приставил флакон к его заднице, вылил смазку внутрь, заляпав стол, растер пальцами по промежности. Вдавился членом, медленно, глядя Роману в глаза. Логинов не отводил взгляд — до тех пор, пока не принял полностью. Потом выдохнул, облизнув покрасневшие от поцелуев губы. Откинул голову, сощурился от яркого света люстры, висевшей ровно над столом, низко, вровень с головой Вадима. — Выруби ее нахуй. Закрой глаза, закрой рот, и дай мне тебя выебать — как раньше, как полгода назад, как всех любовников, которые были до тебя. Мне похрен, что свет херачит тебе в лицо, как в операционной. Лампа обожгла пальцы. Стрелецкий провернул патрон. Кухня провалилась в темноту — густую, плотную, непроглядную первые несколько секунд, пока он двигался внутри Романа, упираясь ладонью в шероховатую дубовую столешницу и сжимая пальцами задранную на его плечо жилистую ногу. В Лучинском не было ни звука — абсолютная тишина, продираемая скрипом дерева, их дыханием, матом, с которым Логинов кончал, распластавшись на столе. Блядь, Рома, да, блядь. Что тут еще скажешь, простонешь, прохрипишь, когда вдолбиться друг в друга сильнее, кажется, уже невозможно? Стрелецкий подставил под свое колено стул, вбился последним движением резко и глубоко, так, что Логинов дернулся под ним с болезненным вздохом, и остановился, переводя сорванное дыхание, чувствуя себя так, как будто его вывернули наизнанку и оставили подыхать. Роману вряд ли было лучше. Во всяком случае, Стрелецкому хотелось, чтобы ему было именно так — охеренно, невыносимо, неперевариваемо больно. И хорошо. Ровно настолько же. Он подвинул заскрежетавший по полу стул ногой, опустился на него, вытерев ладонью со лба проступивший пот. Глаза привыкли к темноте. Роман пошевелился, нащупал сигареты, перелег удобнее, упершись ступней в стол. Щелкнула зажигалка. Запахло травой. Логинов поставил левую ногу Стрелецкому на бедро. Вадим опустил ладонь на его колено. Прижался лбом — к своей руке. Спросил, вдыхая душную, сладковатую вонь дури: — Зачем тебе это, Рома? — Что? — Это дерьмо. — Ты о нас? Белесый дым плыл над столом к окнам. За окнами сыпался мелкий снег. Вадим усмехнулся. Подался назад, оперся спиной о стул, глядя на бледный профиль Логинова. — Нет. Роман повернул к нему голову. — Давай без морали, — дым закрыл его лицо. Тлеющий огонек косяка горел между его пальцев, в расслабленной кисти, лежащей на столе раскрытой ладонью к потолку. — Не сейчас. Не здесь. Лучше вообще никогда. — Это не мораль. Это вопрос. — Так проще. — Думал, тебе нравятся сложные вещи. — Вроде тебя? Роман улыбался. — Когда эта дрянь выветрится, станет так же сложно, как было, — Вадим провел ладонью по его бедру, поцеловал колено, зная, что потом будет злиться на себя за то, что повторяет уфимское помешательство. — Если ты о нас. Логинов уселся на столе, зажал в зубах косяк и провернул лампу в люстре, придерживая круглый металлический плафон рукой. Вспыхнул свет, очерчивая вокруг головы Романа сияющий ореол. Вадим смотрел на него снизу вверх. Логинов курил. — Нет никаких нас, — сказал он. — Есть ты. Я. Кира. Саша. И еще восемь миллиардов человек. — Мне насрать на восемь миллиардов и еще одного человека из этого списка. Тебе тоже. Иначе тебя бы здесь не было, Рома. Роман протянул руку к его лицу. Коснулся пальцами рассеченной брови, провел ими по щеке, к губам, остановился на подбородке. Сжал. Повернул голову Стрелецкого вправо, потом влево, разглядывая внимательно, без улыбки, с пустой темнотой в расширенных зрачках. — Знаешь, что про тебя говорят? — спросил он. — Мальчики, о которых ты вытираешь свой хуй и потом никогда не вспоминаешь? — Ты не хочешь слушать мораль, но решил читать ее мне? С косяка Логинова осыпался пепел. — Что ты — красивая злоебучая сука, — Роман отпустил его лицо, затянулся, прикрыв глаза, и выдохнул вместе с дымом. — Ебаное коллективное бессознательное. Я, блядь, и не придумал бы для тебя определения точнее. — Часто ты их слушаешь? — Вадим убрал его ногу с себя, поднялся со стула, встал между бедер Романа, опустив ладони на голую прохладную кожу. — Может, организуешь