DO YOU WANT IT BACK?

— Тебя и правда все это смешит? — шепот злой, почти взбешенный, свистяще-змеиный, а Билл уже устал смеяться. — Неважно, — он смаргивает слезы, жмурится сильнее. Клоунская личина, скрывающая за собой истинную сущность носящего ее создания, определенно служила не только маскировкой. Раскрашенное лицо, кричаще разноцветный наряд — это преподносилось слишком настойчиво, в упор, с несомненной целью. Чрезмерно яркая внешность, навязывающаяся зрительному восприятию, как замерзшая проститутка на трассе ночному дальнобою. Но, если закрыть глаза и не смотреть, если довериться другим чувствам, перейти на более глубокий уровень ощущений, не дать отвлечь и запутать себя… — Неважно, — Билл нарочно шепчет еле слышно, стандартный человеческий психологический прием, но на громкую речь и просто нет сил, да и грудную клетку зажало, как в тисках, — никакого значения. Это не на самом деле. Этого нет. И я могу смеяться, а могу закрыть глаза и вспоминать испанские особые словечки, почерпнутые в детстве у соседских мексиканос, те самые словечки, за которые нас ругал отец. Могу считать овец или читать английский алфавит наоборот, или составлять список того, что купить в супермаркете. И за это время ничего со мной не случится, потому что все вокруг происходящее — не по-настоящему. А раз не по-настоящему, то ты мне ничего не можешь сделать, и я не боюсь. Крошечная пауза. Смешок. — Точно. Это не по-настоящему. Насчет того, чтобы сделать… Крепкая хватка вдруг ослабла, и Билл с удивлением ощутил как его осторожно, едва ли не бережно, придерживая, опускают на ноги. Которые, к слову, самым позорным образом дрожали и норовили подломиться в коленках, так что пришлось поспешно откинуться спиной на стену, чтобы не рухнуть на пол. Опираясь локтями, он приоткрыл на пробу один глаз. Он был почти готов обнаружить печальный аскетизм подземных коммуникаций, может, какую-нибудь крысу неподалеку от себя (вероятнее всего, очень зубастую, и с оранжевыми помпонами на шкурке), стекающую отовсюду воду и темные ходы тоннелей. Но к встрече со своей собственной спальней готов не был. — Уютно тут у тебя, мило, — поделился с ним своим ценным мнением Бобби, выглядывая из ванной комнаты. Он был в домашних майке и штанах Билла, и с совершенно очаровательной непосредственностью снимал свой адский макияж при помощи влажных салфеток, — уютно, и канализация рядышком… то есть, ванная. Все в светлых тонах, много белого, чисто. Как в прозекторской. Он скрылся из глаз, послышался звук льющейся воды… неестественно громкий, словно не кран открыли, а ворота шлюза. Потом — бульканье и плески, и — голоса. Разноголосица, негромкая, неразборчивая, мужские, женские, и внезапно — очень звонкие — голоса детей: — Она обещала… обещала… она должна была отдать… мы все пострадали из-за того, что она не сделала этого… она нарушила обещание! … это он виноват… она обещала его, а теперь мы все летаааааа… Шум воды стих, и голоса умолкли, оборвавшись на полуслове. Бобби, с зачесанными назад влажными волосами и умытым лицом, как у себя дома продефелировал мимо ошарашенного Билла, плюхнулся на кровать, лениво оглянулся: — Так лучше? Или все-таки ты предпочел бы канализацию? — Это тоже не настоящее, — откашлявшись, пробормотал Билл. Бобби, лежа на животе и болтая в воздухе скрещенными в щиколотках ногами, невозмутимо щелкал пультом, прыгая по телевизионным каналам. — Точно. Не настоящее. Это уже мой фокус. Считай, это подарок тебе. — Подарок?! — Билл лихорадочно облизнул губы, бегло огляделся: да, очень похоже на его квартиру. Разница в мелочах. У кровати — пушистые тапочки-волчата, в которых Билл отродясь не ходил, на стене висит плохо написанная картина с сельской унылотой: колодезный журавль, по-старинному одетая женщина с грудным ребенком на руках. — Теперь