Дар памяти

POV Северуса Во дворе замка меня, как и несколько дней назад, настигает маленькая сердитая совка. На этот раз ей удается меня клюнуть, но перчатка спасает. Пергамент мне вежливо напоминает, что я не ответил на приглашение посетить мистера Виллена. Чтобы принять решение, мне нужен Альбус, но беспокоить его в такое время… Нет, он наверняка не спит, хотя и не ждет меня, как в тот раз (да и действительно ли он ждал именно меня? Что ему за радость - любоваться мной?). В отеле в Эдинбурге нам сказали, что сегодня самая холодная ночь за всю зиму, и минус 4 по Цельсию, а здесь – горы. Совка влетает за мной в дверь, продолжая клекотать и требовать угощения. На главной лестнице, недовольно щурясь, стоит полусонная Минерва. Она кивает, обозначая, что все в порядке, и протягивает мне печенье, которое, должно быть, носила с собой с завтрака - у нее обширная переписка. Уже который день мне кажется, что Минерва хочет что-то мне сказать. И к войнам между нашими неучами это никак не относится. Я беру печенье и долго и сосредоточенно кормлю сову, давая Минерве шанс. Сова какого-то совершенно невообразимого цвета, серая с белыми, ржавыми и почти черными пятнами. Кажется, она примирилась со мной, во всяком случае, птица довольно ухает, садится на рукав пальто и смотрит на меня вопросительно, почти по-человечьи. – Ответ будет позже, - тихо говорю я, поглаживая ее мягкие перья. - Спокойной ночи, Северус, - бросает Минерва, поворачивается и исчезает с глаз долой, так и не воспользовавшись моментом. На секунду мелькает мысль, не догнать ли ее. Интуиция подсказывает, что нужно поговорить с ней, но усталость наваливается на меня, и я решаю, что это не срочно. Минерва не стала бы медлить, если бы было что-то действительно важное. Она не из тех, кто откладывает неприятные вещи или боится принимать решения. Среди Пожирателей ходили слухи, что у Темного Лорда что-то было с ней во время учебы в Хогвартсе. Но Минерва такая правильная, что я бы скорее поверил в то, что что-то было между ней и Альбусом (если бы не знал о его ориентации, конечно). Хотя, как утверждает Ричард, есть те, кто спит с представителями обоих полов. Выпустив совку, я сворачиваю к себе в подземелья и думаю, что, может быть, я не прав и Альбус не стер Минерве память о воскресных событиях? Я принял это за аксиому, когда увидел ее в понедельник. Я ожидал, по меньшей мере, неодобрения, но она смотрела на меня точно так же, как и всегда, когда у нас не было стычек, даже положила мне что-то на тарелку, что иногда-таки делала, и вообще была достаточно беззаботна. Но сам Мерлин бы не разобрал, что там, в мозгах у Альбуса, за этими безмятежными голубыми глазами, которые он прячет за очками-половинками, и которые он позволял целовать мне, когда мы занимались – сексом, хочу сказать я в очередной раз, но почему-то выходит - любовью. Так что, может быть, и не стер. А если не стер, то что? Вот поговорю с Минервой, и тогда уже разберусь. В подземельях - стынь несусветная, на стене вдоль лестницы – белесый налет то ли инея, то ли плесени, надо будет задать работу домовым эльфам. Кровавый Барон приветствует меня и докладывает, что в мое отсутствие происшествий не было. Кому как, а мы с ним дружим. Вот точно: похоронят меня, а на моей могиле будет написано: «Его единственным другом был Кровавый Барон». Слизеринцы его уважают, но и боятся, как бы мне чего лишнего не сболтнул. Только заглушающие не помогают: призраки свободно просачиваются сквозь стены и обычные охранные заклятья им не помеха. На комнаты преподавателей накладываются специальные «антипризрачные» заклятья, но студенческие гостиные их лишены. Другое дело, что обычно призраки занимаются тем, чем хотят. Но если попросить их понаблюдать за кем-то, они выполнят это. Впрочем, не знаю, как другие, а Кровавый Барон это делает. В пределах подземелий, по крайней мере. Сейчас такой необходимости нет. Да и раньше она возникала редко. - А там? – спрашиваю я аккуратно, добравшись до своих комнат и называя пароль Pinus Paniculatis (сосна метельчатая, входит в состав зелий бодрости и антипохмельных). «Там» - это значит, на «той» стороне, в гостиной львятника, в крыле, где живет