для них группу поддержки? Позови Кису, у него больше всего опыта в общении со мной. — Киса не жаловался, — Роман улыбнулся легко, будто услышал удачную шутку, и сощурил глаза. — Его не позову. — Ревнуешь. Стрелецкий гладил его бедра. Дышал долбанной травой, выветривающимся ладаном, запахами пота, перегара, секса, кофе, которыми разило от Романа. — Ему нет до тебя дела, — Логинов склонился, поцеловал его губы — коротко, дважды перед тем, как отвлечься на дурь. — Мир не вращается вокруг тебя, Вадим. — Большая ошибка этого мира. Стрелецкий отвел его руку в сторону. Под травкой Роман стал податливей и мягче. Вадим целовал его, пока в кухне таял дым, а косяк медленно тлел в пальцах Логинова. О том, что он хотел трахнуть Стрелецкого, Логинов, кажется, вовсе забыл. В спальне на втором этаже он подставился сам, развалившись на подушках так лениво, что стало ясно — он не собирается делать ничего, кроме того, чтобы раздвигать ноги. Вадим попытался, но так и не вспомнил, когда он последний раз целовался так много, так долго, так невыносимо, до ноющих губ, до навязчивого вкуса чужой слюны во рту. Он трахал Логинова как тому нравилось — лицом к лицу, с закинутыми на плечи ногами, задранным задом, входя внутрь чуть ли не под прямым углом. Выкуренная трава затупила Роману чувствительность, и он все никак не мог кончить, просил еще, матерился, злился, мял в ладони опадающий член, пытаясь заполучить ускользающий кайф. — В следующий раз я выкину нахрен всю твою траву, — пообещал ему Стрелецкий на ухо, хотя знал, что не будет этого делать, потому что похрен, похуй, неважно, безразлично, что Логинов делает с собой и зачем, так ведь? — Или оставлю тебя как есть. Сука. Не приходи ко мне больше с этой хуйней, слышишь? — Тебе нравится, — Логинов перевел его ругань на человеческий язык так ловко, что Вадиму пришлось укусить его побольнее, оставить очередную метку на бледном плече. — Тебе все нравится. Отсоси мне уже. Сделай хоть что-нибудь, блядь, чертова ты сука. Стрелецкий кончил, стиснутый его коленями, задницей, руками, всем телом. Отдышался, прижимаясь лбом к мокрой груди Романа, сполз вниз, взял в рот член, сунул пальцы в разъебанную приоткрытую дырку. Роман вцепился Стрелецкому в волосы, толкая голову так, как хотелось, и Вадим не стал сопротивляться. Позволил выебать себя в рот, пока ебал Логинова пальцами, пока Роман, наконец, не застонал, вымученно выплескиваясь ему в горло. Слов больше не нашлось — ни у него, ни у Романа. Стрелецкий оставил любовника в спальне, спустился вниз, в ванную, вымыл руки, обдал водой потное лицо, прополоскал рот. Включил воду в душе — потекла ржавая, захрипело в трубах. Напор ослаб, потом выровнялся, стал чище. «Передавай Роме привет». Сообщение от Киры он прочитал позже, когда сидел на крыльце дома, накинув поверх пальто стеганый чапан, который отец Киры привез из Узбекистана в советские годы. Чапан был теплым и тяжелым. На языке горчил бурбон, нашедшийся в кухне среди бутылок с алкоголем и коктейльными сиропами. Ближайшее приличное кафе открывалось в соседней Истре в десять утра. Супермаркет на трассе работал до одиннадцати вечера, а времени было — заполночь. Стрелецкий вернулся в дом. Поднялся по глухо скрипящей под ногами лестнице, остановился в коридоре между дверями спален. Логинов спал. Все уже пошло по пизде, и хуже быть не могло. Вадим приоткрыл форточку, впуская в разогретую батареями комнату свежий воздух, разделся, снял часы, положил их на широкий письменный стол рядом с раздолбанным мобильником Романа. Он ткнул пальцем в экран с трещиной, рассекающей правый верхний угол от кружка камеры к кнопке громкости. Уведомлений было три — и ни одного от Александра. Ильдар. Два месседжа со скрытым в превью текстом. И третье, непрочитанное — от него самого. Стрелецкий. Вадим отключил экран. Лег в постель к Роману, выдернув из-под него смятое одеяло. Логинов не проснулся, только заворочался, раскинул руки, развернулся и замер, упершись лбом в плечо Стрелецкого. Вадим закрыл глаза, слушая, как гудит вдалеке проезжающий станцию поезд, и как ровно и спокойно дышит Роман.