у нас пришел черед поры подарков? Это уже напоминает ухаживания. — А я ухаживаю, — Бобби посмотрел на него через плечо, — просто до тебя только дошло. Но ты прошел три моих испытания, можно открывать карты. — Прошел испытания? Да еще и целых три? Надо же, а я и не заметил. — Бывает. Когда бежишь от самого себя и не хочешь видеть того, что отражает твое зеркало. Глянув почти покровительственно, Бобби похлопал по кровати рядом с собой: — Давай, двигай сюда. По телеку интересное показывают, — и, поскольку Билл даже не шелохнулся в ответ на приглашение, не самым удачным образом пошутил: — Да ладно? Ну что, боишься? Я же не кусаюсь. Билл захохотал. — Серьезно??!! — Надо проявлять толерантность к привычкам других, — попенял ему Бобби, и опять похлопал по покрывалу: — Если и укушу, то только в качестве заигрывания, и не сильно. Тебе даже понравится. Ты вообще от меня без ума будешь. Я займу все твои мысли и чувства, обещаю. Нам просто надо наконец перейти к более тесному общению. Иди сюда. — Да-да, шнурки поглажу, и разбег от Статуи Свободы возьму, — кивнул Билл, опрометью бросаясь к двери. — Не стоит! — крикнул ему вслед Бобби, но было уже поздно: Билл рывком дернул дверь на себя, она распахнулась, и к его ногам вывалилась целая куча человеческих тел. Он чуть не гавкнул: мертвые тела, сомнений не было, переплетенные руки, ноги, вывернутые конечности, разбитые лица… — Ай-яй-яй, неловко-то как вышло… — засуетился Бобби. Скатившись с кровати, он поспешил к Биллу, и, оттаскивая его от двери, ногой попытался запихать вывалившееся назад за нее, не преуспел в этом, тогда похитил с кресла плед, и набросил его сверху, заискивающе заглядывая окаменевшему Биллу в лицо, затараторил: — Ну сделаем вид, что ничего не случилось, да, Билли? Билл не ответил, занятый попытками вернуть самообладание и усилием воли заставляя себя абстрагироваться от факта наличия груды мертвых тел неподалеку. Их нет. Это иллюзия. Как сказало это существо: фокус. А существо уже устраивало его на кровати, заботливо наглаживая по голове, и успокаивающе курлыча. Мимоходом Билл отметил, что на подушках очень веселенькие наволочки: плывущие по воздуху красные шарики с длинными веревочками. Кое-где, правда, чередующиеся с летящими черепами — тоже с веревочками. Раззявленные рты и вытаращенные в ужасе глаза. Билл отвел взгляд, но на стене напротив неожиданно обнаружилась интересная композиция: чучело головы тигра с раскрытой в рыке пастью, и закрепленный над ней на держателях топор — не боевой, не метательный, а обычный топор дровосека с двумя лезвиями. Тигр держал в зубах цепочку маленькой таблички, гласившей, что «тут больше не будут вадица тигры». — О, смотри-смотри, тебя показывают! — порадовал Бобби, перещелкнув на канал все с тем же треклятым логотипом «♥Билл-ТВ» и все с той же треклятой заставкой. Повозившись, он уселся поудобнее, приобнимая Билла за плечи, и заботливо подсунул ему ведерко с попкорном, а стоп-кадр на экране с Биллом в клоунском образе мигнул, и сменился серьезной физиономией «специального корреспондента». — Расследование, проведенное нашим телеканалом, — с ходу принялся нагнетать он зловещим голосом, — позволило выяснить, что началась эта история очень давно, почти двадцать семь лет назад, во время жутких напастей, творившихся в одном маленьком поселении. То, что страшно началось когда-то, закончилось и вовсе ужасно. Он свалил, опять появилась надпись «спецрепортаж Роберта Грея», а потом Билл увидел себя, лихо разносящего топором зеркало. Вернее сказать, зеркало разбивал клоун — в нелепом одеянии и с гримом на лице, просто Билл знал, кем был этот клоун. Зеркало со звоном осыпалось осколками, клоун отвернулся, защищая руками лицо, потом застыл соляным столбом, тупо глядя на столик с баночками и коробками грима. Гроза, проходившая