оборотень, и вообще везде, где шатаются эти оболтусы-гриффиндорцы. Барон залетает за мной в гостиную, склоняя голову. Он молчалив, и предпочитает разговаривать в приватной обстановке, как и я. Пока я грею себе на маленькой жаровне какао, Барон в нескольких словах обрисовывает картину жизни замка. Уизли опять придумали какую-то гадость, в результате чего коридоры в башне залиты розовыми соплями. Сжимая ладонями чашку, коротко киваю: если опробовали у себя, значит, скоро следует ждать их в подземельях. В хаффлпаффца с четвертого курса кто-то кинул приклеивающим заклятьем, и тот целых полчаса торчал на карачках в коридоре на восьмом этаже, пока его не нашла Минерва. Но что он там делал, хотел бы я знать, учитывая, что комнаты его факультета - рядом с кухней?.. Свидание, не иначе. Наверное, досталось от несчастливого соперника. Хочется не какао, шоколада, такого же густого, какой мы с Ромулу пили в Мариотте, чувствовать насыщенный вкус, согреться каждой клеточкой тела изнутри. Но шоколад слишком бодрит, а я и так варил зелья почти всю ночь. Отвлекаюсь на воспоминания, и не слышу слова Барона, выхватывая лишь фразу: «Возможно, вам будет интересно узнать, что тот человек снова был у директора». Я застываю. Усталость как рукой сняло. Сердце, раздувшееся во всю грудную клетку, подпрыгивает в ней словно жаба, застрявшая в колоде. Но Барон не смеется, только окидывает меня оценивающим взглядом. Он умеет, когда захочет, и громыхать цепями, и леденяще хохотать, и язвить не хуже меня самого, но мне это демонстрируется редко, только если он в очень сильном ненастроении. Я киваю молча: что еще тут можно сказать. Хотя нет, можно: - Что вы знаете о нем, сэр Уильям? - Лишь то, что он никогда не прибывает через камин и всегда одет в темно-коричневый плащ с капюшоном. Он высокого роста, почти как вы или чуть ниже. С трудом выталкиваю из себя слова для следующей фразы: - Как долго он был? - От ужина и до полуночи, – Барон отплывает к двери, ожидая, пока я отопру ее заклятьем. – Я сообщу вам все, что смогу выяснить. - Спасибо, - тихо говорю я. Прежде чем вылететь в дверной проем, он вскидывает голову и выпрямляет спину, принимая тот бешеный вид, который пугает не только студентов, но и все другие привидения в замке. И оборачиваясь, говорит: «Они держались за руки, профессор». «Держались за руки». Оставшись один, я падаю в кресло. Чашка с недопитым какао по моей рассеянности остается в воздухе, я даже не замечаю, что вызвал стихийную магию и трачу ее на поддержание никому не нужного левитационного заклятья. Не просто держались за руки - они делали это где-то, где их могли видеть призраки. Не в кабинете. Для Альбуса это крайняя, немыслимая степень привязанности – демонстрировать отношения при посторонних. Держались за руки. Со мной такого никогда… Мерлин Великий, какая пропасть между мной и этим!.. Несколько минут я тупо обвожу глазами свою гостиную. Четыре книжных шкафа (в одном из них на самом видном месте книги про чистокровные семейства и прочая дребедень, прямо-таки вопящая о моей лояльности собственному факультету) вдоль стен, двухместный диван темно-зеленой кожи (когда-нибудь, если буду свободен, не оставлю себе ни одной вещи этого оттенка), маленький столик и два зеленых же кресла. На каминной полке стоят часы и колдография озера Лох-Шил: Альбус прятал меня как-то в этой местности в перерывах между разбирательствами, когда аврорат нашел очередные «неопровержимые» доказательства моей виновности. Посередине гостиной - большой стол с инкрустированной крышкой, со стопками книг и журналов. В конце ноября мы занимались любовью прямо здесь, и Альбус сидел на этом антикварном великолепии (журналы я все-таки сбросил на пол) голой задницей, а я вжимался в него всем телом перед тем, как опуститься на колени и взять в рот его сочащийся влагой великолепный член. Конечно, наедине он иногда брал меня за руку. В кабинете, после того, как затыкал портреты, или в гостиной, прежде чем увести в спальню и усадить на огромную кровать с шелковыми простынями гриффиндорской расцветки – алый гимн безвкусице под балдахином с толстыми золотыми кистями. Впрочем, как-то я подслушал беседу своих студенток, вычитавших