Однажды в Дерри

      Дождь усиливался, обещая лить всю ночь напролет, и Пеннивайз решил разобраться с погодой утром, когда вновь выйдет на охоту, а пока что заняться мистером Своей-главной-проблемой, преспокойно уснувшим на отцовских руках. Возвращение в логово заняло немного времени: около получаса хождений по подземному лабиринту, закоулки и хитросплетения которого Пеннивайз знал наизусть и мог преспокойно ориентироваться в своих охотничьих норах хоть с закрытыми глазами, и вот она — заветная дверь с выгравированным на ней светящимся символом. Идею обустройства переходов Оно подсмотрело у людей после одного памятного случая, когда вылезший за пропитанием Пеннивайз, еще плохо изучивший приютившую его планету, потерял вход в укромное убежище; в ту лихую пору ему пришлось задержаться в надземном человеческом мире дольше положенного, растянув кровавый пир на целых три года и прекратив охоту лишь потому, что белые поселенцы закончились, а осторожные от природы индейцы издревле предпочитали обходить долину своенравной Кендускиг стороной. Приключилось это в далеком 1740 году.       Теперь предприимчивый хозяин Дерри мог всегда отыскать путь домой, ведь в отличие от неподвижного города и его прочно вросшей в землю канализационной системы, сообщающейся с сетью ранее вырытых Оно глубинных тоннелей, вход в мини-измерение — Закулисье, как прозвало его Оно, постоянно перемещался в пространстве, всплывая то тут, то там, к счастью, в пределах одного городка. И магическая дверь передвигалась вместе с ним, сигнализируя Оно, где теперь можно проникнуть в логово. В нынешнем 1988 году неприметная дверь прекратила капризничать и оставалась на положенном ей месте, а прямо за ней начинался странный и удивительный… нет, не отдельный мир, а его особая пустотная прослойка, наподобие тех, что бывают в слоеных пирожных. Обделенное названием на языках людей это мини-измерение все еще относилось к принадлежавшей землянам планете. Гуляя по нему, невозможно было попасть, скажем, на Луну или на историческую родину Пеннивайза, но живым людям путь сюда был заказан: за кулисы потустороннего цирка допускались только члены труппы, и Оно никогда не водило экскурсии в свой дом.       Этим вечером Закулисье встретило Пеннивайза лиловым полумраком и алыми отсветами извечного заката, царившего здесь в ночное время: в жутковатой атмосфере сплетенный из паутины белый дом, освещенный изготовленными из черепов фонарями, напоминал декорации к фильму ужасов. Но для двух его обитателей странное жилище казалось родным и милым. Отодвинув плечом плотный полог, Пеннивайз-старший осторожно зашел внутрь, стараясь не разбудить сына. В глубине души он надеялся, что переживший нервное потрясение Пенни наконец впал в свою первую спячку: до этого рекордно длинный сон малыша растянулся на целых пять дней, а о том, чтобы поспать подольше, хотя бы лет десять, не шло и речи. Оно сильно огорчало подобное обстоятельство, ибо перед собственным отдыхом приходилось готовить запас детской еды на двадцать семь лет, а потом, после пробуждения на голодный желудок выслушивать накопившиеся у Пенни важные новости, вместо того, чтобы сломя голову бежать за добычей.       «Пен-Пен, ты спишь?» — прошептало Оно, надеясь в ответ услышать тишину, но рыжеволосый малыш зашевелился, сонно жмурясь, и пробурчал: «Угу», — после чего попытался открыть глаза. Увы, долгожданная спячка вновь откладывалась.       — Мы уже дома? — спросил он, с трудом узнавая родные стены.       — Дома, дома, — кивнул Пеннивайз, с радостью опуская свою ношу на каменный пол: за последнее время сынок заметно прибавил в весе. — Идем, надо привести тебя в порядок.       От расположенного поблизости геотермального источника поднимался густой пар: осеннее похолодание в мире людей отражалось и на погоде в Закулисье. Сидевший по плечи в зеленой мерцающей воде Пенни с интересом рассматривал скользящие по глади разноцветные блики — у берега были привязаны светящиеся изнутри воздушные шарики. Когда отражения огоньков замирали, он бил руками по воде, создавая рябь и наблюдая, как созданные им круги расходятся во все стороны, убегая к другому берегу, скрытому за столбами седого пара.       — Сиди смирно, — ворчал Пеннивайз, вытаскивая из спутавшихся волос сына сухие листья. — Где тебя только сегодня носило, а? — Оно, само того не понимая, задало роковой вопрос.       — Папа, ты не поверишь! — оживился Пенни и в следующую четверть часа поведал уставшему родителю обо всех приключениях, что подарил ему удивительный Дерри.       