в том мире где-то в отдалении, и ранее доносившаяся лишь отголосками, неотвратимо приближалась — громовые раскаты звучали все отчетливее и чаще, и было видно, что матерчатые стены шатра трепещут на сильном ветру, словно заранее готовясь улететь. В палатку ворвался старый знакомец — все тот же почтенный господин со смешным галстуком хозяин пикапа прибежавший, очевидно, на грохот разбитого зеркала, споткнувшись о порог у шторки, он обескураженно уставился на усыпанное осколками помещение. — О господи же ты Иисусе мой! — завопил он. — Да что с тобой не так, Боб?! Размалеванная клоунская физиономия безучастно таращилась на него черными провалами глаз, а господин бегал по палатке, всплескивал руками, и причитал: — Такое зеркало разбить! Такое зеркало! Это же… Где мы найдем новое?! Вот наказание, а не человек! Всю жизнь как не от мира сего! Надо было дать твоей матери бросить тебя в колодец, дернуло меня останавливать ее! Бесово отродье, от кого она тебя только нагуляла, во время-то мора!.. — Что он вообще себе позволяет, да?! — возмутился Бобби, хрустя на ухо Биллу поп-корном. Драматичное действо прервалось, в эфир возвернулся специальный корреспондент Роберт Грей. — А ведь и правда — лучше бы, — значительно покивав, сообщил он, сильно приблизив лицо к экрану, и едва не тыкаясь в него носом, — одна жизнь в обмен на спасение остальных. Такова была заключенная сделка. Таково было обещание. Нарушенное, по извечной человеческой привычке. Он чуть отступил назад. Поправил репортерскую кепочку, одернул пиджак, исподлобья глянул. — Нарушение условий сделки влечет за собой санкции в виде процентов. Казалось бы — всего один не отданный младенец. Но. Какие проценты могли набежать более чем за четверть века?! Он развел руками, прищурил глаза. — Трагедии было не избежать, — произнес он с пафосом, — давний конфликт обернулся грозой. Грозой, что сдула прочь весь этот цирк. — Я же говорил, — прошептал Бобби, прижимаясь со спины, и потерся подбородком о затылок Билла, — здесь бывают просто неистовые грозы. Билл дернул головой, уклоняясь от прикосновений, и собрался было начать вырываться из совсем не нужных ему объятий, но кадры на экране отвлекли его внимание: в той старенькой и ветхой палатке, как бы ни казалось это невозможным, был он, именно он, не кто-то иной. Это были его манеры, жесты, и движения — в несвойственном облике — но все равно принадлежавшие ему. Как если бы он играл роль, но заполнял присущие любой роли лакуны собой. — Тебя и так уже боятся дети, их кидает в слезы от твоих шуток, а в последнее время ты пугаешь уже и меня, что происходит с тобой? — с отчаянием и досадой взывал галстучный господин, извлекая из закромов совок и щетку. — Девы-водяницы нашептали тебе что-то, отравляющее рассудок? Клоун невозмутимо расправлял на голове выцепленный из кучи барахла кудлатый рыжий парик. — Твоя мать, наверное, неспроста хотела избавиться от тебя, — продолжал с неприязнью его собеседник, пытаясь смести осколки в одну кучу, — уж наверное, она… Поворачиваясь, и продолжая говорить, жестикулируя и недовольно хмурясь, он поперхнулся на полуслове, увидав занесенный над собой топор. Все произошло в какие-то доли секунды: клоун непринужденно-привычным жестом ухватился за рукоятку, и ударил сверху вниз, словно полешко раскалывал. Только рубанул не сосновую чурку, приготовленную в дрова, а живого человека, но как если бы хотел и его расколоть так же — надвое. Чтобы потом последовательно порубить на четвертинки, а после на восьмушки для печки. Удар пришелся на шею, рассекая плоть от основания головы под ухом — и ниже, перерубая кости ключиц, разделяя напополам грудину, лезвие чуть засело под нижними ребрами, но тут же с хлюпаньем и треском было снова вздернуто вверх. — ТВОЮ МАТЬ!!!... Попкорн брызнул во все