в «Ведьмополитене», что красный – стимулирует половую функцию. В первый раз Альбус взял меня за руку в тот самый день, когда все, наконец, между нами произошло. Днем он будто случайно оказался впереди меня в пустом коридоре во время «окна» между парами, на секунду притормозил и спросил в самое ухо: - Северус, у тебя нет отработок сегодня? Тон был нейтрален, но меня мгновенно охватил жар. Я знал, о чем он поведет разговор. Пока что Альбус дарил мне лишь оральные ласки, но я чувствовал, что момент, когда мы перешагнем границу, близок. - До восьми, директор, - сказал я, опустив глаза и едва дыша. Мои щеки полыхнули, и я поблагодарил Мерлина, что в тот момент по всей школе шли уроки. - В таком случае, после восьми я приглашаю тебя на свидание в мои комнаты, - шепнул Альбус, на секунду перехватил мое запястье, взметнул своими одеяниями, ускорил шаг и исчез за поворотом. От его откровенности у меня встало мгновенно, и мне стоило больших трудов не бежать, а всего лишь идти до своего кабинета. Бросив на дверь заглушающее и запирающее, я вытащил ноющий член из брюк, сделал одно движение вверх-вниз и кончил. Надо было всерьез задуматься о том, чтобы что-то делать с запоздалым гормональным взрывом, но, увы, все зелья, приглушающие потенцию, притупляли также внимание и концентрацию. Я надеялся лишь на то, что со временем, когда сексуальная практика станет регулярной, ощущения перестанут быть такими острыми. В тот вечер я был злее обычного, и криворукие хаффлпаффцы, получившие отработку за взрыв котла, жались друг к другу от страха, всего лишь нарезая ингредиенты для перечного зелья. Я старался не думать о том, что мне предстояло через пару часов, но мысли метались, как загнанные фестралы. Все мое тело как безумное требовало того, чтобы Альбус прикасался к нему. А разум - словно раздвоился. Одна его часть ликовала от мысли о том, что это будет он, самый могущественный волшебник Вселенной, настаивала, какая это честь для меня. Другая – большая часть - приводила самые отвратительные картины подчинения одного волшебника другому, весь мой опыт в роли Пожирателя. Я напоминал себе, что это – то, что не восстанавливается, даже если я потом попрошу запустить в меня Обливиэйтом. И что, кому бы я ни отдавал себя, потеря может быть значительнее приобретения. Даже если это Альбус, о ласковом взгляде которого (без всякого сексуального подтекста) я мечтал все те годы, пока учился в школе. К восьми часам сомнения проели мне мозг настолько, что, закрывая кабинет за студентами, я обозвал себя трусом только для того, чтобы заставить себя пойти наверх. Более того, если я не пойду, возможно, меня сочтет трусом Альбус. Перед тем, как зачерпнуть летучего пороха, я долго стоял перед камином, закрыв глаза и словно ощупывая одновременно и телом и разумом ту точку невозврата, которая поменяет меня. В конце концов, я пришел к выводу, что для того, чтобы двигаться дальше, необходимо что-то оставлять в прошлом. Какой смысл стоять на месте? Худшее в моей жизни уже свершилось – тот момент, когда я понял, что Лорд задумал убить Лили. Даже не тот, в который я узнал о ее смерти. Потому что, когда она умерла, закончилась более чем годовая агония ежедневных метаний между отчаянием и надеждой. Альбус, надо отдать ему должное, понял мое состояние с первых секунд, как только я вступил в его гостиную. После путешествия по каминной сети меня слегка подташнивало. Окинув меня оценивающим взглядом, Альбус покачал головой, потом взял за руку и подвел к изысканно сервированному столу, накрытому на две персоны. Видимо, он также пропустил ужин, как и я. Я молчал, позволив Альбусу ухаживать за мной, и безропотно взял бокал вина. - За нас, - улыбаясь, сказал Альбус. У него всегда была слабость к ритуалам. Я чокнулся с ним, выдавив: «За нас». Глоток в меру сладкого вина оставил на языке терпкое послевкусие. Я отставил бокал и стал просто смотреть на Альбуса. Нервничал ли он, или эта ситуация была для него настолько привычной, что за его непроницаемостью скрывалась всего лишь скука? - Северус, я ничего не заставляю тебя делать, - заметил Дамблдор, вернув мне внимательный взгляд. – Ты можешь уйти отсюда в любую минуту. - И