Впечатления минувшего дня переполняли его, и Пен-Пен говорил взахлеб, перескакивая с одной темы на другую, показывая лицом и руками, как рычали собаки, как здоровались люди, как светило солнце и сияла цветная лента в небе. «Радуга, это называется радуга», — уточнил сердитый Пеннивайз, стряхивая с костюма ошметки мыльной пены. От экспрессии сына, бившей через край, он едва не свалился в источник, пытаясь поймать уплывающую мочалку, мыло он утопил чуть раньше, когда Пенни на середине рассказа вдруг резко подпрыгнул, изображая перескакивающих через лужи и дождевые ручьи человеческих детей. «Лучше бы ты тоже научился прыгать через эти черепашьи* лужи, а не плавал в них», — одним ухом слушая сына, Пеннивайз размышлял о своем, а именно о предстоящей стирке: серебристый костюм Пенни после прогулки оказался в плачевном состоянии. «У меня даже после долгой охоты такого не случалось. Ох, неряхой вырастет мой мальчик»**, — качал белой головой клоун.       На теплых камнях в ожидании своего часа лежали чистые полотенца и ночная рубашка Пенни — все белого цвета, ведь их тоже сделали из паутины. Иногда весьма удобно быть огромным космическим пауком: можно за пару дней самому соткать себе дом и обстановочку из экологически чистых материалов. В облике забавного клоуна, который так любили доверчивые человеческие детеныши, тоже нашлось много преимуществ: времена менялись, а любовь людей к цирковому искусству оставалась неизменной. Пеннивайз готов был биться об заклад, что и через сто лет профессия клоуна будет популярна и узнаваема, и полюбившийся образ не придется менять, выдумывая очередную удачную приманку. Уловив задумчивое настроение отца, Пенни замолчал, провожая взглядом отправившуюся к новым берегам желтую мочалку.       — Кстати, ты забыл рассказать, каким путем выбрался в город? — как бы невзначай поинтересовался Пеннивайз, ополаскивая сына из ковшика. — Это действительно о-о-очень интересно, — он хитро растянул острозубую улыбку.       Застигнутый отцовским вопросом врасплох Пенни растерялся, не зная, что ему делать: рассказать правду и навсегда лишиться возможности посещать Дерри или пытаться юлить, получить трепку и наверняка лишиться возможности гулять по городу? Непростой выбор… Но решение, как всегда, пришло внезапно — в паре метров от мелководья, где проходили водные процедуры, мелькнуло овальное темное пятно.       — Пап, там что-то плавает… — стараясь переключить внимание родителя, Пен-Пен указал пальцем на неопознанный предмет. — Это же черепаха! — удивленно выкрикнул он первое, что пришло в голову.       — Черепаха! — взревел Пеннивайз, внезапно подскочив с места и молниеносно выдернув из воды ничего не понимающего Пенни. — Никаких черепах в моем доме!       Быстро замотав сына в широкое полотенце, как в кокон, Оно оскалилось на источник и отодвинуло Пенни подальше от вмиг ставшего опасным берега, словно воображаемая зубастая черепаха в любую секунду могла, как акула, выпрыгнуть из глубин и разорвать маленького монстра на клочки. Пенни никогда не видел отца таким встревоженным и озлобленным, зато вопрос с потайными лазейками в Дерри разрешился сам собой. Разумеется, никакой черепахи в источнике не оказалось, да и откуда ей там взяться, а после обстрела камнями на свет выплыл унылый комок бурых гнилых листьев. Но угроза нападения, пусть и ничтожно малая, всегда оставалась, а для существ вроде Оно абсолютная безопасность вообще являлась чем-то из жанра фантастики.       — Так, на сегодня купание окончено, — безапелляционно заявил Пеннивайз и, резво подобрав оставшиеся вещи, отнес укутанного в полотенце сына в дом. Светящиеся воздушные шарики с треском полопались за его спиной.       Чтобы больше не злить родителя, и без того натерпевшегося от своенравных выходок, Пенни быстро и без рассуждений о вкусах и полезности умял предложенный ужин и даже вызвался разобраться с испачканной в городе одеждой или выбросить мусор, или развесить полотенца для просушки…       — Ложись спать, — раздраженно велело Оно, судя по тону, ожидавшее удобной возможности сказать нечто чрезвычайно важное.       Уже через пару минут переодетый в ночную рубашку Пен-Пен качался в своем плетеном гамаке, напоказ широко зевая и отчаянно желая, чтобы стоявший в дверях отец поскорее погасил огоньки в колыхавшихся у изголовья воздушных шариках и отправился спать. Но у старшего Пеннивайза на сегодняшний вечер были совершенно другие планы: опасные перемены в поведении наследника требовали немедленной реакции, но долгую проникновенную беседу пришлось отложить до утра: ребенок клевал носом и по очереди закрывал то один, то другой глаз. Поэтому родитель поступил проще и мудрее.       — Пенни, ты ведь знаешь, как сильно я люблю тебя? — Оно взъерошило влажные рыжие пряди, глядя сыну в глаза, но не улыбаясь, как обычно.       Прежде их совместные вечера были уютными и веселыми, и по произошедшим внезапным переменам испуганный до мурашек Пенни осознал, что днем натворил что-то по-настоящему страшное и непростительное, и что отец жутко недоволен им.       — Да, конечно! Я тоже… — еще не понимая всей серьезности их разговора, Пен-Пен хотел было ответить, что он тоже очень-очень любит своего отца, но Пеннивайз перебил сына: сейчас речь шла не об этом.       — Пойми, люди самые опасные существа в нашем мире, — убедившись, что его внимательно слушают, Пеннивайз продолжил: — Поэтому пообещай мне, что твоя нога больше не ступит на поверхность Дерри без моего разрешения, — объявил он, требуя положительного ответа немедленно.       «Сколько же мне придется ждать твоего разрешения?» — говорил печальный взгляд напротив. Пен-Пен был смущен, что его детскую ложь раскусили так быстро, и непередаваемо расстроен родительским приговором. «Столько, сколько потребуется. Ты еще очень молод и не можешь постоять за себя», — строгий отец был непреклонен, и в конце концов услышал заветное: «Я обещаю», произнесенное голосом безвинно осужденного на смерть мученика.       — Вот и славно! — Оно погладило сына на прощание и щелчком пальцев погасило освещение в комнате. — Спокойной ночи, Пен-Пен.       Ответом ему была пропитанная обидой тишина, что вполне устроило старшего: пусть дуется, сколько захочет, зато глупый мальчишка жив и невредим. Но оставшись наедине с собой, Оно позволило себе, наконец, выдохнуть и серьезно задумалось о происходящем в его жизни, и терзавшие разум мысли оказались одна другой мрачнее. «Что же я делаю, Черепаха меня побери… Обещания, объяснения… Я слишком мягок с Пенни, возмутительно добр! Давай, Пеннивайз, старина, продолжай и дальше прикидываться веселым клоуном, из которого можно вить веревки, и твой сын никогда не превратится в безжалостного убийцу, которым должен стать, и он вечно будет влачить жалкое существование, по ночам выкапывая свежие трупы из могил. Или люди в один прекрасный день нащупают его слабости и просто убьют, прихлопнут, как назойливую муху». От последнего вывода лицо Пеннивайза свело судорогой отвращения: он успел привыкнуть и привязаться к единственному потомку, да и сама мысль о гибели кого-то из его рода от рук жалких, примитивных людишек бесила неимоверно.       Рассуждения незаметно перетекли в воспоминания, возвращая Оно в проклятый 1740 год, с которого все и началось. Нет, это было не первое пробуждение существа из другой вселенной в мире людей, не первая атака на разумных обитателей проклятой долины, но именно та охота из далекого прошлого воочию показала Пеннивайзу, на что способны загнанные в угол люди, защищающие свои дома и свои семьи. Именно тогда Оно решило, что двуногое мясное поголовье нужно постоянно держать в узде, контролируя и подчиняя их сознание, усыпляя их бдительность, притупляя естественные реакции и лишь иногда взращивая в их душах аппетитный страх. Что и говорить, Оно необычайно преуспело в этом дьявольском искусстве, легко контролируя разросшийся за триста лет Дерри и его окрестности, научившись даже ловко приманивать в капкан новых жителей и создавать всем, обитающим под куполом незримого цирка, иллюзию благопристойной стабильности и безопасности. Да, дядя Пеннивайз являлся манипулятором высочайшего уровня.       Но сегодня в его хитром плане появился один досадный изъян — собственное потомство отказывалось подчиняться родителю, едва научившись ходить на двух ногах и менять облик! Неслыханная дерзость! Развитая интуиция твердила Пеннивайзу, что все веселье еще впереди, что он еще намучается с самонадеянным сынком, но жизненный опыт на вопрос, что с этим всем делать, торжественно молчал, как покойник в гробу. Оно ничего не помнило о собственном рождении и взрослении, да и было ли у него детство вообще? Быть может, Оно существовало всегда и появилось из ниоткуда сразу могущественным, всезнающим, дико голодным и охочим до чужих страхов и крови? «Надо было съесть его сразу, сожрать еще тогда… тогда», — измотанный Пеннивайз скрипнул длинными клыками, оставляя борозды на детском черепе, вгрызаясь в кость в порыве взбудораженной злобы. «Да, от прошлого можно убежать, но как быть, если прошлое настигнет тебя на другом конце света? Их было триста восемнадцать, а остался всего один. Я должен беречь его, должен охранять, любой ценой… Так нужно».       Покончив с черепом, Оно выплюнуло осколки и свернулось на ворохе белых костей, замерев до утра, бесцельно вглядываясь в непроглядную темноту Закулисья. Над Дерри всю ночь бушевала гроза.