стороны — своеобразное отражение творящегося на экране, хотя там во все стороны выплеснулась кровь, пустое картонное ведерко полетело на пол, Билл сорвался с кровати, отпихивая от себя хохочущего Бобби, метнулся к плазме, потом назад к кровати, ища пульт: — Выключи это! — Теперь ты боишься? Что-то из происходящего происходит слишком по-настоящему? — разулыбался Бобби. Плотно усаживаясь задницей на пульт. Билл по инерции бросился было доставать его, Бобби ахнул: — Что творит! — он покачал головой. — Я знал, что в итоге все равно понравлюсь тебе. А что впереди, мммм… ты будешь одержим мною, Билли, буквально. — Да к черту, — прорычал Билл. На экране продолжался дурдом на выезде — мертвое тело лежало на дощатом настиле, заливая его кровью, клоун невозмутимо примерял на себя серебристые жуткие штаны, перетягивал в талии пояском балахон, и вообще всячески прихорашивался, доносились погрохатывания в небе, и веселые голоса и музыка из-за стен палатки. Ухватив панель за край, Билл с силой дернул ее на себя, выворачивая, выдирая из креплений, и с грохотом обрушил вниз. — Что творит, — с восхищением повторил Бобби. — Вот оно, мое влияние. — Этот твой фокус, — пытаясь восстановить нормальное дыхание, выдавил Билл, — полное фуфло, я и на секунду не поверил, что это я там, в твоем гребаном хоум-видео-с-топором. Дрочи на свои кинки без меня. — Оу! — Бобби обиженно надул губы, рыскнул глазами из стороны в сторону. — А если, — он интимно понизил голос, — это ТЫ — мой главный кинк?! — Тем более! — заорал Билл, завертелся на месте, озираясь. — Что нужно сделать, чтобы этот морок рассеялся?! Сказать, что я в него не верю?! — Есть мнение, что это работает, особенно когда тебе двенадцать лет, — согласился Бобби, и, чуть помедлив, выдал зубастую улыбку: — А ты уверен, что хочешь, чтобы этот морок рассеялся? Прежде чем Билл успел раскрыть рот, разбитая панель на полу вдруг вспыхнула, выстреливая лучом света вверх, заиграла веселой цирковой музычкой, и на потолке, как на экране кинотеатра, возникло изображение. Спецкора Роберта Грея. — Конечно, он не хочет! — решительно ответил он за Билла. — Хотел бы, не прятался бы, придумывая всякую чепуху про заправки и кофе-шопы! Билл даже не стал проверять, а точно ли вырван электрический провод: это было бессмысленно. Показывающая кино на потолке разбитая плазма работала точно от какого-то своего источника. Который находился где-то извне. — Я не верю в весь этот цирк! — выкрикнул Билл в потолок (спецкор Роберт Грей немедленно состроил оскорбленную мину и потрясенно прижал ладонь к сердцу с как-ты-можешь видом). — Не верю! — Как бывает недостаточная вера, так бывает недостаточное неверие, — Бобби пнул ногой панель, луч мигнул, и переместился на стену, — а ты пока что не веришь не достаточно. — Надо помочь! — высказался со стены спецкор Грей. — А потому, — он сделал паузу, входя в образ, придал взгляду пронзительность, сдвинул брови, и низким голосом мрачно предупредил: — Пристегните ремни, уважаемые телезрители, и пристегните ваших детей, чтобы они никуда не смогли убежать. Сейчас вы увидите кадры последнего представления местного цирка, до того, как пришедшая гроза навсегда сдула его прочь. — Я не собираюсь… — начал было Билл, но Бобби дернул его на себя, насильно усаживая на кровать, и, прижавшись со спины, в секунду совершенно по-паучьи оплел руками и ногами, не давая вырваться, еще и вцепился в волосы, вздергивая голову выше. — Ты там что-то говорил про кинки, — зашипел он, — может, мне нравится, когда кто-то уподобляется мне? Когда кто-то творит нечто по образу и подобию моему?! Когда кто-то становится моим отражением, обращается к моему образу, зеркалит мое поведение… — Я ни хрена не зеркалил, — Билл резко дернул головой назад, надеясь ударить в переносицу, или в лоб, — это ты прикидываешься мной, а не я — тобой! — Да-да, — захихикал Бобби, — а в балахон тебя я засунул, и лицо тебе — я гримом намазал, все так, Билли-бой, это не ты сам сделал! — Я… — Билл осекся, не находясь, что ответить, — у меня было шоковое состояние! — Он стучится ко мне в ящик почтовый, — покачал головой спецкор Грей, — и не хочет верить в содеянное снова. И снова и снова, и каждый раз.  — Я в твоем цирке уродов зритель поневоле, но никак не участник, — скрипнул зубами Билл, извиваясь и дергаясь, — и у тебя не получится заставить меня поверить, что это я там был с топором! — Конечно, ты, — развеселился Бобби, — да это всегда был ты, и только ты! — Ни. Хрена. Подобного. — отчеканил Билл. — Из нас двоих лишь у одного нездоровая тяга кромсать и рубить. — И у кого же? — аж привзвизгнул Бобби, Билл фыркнул: — Привычные тебе отношашни с топорами я уже видел. — Видеть-то видел, а правильно ли понял? Их споры прервала веселенькая музыка — по стене, меняясь, бежали новые кадры, сопровождаемые звуком. Так, как если бы разбитая плазма действительно трансформировалась в домашний кинотеатр с проектором и колонками. Билл посмотрел, и ему стало дурно: гротескно длинная клоунская фигура, подхватив под мышки норовящее развалиться надвое тело, вальсировала с ним по тесному пространству палатки. Двигаясь с ленивой, завораживающей грацией, немыслимым образом изящно обходя препятствия. И сочетание этой граничащей с гибкостью пресмыкающегося сверхпластичности и нелепого одеяния в стиле средневековых пышных платьев, дополненное толстым слоем грима на лице с застывшим выражением восторженного оскала, производило тошнотворное впечатление. — Это же ты, — у Билла перехватило горло, он закашлялся, — это ты там… ты хотел вынудить меня взяться за этот топор… — Говоря, что видел привидение снова, — захихикал Бобби, — ты и взялся, зеркало разрубил. А потом перешел на освоение других объектов рубки. — Ну конечно, зеркало, — Билл увернулся от пытающейся обслюнявить его пасти, — я же разбил зеркало, и мы поменялись местами… ты очутился там, я вернулся к себе! — Или наоборот, — пробасило жамкающее его существо, — ты вернулся туда, где всегда был, а я занял оставленное тобой место… ПИЧАЛЬ. А Билл опять подумал про удар головой и причудливые реакции мозга. Какие бредовые сюжеты способен продуцировать он, пока человек пребывает в отключке, или в шоке? И что в таком состоянии способен делать сам человек, когда сознание не контролирует его поведение. «В балахон тебя тоже я засунул, и лицо тебе — я гримом намазал, все так, Билли-бой» Перед мысленным взором неожиданно возникла отчетливая картинка: он едет по Голливуду с клоунским гримом на лице, и хохочет и улюлюкает, как безумный маньяк, подпрыгивает на месте, кривляется, и строит рожи в зеркало. Голливуду, понятное дело, похрен — там и не такое видывали. И никому ничего не кажется странным. Тут же он сам ужаснулся внезапности представленного, не понимая, с чего вдруг ему пришло это в голову. Но настойчивое видение не оставляло его, и пугало почему-то больше, чем разукрашенная пародия на человека, вальсирующая с трупом. Там, в том мире, что смотрел со стены, опять громыхнуло отдаленным раскатом, высокая клоунская фигура замерла, прислушиваясь, склонив голову набок, как животное, потом медленно повернула голову в сторону раздавшегося из-за стен палатки детского смеха, по-звериному же принюхиваясь. И плавно скользнула к выходу. Не забыв прихватить с собой свою ношу. Обе ноши. Клоун выскользнул из палатки, а обзор сместился, словно камера взяла другой план и съемка вышла за стены шатра, открывая панорамный вид: небольшая деревня, внешне очень похожая на поселения колонистов из экранизаций романов Фенимора Купера, окруженная высоким и надежным заграждением, выстроенная у глиняных берегов