после никогда не вернуться, не так ли? Он помолчал, а затем сказал осторожно: – Полагаю, это те вещи, к которым никогда по-настоящему не будешь готовым, если только не любишь всем сердцем. Любовь была слишком скользкой темой для меня. Я прекрасно помнил, как моя мать «любила» отца, покорно подставляя голову и спину под удары его кулаков. Или – как Нарси извивалась у моих ног в истерике, объясняя, что без отворотного средства она сойдет с ума, потому что единственная мысль, которой она живет – бросить все, включая маленького сына, и аппарировать с Долоховым в Париж. С Долоховым, которому она, между нами, ни на кнат не сдалась, кроме как на пару ночей. Альбус пристально посмотрел на меня. Что я мог ему сказать? Что он хотел от меня услышать? Говоря о любви, он, конечно, имел в виду нечто возвышенное, не дай Мерлин еще заговорит о самопожертвовании Лили… Но он только повторил: - Ты можешь уйти, Северус. Я не буду считать тебя трусом и не изменю своего мнения о тебе. - И каково же оно, ваше мнение, которое вы не измените? - Ты его знаешь, - произнес он тихо. - Вы как-то сказали, что я вам противен, - заметил я осторожно. - Я сожалею о своих словах, - сказал он резко. – Ты слышал, что я думаю о тебе теперь. «Мой храбрый, мой сильный и умный мальчик», - вспомнилось мне. Мог ли он так думать на самом деле? Было ли это сказано всего лишь, чтобы успокоить меня в той ситуации?.. От воспоминаний о поцелуях Альбуса, о его голом теле, прижимавшемся ко мне, кровь прилила к паху. Вся моя суть рванулась навстречу тому, кто был для меня больше кого-либо другого на свете. Усилием воли я удержал себя на стуле. - Секс, как и любовь, – это то, что можно использовать как во благо, так и в погибель, - произнес Дамблдор задумчиво, словно и не для меня говорил, а для себя. – Дурные люди во все времена использовали его для подчинения. Даже во времена самых первых волшебных школ в Древней Греции*, когда однополая любовь считалась естественной, а каждый мальчик-волшебник проходил инициацию со взрослым волшебником-учителем, многие из учеников затем, по выходе во взрослую жизнь, оказывались в униженном положении. Но, несмотря на все предрассудки, секс – это также то, что позволяет магу познать свою истинную природу, Северус. Чем свободнее твое тело, тем свободнее твоя магия. Чем больше ты стыдишься себя и своих желаний, тем хуже твоей магии внутри тебя. Мне нет нужды приводить тебе в пример тех, кто, подавляя свои желания, пытается освободить магию другими путями. Но эти пути ведут лишь к тому, что умерщвляет душу. Я пытался понять его, я чувствовал, что в его словах было что-то, что я искал. Может быть, ответ на вопрос, почему я вообще пришел к Альбусу. Но смысл его речи был для меня темным лесом. Одно я знал теперь – я должен это почувствовать, должен проверить сам. И это мое знание не имело ничего общего с желаниями тела, но что-то – с той естественностью, с которой я лежал в объятиях Альбуса несколько дней назад. Как в классе перед началом урока, когда все предметы находятся на своих местах. Я сделал еще глоток вина, и… мы оба встали. Как будто мое знание создавало связь между нами. Альбус кивнул мне, сделал шаг и взял меня за руку - я с готовностью протянул ее ему. Без слов он повел меня в спальню, которая находилась в дальнем конце гостиной. Я смутно осознавал, что вокруг все заполнено золотым и алым, но видел лишь высокую фигуру Дамблдора. Он был без мантии, в простой серой робе, на шее – толстая цепь гоблинского серебра, на пальцах – серебряные тяжелые перстни. В прошлый раз я так и не увидел его обнаженным, он обнимал меня со спины. На этот раз он начал раздеваться сразу же, аккуратно складывая драгоценности на комод. Под робой у него ничего не было, кроме маленьких белых носков. Альбус повернулся ко мне, и у меня перехватило дыхание от красоты его тела. Он не был старым. Я знал, что волшебники его уровня могут очень долго поддерживать состояние молодости, но то, что я увидел, лишило меня дара речи. Не зная истинный возраст Альбуса, я бы дал ему лет пятьдесят пять, не больше. Его мускулы не были особо развиты. Но гладкое белое худощавое тело словно светилось изнутри, напитанное магией. