Советский Логан

      Вот уже неделю мы с братом живем в полевом госпитале. Помогаем по хозяйству и ждем решения командования, о том, что с нами делать. Дело в том, что поблизости нет крупных американских соединений к которым мы могли бы присоединиться, так же как и несколько десятков других уцелевших бойцов из нашего полка.       По слухам нас собираются передать Британским частям. Ведь мы с ними говорим на одном и том же языке и потому нам легче будет взаимодействовать. Правда, ко мне это отношения не имеет — я успел выучить всего несколько десятков слов на английском и почти все они являлись ругательствами. С французским было гораздо лучше — за прошедшую неделю я уже довольно сносно мог объясняться на нём с окружающими.       Кроме вышеперечисленного, за прошедшее время, местное командование убедилось в моей адекватности. В результате чего меня официально вернули в строй и разрешили носить оружие. Оказалось здесь, как и в Красной Армии, я был сержантом, а мой брат был капралом. Правда тут у меня была еще какая-то непонятная приставка «стафф», я сначала подумал, что это аналог нашего старшины, но по пояснениям брата я узнал, что в американской армии, градаций сержантов гораздо больше, аж восемь вариантов. Еще из его рассказов я понял, что он специально отказывался от повышений, чтобы мы могли служить вместе, в свою очередь, мой протеже тоже отказывался от повышений, предпочитая «работу в поле» и не желая брать на себя ответственности больше, чем за отделение.       Также, когда первый шок от случившегося ушел, я заметил то, на что поначалу не обратил внимания — все физические возможности моего нынешнего тела на порядок превосходили меня прежнего. К примеру: я гораздо медленнее уставал и практически мгновенно восстанавливался, за это правда приходилось расплачиваться возросшим аппетитом, что было вполне логично.       Помимо выносливости, все мои чувства так же поражали своей остротой: я видел дальше и чётче чем раньше, слышал гораздо тоньше и мог сконцентрироваться на каком-либо одном звуке, а ещё, что меня особенно поразило — мое обоняние теперь если и уступало собачьему, то ненамного. Я с лёгкостью различал разнообразные запахи и их оттенки. Узнать кто недавно был в палатке для меня не составляло труда. Выслеживать кого-нибудь в открытой местности я пока не пробовал, но думаю с этим проблем не будет.       Не знаю, было ли это врожденной особенностью тела или эти способности получены в результате произошедшего со мной инцидента. Как и то, все ли я узнал о своих возможностях. Экспериментировать в густонаселенном лагере, на глазах сотен людей я не собирался, как и делиться своими мыслями по этому поводу с кем бы то ни было. Даже с моим братом. Не потому, что не доверял ему, нет, он единственный на кого я сейчас мог хоть сколько-то положиться, но вот окружающие, которых вокруг было битком…       Но несмотря на обилие людей вокруг, мое положение потерявшего память, позволяло мне вести идеологическую работу с братом. Первые же вопросы показали, его полную политическую безграмотность и близорукость. Благодаря чему я легко смог заронить сомнения в его уме, а влезшие во время нашего разговора французские солдаты, которые в ответ на мой вопрос: — «Зачем мы сражаемся?», ответили, — «Ваша страна захотела, погреть руки на этой войне и вы здесь для того, чтобы таскать каштаны из огня для благообразных джентльменов из Вашингтона…». Этим они прекрасно удобрили почву для будущей агитации Виктора и увеличили вероятность того, что мне удасться уговорить его бежать в Россию, в которой уже скоро начнет строиться Советский Союз.       Еще, с момента возвращения мне оружия, мой брат озаботился моей боеготовностью и настоял на регулярных тренировках. Чему я собственно и не противился, мне это пойдет только на пользу. Показал я себя вполне достойно. В тренировочных боях с братом, за счет знания самбо, почти всегда выигрывал я, мои поражения были обусловлены лишь тем, что хоть показатели у моего тела и были прекрасны, но вот нужных рефлексов не имелось, чем и пользовался Виктор, который по физической составляющей не уступал мне. Что наводило на вполне определенные мысли…        У него, кстати, после первой же тренировки появились вопросы, сводящиеся к одному — «откуда я знаю все эти приемы?». Ничего умнее, — «Просто знаю и все», мне придумать не удалось. И хотя ответ явно брата не удовлетворил, развивать эту тему он не стал, отложив ее до лучших времен.       В стрельбе у меня тоже все было хорошо, несмотря на непривычное для меня оружие — винтовку «Спрингфилд эм девятнадцать — ноль три» и пистолет «Кольт эм девятнадцать — одиннадцать», благодаря своему глазомеру я отстрелялся выше нормы. Что Спрингфилд, что Кольт оказались вполне хорошими представителями своего класса. Особенно мне понравился пистолет, он обладал хорошей кучностью и удобно лежал в руке.       А вот форма откровенно разочаровала, первое и пожалуй самое главное это отсутствие сапог. Вместо них были ботинки и полотняные гамаши. Второе — это непривычная форма рюкзака и крепление саперной лопатки и третье — отсутствие касок. У всех солдат США вместо касок были островерхние, широкополые шляпы.       Наличие каски у меня и у брата объяснялось тем, что по прибытию на фронт мы выменяли их у французов за три фляги виски. Мою «счастливую» каску, мне кстати вернули, со словами, что такой талисман бросать не следует.       В остальном же мое пребывание в лагере было вполне обыденным, учился языку, вместе с братом помогал по хозяйству, тренировался. Особенно много внимания я уделял оружию, в свободное время, разговаривая с братом я одновременно собирал и разбирал винтовку или пистолет привыкая к ним, а также лишний раз полируя.       Еще через полторы недели такой идиллии к нам пришел приказ, подтвердивший слухи — пока на театре военных действий нет крупных соединений армии США, к которым мы могли бы быть прикомандированы, мы поступаем в распоряжение тридцать шестой пехотной дивизии, четвертого британского корпуса, третьей британской армии. Согласно полученным указаниям выступать мы должны были уже завтра.