какой-то реки. Немощеные улочки, ряды торговых лавок, установленный деревянный щит с информацией о населении… и тот самый колодец. А на площади играла музыка и суетились смешные артисты. И то, что Билл принял за ярмарку, или местный праздник цирк собрало, похоже, в этот день всех жителей до единого. Триста сорок человек, если верить указанным на том щите цифрам. Перед подобием сцены на выставленных рядами грубо сколоченных скамьях уже расположились зрители. Стайка детей гонялась за мальчиком, катающим палкой обруч, пытаясь поймать и отнять игрушку. Поднявшийся ветер заставлял мужчин придерживать шляпы и творил откровенные непристойности с женскими юбками, у кого-то из музыкантов упала и покатилась дудка, и теперь он бежал за ней, кто-то что-то читал со сцены, воровато подглядывая в спрятанную в ладони бумажку — группа сердобольных граждан даже хлопала ему, очевидно, из жалости (хотя может быть и из тайной надежды, что так он быстрее свалит). Когда на сцене буквально из ниоткуда, фокус-покусом, возник клоун, никто сперва ничего не понял. И некоторые начали смеяться и одобрительно свистеть, наблюдая, как он, нарочито выдерживая музыкальный такт оркестровой группы местного разлива, скользит по дощатому настилу, подчеркнуто чопорно и важно поддерживая своего партнера. Но после — первыми стали вытягиваться лица у зрителей с ближних рядов, разглядевших брызги крови на светлом клоунском костюме, и неестественную застывшую неподвижность партнера клоуна по танцу, и безвольно склоненную под странным углом голову. Одновременно они, скорее всего, задались и вопросом, какую эмоциональную нагрузку в танце может нести зажатый под мышкой танцора топор. Потом, выронив свою бумажку, побелел как мел, занудный чтец — побелел, и стал тихо оседать на подогнувшихся ногах. А затем клоун сделал пируэт, небрежно крутанув своего «партнера», тело, более не удерживаемое ничем, развалилось от шеи до пояса на две половинки, как разрезанная вдоль до середины сосиска, мелкие кровавые брызги разлетелись в стороны, кропя близсидящих, какая-то из женщин заторможено провела рукой по лицу, остолбенело уставилась на выпачканную красным ладонь, а потом истошно завизжала. Клоун тут же откликнулся, передразнивая ее пронзительный визг, захохотал, завопил, и швырнул окровавленное тело вниз, в людей, а топор — прямо под ноги сидящему неподалеку замолкшему чтецу — тот почти механически ухватился за рукоятку, рывком поднимая себя с пола, шагая как зомби, враскачку спустился со сцены, и молча рубанул визжавшую женщину лезвием по виску. Визга меньше не стало, ибо вопли умолкнувшей подхватили (за исключением впавшего в ступор ее спутника) окружающие. Клоун, прыгая и беснуясь на сцене, тряся головой и хлопая в ладоши, всемерно их поддерживал, для большего шумового эффекта он извлек откуда-то из карманов трещотку, и принялся ее раскручивать, улюлюкая, и корча такие рожи, что заорали не только дети. Недавнего чтеца, неожиданно и бескомпромиссно переквалифицировавшегося в убийцы, все это не смутило: деловито ухватив за ноги упавшую, он целеустремленно потащил ее прочь, причем к нему присоединился сбросивший оцепенение спутник убиенной, и они уже вдвоем уносили ее с площади. А среди собравшихся волнами во все стороны расходилась паника. С криками люди срывались с мест, и неслись прочь. Неслись, к слову, все строго в одном заданном направлении — туда, где уже перекидывали через край колодезного сруба тело двое добровольных трупоносцев. Выбросив тело вниз, они вежливо и чинно кивнули друг другу, словно благодаря за проделанную работу, одновременно влезли на сруб и одновременно сделали по шагу каждый. Скоро к ним присоединился первый поток добежавших. Спасавшиеся с площади мчались прямиком к колодцу, и прыгали в него один за другим. Группка мужчин из четырех человек донесла и сбросила туда же недоразрубленное тело галстучного партнера клоуна по танцу, затем они, помогая друг другу, забрались на сруб, и дружно сиганули вниз, держась за руки. Деревня словно оказалась под действием флэш-моба «занырни с разбегу в колодец», хотя кому-то явно удавалось противостоять влиянию массовой истерии. Все дети — их приходилось тащить силой, а они орали и сопротивлялись, даже вырывались, но на помощь родителям приходили другие взрослые, и совместными усилиями они дотаскивали представителей младшего поколения до пункта назначения и швыряли в зияющее чернотой отверстие, как котят. Некоторые из взрослых, впрочем, тоже побежали с площади к домам, а не к колодцу — их настигали спонтанно организованные мини-отряды специального назначения, забивали камнями и палками, и триумфально отволакивали к положенному месту всеобщего исхода, или погружали на стоявшие вдоль дороги повозки, и, когда те заполнялись, отвозили к колодцу и опорожняли в него мертвое содержимое. Колодец же, очевидно, волшебным образом стал бездонным — и безводным — ни единого всплеска не доносилось из него за все время, лишь странное бледное свечение стало исходить, понимаясь высоко в воздух, как столб. Клоун давно оставил сцену и мелькал среди толпы то тут, то там — он подобрал все тот же злополучный топор, и теперь просто небрежно покручивал им мельницу, подбрасывал в воздух и ловко ловил на вытянутую руку. Какой-то мальчик, вопя, как резанный, отчаянно пинал по ноге своего сосредоточенно нахмурившегося папашу, упорно тащившего его к колодцу, клоун с неодобрением посмотрел на мальчика, произнеся «ооу!», обменялся понимающим взглядом с отцом и перебросил ему топор. Поблагодарив учтивым кивком, почтенного вида джентльмен одним коротким ударом прекратил сопротивления сына, и, вернув топор клоуну, потащил уже кроткое и покорное тело, ухватив за ступню. Еще одна девочка довольно бойко и успешно отбивалась от своей мамаши у самого колодца, клоун подбежал и нашептал женщине что-то на ухо, а потом, стоял рядом, сцепив ручки в замочек, и одобрительно наблюдал как она, ухватив дочку за ноги, с размаху бьет ее головой о сруб, будто выхваченного из клетки домашнего кролика, выбранного на роль главного блюда в ужине. Истерически хохоча, она продолжала и продолжала шмякать ею о бревна, потом скинула вниз, и отправилась следом, а клоун побрел дальше, подпрыгивая, хлопая, и оглушительно хохоча — впрочем, иногда его почти заглушали вопли убиваемых или убивающих. Периодически он останавливался посреди толпы, поглядывая по сторонам, словно оценивая, какими темпами идет самоуничтожение поселения. И выглядел безумно счастливым. — Так, нахер, — выдохнул Билл. — Шоу леммингов под дирижированием маэстро Грея затянулось. Оттолкнувшись, он резко откинулся назад, валясь на спину и на удерживающего его Бобби — тот, впрочем, не сильно расстроился, лишь еще крепче обвил его руками и ногами, и, ликующе хохоча, прижался лицом к затылку. — Ты посмотри, как я к тебе прикипел, — заверещал он, — прямо не оторвать, как тебе такое единение, Билли? Врасти друг в друга — это ли не высшая степень близости, ты становишься частью меня, я становлюсь частью тебя, и вот нас уже нельзя представить друг без друга, подобная степень проникновения… Билл, дергаясь и раскачиваясь из стороны в сторону в попытках ослабить чужую хватку, в итоге не только не вырвался, но и вообще перекатился на живот, оказавшись распростертым под тяжестью придавившего его сверху тела. — Какая грамотная позиция! — едва ли не захлебнувшись слюной от восторга, заорал Бобби, тут же начиная устраиваться поудобнее. — У тебя предельно четкая реакция на слово «проникновение»! — Слезь с меня, мудло маньячное! — заорал в ответ Билл, но Бобби лишь притерся теснее, а потом