DO YOU WANT IT BACK?

Босиком, чтобы ступать тише, и на цыпочках прокравшись по лестнице, следуя по оставленным тигром следам, Билл поднялся на второй этаж — уже более напоминающий человеческое жилье по сравнению с захламленным первым. Дым поднимался и сюда, и в отличие от мастерской внизу здесь света не было совсем, а того что попадал сейчас в окна с улицы не хватало чтобы различать что-либо хоть как-то более четко чем просто силуэтами. Мучая зрение, Билл всматривался в пол — следы уходили дальше по коридору, вся часть которого за пару футов от лестничной площадки казалась вовсе погруженной в темноту. Чуть помедлив, он все же осторожно двинулся вперед. В коридор выходили двери комнат, возможно, имеющих смежные двери между собой, попробуй угадай, в какой момент и из которой может выпрыгнуть или вылететь они все летают или выбежать нечто зубастое и верещащее. От напряжения мышцы вибрировали, а рукоятка топора все норовила выскользнуть из рук. На секунду Билл подумал было вернуться вниз и забрать одну из свечей, что стояли в мастерской, но потом отказался от этой мысли. Сейчас он крался в темноте незаметно, со свечой же он все равно что громко заявлял бы о своем приходе. Но кто сказал что проблемы с ночным зрением здесь не только у него одного. Вспышки молний за окнами освещали комнаты, Билл не удержался и заглянул, но нет, здесь ничто не отражало безумия одержимости, подчинившего себе хозяина. Ни страшных картин, ни развешанного на веревках клоунского барахла. Отпечатки тигриных лап на полу внезапно сменились отпечатками босых человеческих ног — тому, что преследовал Билл, надоело прикидываться тигром, и оно сменило облик. Хотя, как знать, возможно, в нем от человеческого только и будут что босые ноги. Босые ноги — и огромная пасть на них. Лангольер. Проекция идеальной потребительской модели современного человека: огромная пасть для вечного голода и безостановочного процесса поглощения, и проворные ноги для обеспечения пропитания. Очередная молния — Билл оглянулся назад, и ему показалось, что на полу цепочка лишь человеческих следов, никаких тигриных и все это следы лишь одного человека — Говоря, что видел привидение снова. — Билл упрямо тряхнул головой. Все правильно — морок, глэмор, привидение — следов не оставляют. И тени не отбрасывают. Все так и должно быть. Но они могут создавать иллюзию следов или тени, дурача кого-то. Возможно, то же самое и с физическим воздействием — твой мозг убежден, что чужая рука сжимает твое горло, и ты задыхаешься, а на коже проступают синяки. И это не потому, что тебя душило привидение, а потому что ты верил в это. Откуда-то вдруг донеслись слабо различаемые звуки — как если бы чьи-то пальцы изящно пробежались по клавишам пианино. Стиснув топорище сильнее, Билл одолел еще несколько шагов, завернул в комнату, из которой слышалась музыка, и в которой… никого не было. Он завертелся на месте, оглядываясь. Новая молния раскроила надвое небо за окном, озаряя комнату белым светом, и даря на короткое мгновение возможность успеть выхватить зрением какие-то отдельные элементы — комод, шкаф, подоконник, высокое, в человеческий рост, зеркало… отражающее чопорно выпрямившуюся за допотопного вида пианино фигуру. Билл резко обернулся, но в комнате кроме себя самого никого не обнаружил. Снова развернувшись к зеркалу, он успел разглядеть в отражении лишь осанку, которой аплодировали бы стоя все классные дамы института благородных девиц. Идеальная осанка, красиво занесенные над клавишами пальцы — но молния гаснет, и все помещение вновь погружается во тьму. И опять звучит музыка, только теперь ее источник и место его нахождения сомнений не оставляют. Билл замешкался, бросил взгляд под ноги — в щели между досками на полу уже можно было разглядеть огонь, пожирающий нижние комнаты. Второй этаж от той же участи отделяли какие-то минуты. Если броситься бежать прямо сейчас, еще можно успеть выскочить на улицу, пока все пути не перекрыты. Если остаться, то придется спасаться либо через окна, либо… Зеркало казалось братом-близнецом того, что Билл уже однажды разбил топором, холодная, равнодушная поверхность была темной и бескомпромиссной твердой, а Билл не имел ни малейшего понятия, что делать, чтобы ее преодолеть. Этот же как-то прошел туда. Словно дверь между мирами приоткрыл. Билл стучал и хлопал по зеркалу с обеих сторон, кашляя от заполняющего дом дыма, пытаясь вспомнить, как же получилось убрать эту разделяющую грань в прошлый раз. В какой-то момент ему послышалось знакомое хихиканье, и это так его взбесило, что аж в глазах потемнело со злости, и он, даже не успев подумать, с замаха ударил по стеклу на полную силу. Так, что обязательно разбил бы его, если бы оно не исчезло — но оно исчезло. А Билл кувыркнулся головой вперед, благо что упал на толстый ковер, и, пролетев по инерции дальше, растянулся прямо перед носками самых забавных и одновременно кокетливых ботинок, что видел в жизни. Он медленно приподнялся на локтях, обозревая и ботинки, и пышненькие оборочки смешных штанишек над ними, выше, выше, кружавчики, помпоны… — Я что-то уже запутался, кто у нас за кем бегает, Билли? То, что представлялось при знакомстве именем Боба Грея примерно с тем же правом, с каким, скажем, носило бы и имя Билл Скарсгард, сейчас как никогда до этого выглядело существом не имеющим никакого отношения к человеческому роду. Оно даже не походило на какое-либо животное, это была просто какая-то чуждая восприятию тварь, и сознание напрочь отказывалось идентифицировать это — чем бы оно ни было. По каким-то неведомым и недоступным для понимания причинам оно хотело выглядеть как клоун, но где-то что-то явно пошло не так, а может быть, оно и не пыталось казаться излишне человекоподобным. Может быть, в этом заключалась некая особая идея. Может быть, оно намеренно комбинировало нечто несочетаемое. Для того, чтобы не быть слишком человеком. Ведь человеческая форма так непластична и так ограничена. — А вот и главная звезда обновленного репертуара нашего маленького цирка пожаловала! — радостно осклабилась зубастая пасть. — Аплодисменты, пожалуйста, аплодисменты, почтенная публика! Аплодируем нашей звезде и ее блестящей программе выступлений с топором! Билл, не вставая с четверенек, поспешно подался назад. — Топор я использовал только против зеркала, — огрызнулся он, быстро осматриваясь вокруг: не восемнадцатый век, однозначно, обстановка современная, хотя и незнакомая. Обычная, дорого обставленная, комната, больше напоминающая гостиную — диван, кресла, толстый ковер на полу. — Нет, Билли-бой, не только против зеркала. Далеко не только. Но мы к этому вернемся. Опять. Мы все время будем к этому возвращаться. Пока ты не примешь этот факт. Я просто хочу чтобы ты осознал это. Вспомнил золотое правило драконов. Но, как тебе здесь? Нравится? Не так уютно конечно, как в твоей спальне, — тварь в клоунском обличье сокрушенно развела руками. — Хочешь, добавим в интерьер твою кровать? Или лучше ванную комнату? — Я не настолько привязан к своей спальне, — отказался Билл, — тем более что она все равно не вполне моя. — Именно. Даже у меня есть жилище. Моя уютная и милая канализация тоже не совсем моя, но у меня есть Огни. А у тебя нет своего дома. Впрочем я могу поделиться с тобой моим. — Канализацией, что ли?! Спасибо, конечно, но у меня аллергия на сырость. И на клоунов, да. Особенно зубастых. Но Билл решил что невежливо придираться сразу уж ко всему, что его не устраивает в сделанном предложении, достаточно высказать недовольство одним из пунктов. — Не канализацией, другим... — красный рот опять раззявился в зубастой улыбке. — А то ведь не дело — столоваться приживалкой в чужом доме, ездить на чужой машине… девушка-то у тебя хоть твоя? — Моя. — Билл невольно повысил голос и непроизвольно сжал пальцы на рукоятке топора, что не укрылось от внимания пристально наблюдающей за ним твари, которая пронзительно расхохоталась: — Ну хоть в чем-то определенность! Хотя тут ведь тоже не скажешь наверняка, особенно если и до тебя в тот сад кто-то лазил яблоки таскать, не так ли? — Не так. Почему клоун? — перебивая его смех, спросил Билл. — Почему именно клоун? — Люди всегда нуждались в клоунах. — Едва ли, большинство их терпеть не может, и… — Я не сказал «любили». Я сказал «нуждались». Клоун всегда выступает как носитель той необходимой доли Хаоса, в которой нуждается излишне упорядоченная и подчиняющаяся излишне жестким законам регулирования система. — Роберт Грей в ней тоже нуждался? Клоун булькающе хохотнул, поелозил задницей, устраиваясь на краешке стола поудобнее, поболтал ногами: — Роберт Грей… Романтичный и безумный Бобби Грей, талантливый и одержимый… Как тебе знакомство с ним? Не стало шоком? Бежал от меня, бежал всю жизнь, хотя принадлежал мне с рождения, бежал, и в итоге именно ко мне и выбежал. Не сводя глаз с хищно скалящейся твари, Билл осторожно поднялся с пола, плавно перемещаясь подальше. — Что с ним случилось? — Он изменился. Он так сжился с моим образом, что сам стал вживаться в него. — Нет, что с ним случилось в конце? — Он стал отчасти мной. Я стал отчасти им. Произошло… взаимное проникновение, можно так сказать. Отчасти мы стали едины, и, — тварь внезапно посерьезнела, и приняла вид торжественный, и даже местами строгий, — и я благодарен ему. Его талант, его воображение создали мою новую форму. То как он видел, то как он понял меня, а я — я следовал его ожиданиям и воплощению. Уникальный дар — создать силой своего таланта яркий образ. И я отблагодарил его. Забрал его в свои Огни. Мы навсегда вместе с ним с тех пор. Он — это я. А я — он, Роберт Грей. С тобой будет так же. — Я не Грей, — коротко произнес Билл. — И никогда им не стану. «И тобой тоже.» — Уже стал. — Нет. — Билл покачал головой, отходя дальше. Топор он так и не выпускал из рук, и видел, что оранжевые глаза неотрывно следят за ним, несмотря на весь легкомысленный треп. — Да. Ты уже изменился. — Но я не Грей. Я не рисую веселые картинки в стиле анималистического каннибализма, не питаю пристрастия к клоунам, не пложу рисунки с собой в гриме и костюме, не жонглирую мячиками и не заигрываю с детьми. — Серьезно??!! На этот раз приступ хохота длился дольше, Билл пережидал его, с мрачной терпеливостью уставившись в угол. Закончив с катанием по столу и с дрыганьем всеми конечностями, клоун откашлялся, и снова уселся на краешке, сцепив руки в замочек.  — Одно можно утверждать точно, — заявил он, — как бы там ни покатило, но ты никогда не будешь уже прежним, Билли-бой. — Хватит называть меня Билли-бой, словно я маленький мальчик, — раздраженно процедил Билл. — О! Взрослые — это всего лишь выросшие дети. А ты и вовсе еще не повзрослел, Билли. Посмотри на себя — двадцать пять лет, а ничего не нажил. — Люблю идти по жизни налегке. — Или просто боишься. Взрослой жизни и проблем, которые она несет, — тварь задумчиво почесала висок коготком одной из пары черных суставчатых лапок, которые, как оказалось, скрывались в складках ее одежды (Билл изо всех сил постарался при этом сохранять каменное лицо могиканина), грустно-лицемерно вздохнула: — В твоем-то возрасте у многих уже и детей целый приплод, а ты до сих пор потомством не обзавелся. Билл даже фыркнул от смеха: — Что?! Это-то тут при чем! — При всем. Ты не повзрослеешь окончательно пока не обзаведешься собственными детьми. Дети — это зона ответственности родителей и зона их собственного взросления. Люди взрослеют, когда несут ответственность не только за свою жизнь. Все бездетные люди — просто большие дети. Соответственно, у них больше капризы, больше эгоизма, больше легкомыслия. Больше жестокости. Они как дети — живут собой и своими интересами. Психологическая незрелость. Я ведь говорил тебе про внутреннего ребенка. — С таким знанием дела рассуждаешь, — похвалил Билл, — сразу видно: по себе судишь. Теперь к первой паре лапок добавилась и вторая. И обе пары чинно были сложены на животе. — Отчасти, но: это тоже одна из причин, — глубокомысленно заключило существо с обликом клоуна-мутанта. логично это же твой потерянный брат-близнец что вырос в канализации с черепашками-ниндзя и мутировал вместе с ними — Причина чего? — Билл старался не отвлекаться на альтернативные конечности существа. не суди сгоряча ты еще тех черепашек не видел — Связи. — Кого с кем? — насторожился Билл, тварь снова утробно булькнула смехом: — А догадайся. — Ну с тобой у меня связи точно нет. — Категоричность суждений происходит из недостатка информации, а не от ее избытка, — вдруг нагло заявило членистоногое клоунообразное, а Билл аж поперхнулся от негодования, потому что тварь просто так взяла и непринужденно вытащила из его головы его собственные мысли, — на самом деле, связь есть, Билли-бой, и ты не представляешь, насколько она глубока. Как бездна, что наконец всмотрелась в тебя. — И чем я так приглянулся Бездне? — хмыкнул Билл. — Достойнее никого не нашлось? — Нет, — захихикал клоун, — в тебе все собралось и сложилось самым подходящим образом. — Подходящим к чему? Форма клоуна начала меняться. И теперь эти изменения не ограничивались парой лишних нечеловеческих лапок, напоминающих лапки краба паука и Биллу нисколько эти изменения не нравились, да и наблюдать за ними он не желал. — Спускайся вниз, к своим самым тайным страхам, — чужой голос вибрировал словно в самой голове, и Билл морщился: звучание резонировало в черепе, отдавало болью в висках, — взгляни им в лицо, сражайся с чудовищами до тех пор, пока… — А нельзя ли без вот этой альтернативной физиологии и метафизики, сопровождаемой тяжеловесными аллегориями?! Билл выкрикнул с такой злостью, что сам себе удивился, еще же больше удивился тому, что его послушали. Голос свалил из его головы, а неопределенность перед глазами соткалась назад в подобие клоуна. С зубастой улыбкой, правда, не без этого. — Мои трансформации не по вкусу тебе? — строя обиженные гримасы, деланно удивился он. — До тошноты, — честно признался Билл, — можно же ограничиться обычно-человеческим обликом?! Хотя едва ли, человеческий организм и человеческое сознание слишком сложные категории, чтобы длительно поддерживать такой облик. — Да где там! — аж застонал от смеха его собеседник. — Сверхсложные! Физическая структура формируется на два счета. — Серьезно? — Билл отошел к стене, устало привалился к ней, выпустив наконец топор из рук, скрестив их на груди. — Прямо сама структура, не иллюзия, не морок? — Ты же уже видел. — Черта с два я знаю, что именно я видел, и насколько это было реально. Еще повторить сможешь? Какое-то время клоун, сидя на столе в позе гигантской жабки, качался вперед-назад. — Да легко, — милостиво согласился он вдруг, спрыгивая вниз, и щелкнул пальцами, — ап. Билл не уловил, как произошло изменение. Просто и костюм и грим будто впитались внутрь, и тут же новой кожей наросла совсем другая оболочка. Прямо напротив него стоял, сверкая его собственной улыбкой с его же лица, натуральный гангстер. Сигары в зубах разве что не хватало. почему я до сих пор ни разу не захотел курить — Так лучше? — поправляя галстук, поинтересовался он. — Как тебе этот стиль, заходит? Мафиозные войны? Сухой закон? — он взмахнул руками, словно приглашая полюбоваться на свои старания. — Как? Багси Сигел? — Мне всегда нравился Лаки Лучано. — Билл по дуге обходил явно забавляющегося всем происходящим «гангстера». — И кто ты теперь? — Можешь назвать меня Бобби Грей, — усмехнулся гангстер, привычно присаживаясь на краешек стола, и пиная ступней в пижонском черно-белом ботинке ковер. — Ты не Грей, — оборвал его Билл, — ты только выглядишь, как он. «Или как я» — Выгляжу как он, — улыбнулся Бобби, — говорю как он. Думать могу как он, и чувствовать могу как он, ведь я знаю все его мысли и чувства. Я знаю о нем даже то, чего он сам о себе никогда не знал. Я больше Роберт Грей, чем был сам Роберт Грей. Я знаю все его потаенные страхи, все мотивации, все то, в чем он бы сам себе никогда не признался. Считай, что я Роберт Грей, который стал жить более полно, не ограниченный лишь одним миром и его физическими законами. Расширенная версия. — Мне интересно теперь, как он погиб, — пробормотал Билл, — как погибла его нерасширенная, изначальная версия. — Зачем так примитивно, Билли? — Бобби изящно передернул плечами, пройдя к зеркалу, оглядел себя, чуть поморщившись, заметил вполголоса: — Человеческое тело как тюрьма. — Мне нормально, — заверил Билл, Бобби усмехнулся: — Это ненадолго, — он щелкнул по зеркалу, прижался к нему лицом, опираясь ладонями о поверхность, словно школьник, заглядывающий через стекло в витрину с игрушками. — Воробьи летают снова, — обронил он, возвращаясь к столу, облюбованному для сидения на нем. Билл безотрывно смотрел на то, что было за зеркалом — там, в несуразно растянутое во все стороны отверстие водостока было видно мокрую дорогу, и одинокий автомобиль, запаркованный у обочины. Дождь кончился, к большой луже слетелась целая стая воробьев. Они пили, купались, чистили перышки, и их многоголосный щебет доносился даже сюда. Действие вышло неосознанным — Билл промчался через всю комнату к зеркалу, и… врезавшись в него с разбегу, отлетел на пол, а зеркало, завибрировав от удара, отозвалось дребезжащим звуком. В голове отдалось тем же. — Осторожнее, Билли, — захихикал Бобби, — зеркала — как хрупкая грань между мирами. Разобьешь такое, и… ууууу… — и он сочувственно покачал головой. — И что будет? — напряженно поинтересовался Билл, перебираясь по полу на безопасное расстояние вглубь комнаты, Бобби беззаботно зевнул, провел в воздухе вертикальную черту: — Вот зеркало, та грань между мирами, по одну сторону от нее один мир, — он выпрямил ладонь, по другую — второй, — он поставил вертикально вторую ладонь. — И если грань уничтожить, то…? — сев, подтянув к груди колено, Билл завороженно, как ребенок, которому пообещали показать фокус-покус, смотрел на две выпрямленные ладони. — И если грань уничтожить, то эти миры… — ладони с хлопком ударились друг о друга, а Бобби захохотал. — Я несколько не понял, — деревянным голосом откомментировал Билл, глядя с разочарованием на то, как меняется картинка в зеркале: там сейчас было какое-то мерзко старое ветхое здание, рядом с которым торчало такое же мерзко старое корявое дерево. — Верни это, — произнес он, — верни то что было назад! — Почти просьба. Мне нравится. Проси еще. Нравится, когда меня умоляют. — Создай религию имени себя, — посоветовал Билл, — и толпы людей в храмах с огромными изображениями клоуна над входом будут возносить тебе молитвы. — Это в моих планах. Ведь люди так любят поклоняться кумирам. Я рассматриваю эту возможность, а ты — ты мне в этом поможешь. И в этой религии я буду божеством, а ты — наместником бога на земле. Стань частью меня. Через поклонение тебе будут поклоняться мне, как тебе такая идея, Билли-бой? — Очень заманчиво. Я не слишком подкован в вопросах религии, помнится, становлению земным воплощением божества предшествует какая-то не слишком приятная стадия, называемая распятием? — Необязательно оно. Это всего лишь один из способов перехода в иное состояние, есть и другие. Словно что-то ворохнулось в памяти, Билл нахмурился, пытаясь вспомнить. Про способы перехода Бобби в своей трескуче-лихорадочной манере уже когда-то задвигал. Что-то мешало сидеть, неловко приподнявшись, Билл ощупал карман на молнии. Тот самый ключ. Он смотрел на черный прямоугольничек пластика как в первый раз видя, потом почти автоматически нажал на нижнюю кнопку. Старый дом, который показывало зеркало, исчез. Вернулись обычная улица и обычная для двадцать первого века дорога — мокрая после недавно прошедшего дождя. И снова они были видны через зеркало как через проем водостока, развороченный специалистом по узким отверстиям Бобби Греем. Струйки воды еще стекали вниз, по уступам, и скатывались, впитываясь в ворс мягкого ковра перед зеркалом. В луже продолжали свои водные процедуры воробьи, и их веселое чириканье звучало совершенно по-весеннему. А через дорогу стоял припаркованный автомобиль Билла и мигал фарами, отзываясь на команду отпирания замков. Вот так просто совсем рядом — буквально в двух шагах — находилась его обычная жизнь. На пути к ней стояло лишь одно существо. То, которое с какой-то противоестественной, нечеловеческой грацией сползло-скатилось со стола и переместилось назад к зеркалу, преграждая дорогу Биллу. Бобби осторожно вытянул руку — в зеркало, подставил ладонь в стекающую воду, оглянулся на Билла: — Комплимент мозгам я ведь уже делал, да? — Он был с гастрономической окраской, — съязвил Билл, Бобби рассмеялся, отдергивая руку, стряхнул с пальцев воду: — Это в человеческой природе. Добавлять похвалам, комплиментам и выражениям такую окраску. «Мой сладкий, моя медовенькая, мой сахарок, моя конфетка, мой пирожок», — передразнил он, — современное человечество помешалось на жратве, не находишь, Билл? Идет самой примитивной тропой, с ориентиром на базовые инстинкты, один из которых — пищевой. Я конечно не думаю, что девушка хочет тебя съесть, когда называет «мой кексик» или «мой пудинг», ноооо… очевидно же, что она сравнивает тебя по шкале той категории, что рассматривает как наиболее ценную в своей жизни. И если она сравнивает тебя со жратвой, то не значит ли это, что данная категория для нее в ее жизни обладает повышенной ценностью по сравнению с остальными? — Моя девушка не называет меня ни пирожком, ни кексиком, — процедил Билл, — и нет, для нас пожрать не является самым ценным. — Ну да, есть еще особый сорт помешанных на котиках. Или зайчиках. — Это же просто отражение степени умиления, и… — И кого-то умиляют котики, а кого-то жратва: булочки, кексики, пирожочки, все так, — Бобби просто закатился дурашливым хохотом, — нет-нет, я не порицаю, я очень даже одобряю это. То, что нас питает — дает нам жизнь, а значит, является самым ценным, и почему бы с этим самым ценным не сравнить и человека, тем самым демонстрируя ему, как он дорог? — Иди к черту, что ты можешь понимать в этом, — утомленно выдохнул Билл, не сводя глаз с той заманчивой картинки, что была в зеркале за спиной у Бобби, а сам Бобби, оценивающе окинув взглядом Билла, прищурился: — Как бы мне следовало назвать тебя по пищевой системе умиления? Мой… хм… пончик?! — Да, это просто вылитый я, — покладисто согласился Билл, — тогда я буду называть тебя мой… — Паучок! — перебил его Бобби, весьма пошлым образом облизав верхнюю губу. — Поправь меня, если я ошибаюсь, но — это разве еда? — подчеркнуто вежливо уточнил Билл, Бобби пожал плечами: — Нет, это как раз тот, кто ест, — пояснил он, и на этот раз его оскал трудно было назвать улыбкой, — а еда… Он повернулся к зеркалу, и Билл почти с отчаянием увидел, как такая близкая, такая желанная, и такая обманчиво досягаемая картинка кусочка его реальной жизни гаснет. А затем на ее месте возникает другая. И меняется на следующую. И следующую. Вытянув указательный палец к зеркалу, Бобби взмахивал им, словно перелистывая картинки на карманном гаджете, и бормотал: — Вот еда, и вот, и вот, и вот… — а в зеркале вспыхивали и гасли, меняя друг друга какие-то иногда узнаваемые Биллом, а когда и вовсе незнакомые ему эпизоды и лица людей: промелькнул отец, сестра, старый приятель и партнер по съемочной площадке Лэндон, — вот просто упоительно вкусная еда! Бобби с озорным видом оглянулся на Билла, а тот, окаменев, смотрел на смеющуюся, заправляющую прядь темных волос за ухо Алиду. Она держала за ниточку красный шарик, и, жестикулируя, что-то объясняла, но Билл не мог разобрать слов. — Как мы назовем ее, Билли? — осведомился Бобби. — Наш марципанчик? Наша мармеладка? Наша карамелька? — Ну не твоя точно, — одними губами произнес Билл. — Пока нет. Бобби снова щелкнул пальцами, возвращая милую сердцу Билла идиллию с автомобилем на пустынной трассе, сложил руки в замочек, приняв вид воплощенной скромности, взглянул на Билла почти просительно: — У тебя такая интересная жизнь, Билли, — нежным голоском проворковал он, — раздели ее со мной. А я разделю с тобой свою. Это выгодный обмен, поверь. — Я верю, — еле слышно откликнулся Билл, — и как я должен это сделать? — Просто прими меня. Как часть себя. И стань частью меня. — Как это было с Греем? — выдержав паузу, спросил Билл. — Именно. Помолчав, Билл вдруг вытянул вперед руку: — Ну окей, давай. — Я в тебя тоже верю, — Бобби улыбнулся, шагнув ему навстречу, и протягивая ладонь для рукопожатия, но Билл, перехватив ее, вдруг дернул его на себя, и тут же толкнул к стене, прижимая к ней спиной. — Мой паучок, ты сейчас полностью в образе Грея? И анатомия его? Бобби, сначала было, похоже, растерявшийся от решительных действий Билла, прыснул со смеху: — С ней что-то не так? — Да нет, на здоровье, просто прикидываю, не возникнет ли проблем при стыковке ее с моей анатомией. — Это зависит от того, как стыковать, — резонно заметил Бобби, Билл пожал плечами: — Не знаю, как твоя истинная анатомия, а человеческая тут точно бездны вариантов не предусматривает. Я про процесс принятия о котором ты мне тут втирал. А вот теперь Бобби точно растерялся, и заморгал, приоткрыв рот. — Билли! — потрясенно пожурил он. — Ну, и кто был прав, говоря про примитивные человеческие инстинкты?! — Повесь себе на шею медаль «Ванга года» при случае. — Билл потянул из узла ленту галстука, ослабляя его. — Так ты меня сейчас что, непристойно домогаешься?! — ахнул Бобби с несколько неуместной для того кого непристойно домогаются радостью. — Ты против, что ли? — Да как я могу тебе в чем-то отказать, Билли. — Ну и отлично, — ловкой подсечкой Билл уронил его на мягкий ковер, ныряя вниз следом. — Стать частью тебя, дать тебе стать частью меня, — повторил он, — так, да? — Я имел в виду другое, — Бобби лежал под ним, и Биллу было до дикости странно видеть так близко собственное лицо, смотреть в собственные глаза, и ощупывать руками собственные же плечи и грудь, у него просто голову вело от осознания безумной ирреальности происходящего, — но, если тебе хочется перевести все в эту плоскость, Билли, если тебе так проще… взаимное проникновение можно трактовать и до такой степени буквально. — Ага, мне проще, — Билл дернул рубашку, пуговицы брызнули в разные стороны, — ой, прости, я такой резкий. — Не сдерживай себя, тигр, — подбодрил его Бобби, — выпусти своих демонов наружу. — Вот так?! — Билл рванул ремень из шлевок его брюк, одним движением спуская их до колен вместе с бельем: неловкость и смущение отсутствовали полностью, у него не было ощущения, что он раскладывает под собой другого мужика, какого черта, в конце концов, это было его собственное тело. Все равно как трогать себя самого. — Вот так, — откидывая назад голову, и прижмуриваясь, промурлыкал Бобби, — принятие меня… через принятие себя… настоящего. Как с Греем. — Ага, вот так, — хрипло прошептал Билл. Дотянуться до так и валяющегося у стены топора было задачей несложной. И нанести первый удар было несложно. Сложнее было, когда лезвие застряло в теле, и его пришлось выдергивать, выворачивая внутренности и попутно умывшись выплеснувшейся кровью. Сложнее было не смотреть на лицо Бобби — свое лицо. «Не думай — делай, не думай — делай» — повторял себе Билл бесконечным речитативом мысленно, поднимая и опуская топор с лихостью и сноровкой заправского лесоруба блестящая программа выступлений с топором От напряжения он начал хохотать, хотя, может быть, это было ближе к истерическим рыданиям, перемежающимся воплями. — Вот так! — орал он. — Вот так! Сознание благоразумно взяло самоотвод, отгородившись от всего творящегося надежными щитами, и нервно перетаптывалось за ними, кусая костяшки, пока Билл орал, хохотал, и рубил снова и снова, оттирая с лица кровь и слезы. тот кто сражается с чудовищами должен остерегаться чтобы самому От скакнувшего адреналина в глазах потемнело, а все вокруг плыло они летают уши заложило, как ватой, и собственные вопли и хохот казались звучащими где-то далеко-далеко. Хруст костей, треск разрубаемой плоти, хлюпанье, свист чего-то пробитого острым лезвием топора, отлетевшая в сторону голень, мелькнувший гангстерский черно-белый ботинок… И воробьиное чириканье. Оно становилось громче и громче, так, как будто та стайка, что купалась в луже его, настоящего мира, влетела через зеркало сюда, и кружила над ним, он буквально ощущал волны воздуха на лице от того ветра, что подняли их маленькие крылышки, чувствовал касание перышек обнаженной кожей. Воробьи тоже летают летают снова Их чириканье сливалось с его ором какое-то время, а потом вдруг резко оборвалось, как будто всю стаю сдуло грозой И после того, как покачиваясь, он, наконец, опустил топор, и замолчал, он все еще слышал свои крики. Едва не упав, враскорячку перешагнув через месиво под ногами, он подхватил за волосы отделенную от тела голову убивший дракона И сразу и в глазах прояснилось, и вата из ушей выпала. Где-то грохотал гром, и вроде слышался какой-то еще шум, а крики все не умолкали — там, за спиной. Билл замер, очень медленно оборачиваясь. Покачнулся, едва не вырубившись от увиденного. Бобби Грей — живой и здоровый, в клоунском гриме и клоунском наряде смотрел на него из зеркала. — Долбанутый ты ублюдок, — прошептал Бобби (Билл) из зазеркалья, в котором, совершенно очевидно, где-то неподалеку шла гроза: ее громовые раскаты различались вполне отчетливо, — и ты что, надеялся, что я такой же?! Что за шоу ты мне там устроил?! Думал, мне понравится, и я вдохновлюсь на подобное?! Ты совсем рехнутый, если считаешь, что мы похожи. Пальцы Билла разжались, голова с мягким стуком упала вниз и покатилась по ковру.