резким движением, ухватив Билла за предплечья, развел ему руки в стороны, прижимая к кровати, как распятого, и вкрадчиво шепнул на ухо: — А кто говорил, что все не по-настоящему? Что я тебе ничего не могу сделать? Может, все-таки могу? Теперь тебе страшно, Билли? Руками было не шевельнуть — как металлические фиксаторы сжимали, Билл даже не стал дергаться, резко выдохнул. — Если б это было по-настоящему, — севшим голосом произнес он, — последнее, что стала бы делать тварь вроде тебя — это попыталась бы меня трахнуть. Так что — нет, не страшно. От оглушительного хохота у него чуть голова не взорвалась, зато его вдруг и сразу отпустили, и он тут же спрыгнул с кровати, почти на четвереньках отползая к стене, оглянулся: Бобби угорал как буйнопомешанный, катаясь по кровати, хватаясь за живот, и молотя кулаками по одеялу. — Ты чего такой испорченный, Билли?! — выдавил он. — «Могу сделать» — это я совсем другое имел в виду, уууууу, уууууу… — и он взвыл от смеха. — Да, когда хером о чужую задницу трутся, всегда имеют в виду что-то другое, — огрызнулся Билл, впрочем, ему было не до глупых препирательств. Метнувшись к тигриной голове, он рывком сдернул висевший над ней топор, и с разворота рубанул по валяющейся на полу плазменной панели. И еще раз. И еще — разнося на куски, заставляя угаснуть луч, утихнуть звук, обрывая фантасмагорию с кинопоказом. Ухватившись за выбитую рамку, он поволок разбитую панель к окну, намереваясь выбросить подальше. На забившегося в угол кровати Бобби он даже не смотрел, и замер, услышав его голос: — Кто там что говорил про тягу рубить и кромсать? Я же сказал, Билли: это всегда был ты. А «не по-настоящему» — только вот все это, просто потому что ты пытался спрятаться, спрятаться от самого себя… а я тебе подыграл. Ты был прав, это — не настоящее. Все остальное взаправду. Билл обернулся. Перед ним было открытое пространство вымершего поселения. Площадь опустела, деревянный щит перед ней чуть покосился, скамейки в беспорядке опрокинуты, матерчатые стены палатки как паруса колышутся от налетающих предгрозовых шквалов, где оброненная игрушка лежит, где оставленная трость или веер… и чья-то шляпа катится по утоптанной земле, гонимая ветром. Над головой вдруг раскололось надвое громовым раскатом небо, молния сверкнула, слепя, и Билл отшатнулся назад, запнулся, теряя равновесие, взмахнул рукой, с недоумением обнаруживая что пальцы все еще обхватывают рукоятку топора, потом сообразил, что до сих пор удерживает за угол панель, и поспешно отпустил ее. И, уже отпуская, запоздало осознал, что держал что-то совсем другое. Мгновение он растерянно созерцал наваленную на дощатый настил возка кучу беспорядочно вперемешку побросанных друг на друга тел. Возок с откинутым для опорожнения от груза задним бортом опасно балансировал на краю колодца, как некое подобие качелей. Очередной порыв ветра, ударивший сзади — словно сама стихия пыталась сделать за нерадивого человека его работу — возок качнулся, Билл бросился ловить дышло. Возок наклонился, и все его содержимое той же беспорядочной грудой скатилось вниз. Билл попытался зачем-то удержать его, тот саданул его дышлом в подбородок, едва не выбив зубы, и победно ухнул в колодец. А Билл грохнулся на землю, приваливаясь спиной к срубу. Ошалело оглядывая от щиколоток до горла забрызганный кровью клоунский костюм, в который был одет. Очередной раскат грома, почти ураганный ветер разметывал наваленные в беспорядке скамейки, опрокидывал повозки и столы, сорванный с места шатер, который когда-то служил не то гримеркой, не то складом, печально хлопая крыльями-стенами пронесся мимо Билла и нырнул туда же, куда унесло грозой изошло все население. В каком-то из оставленных домов хлопала и хлопала от ветра незапертая хозяином дверь, и доносился сильный запах дыма.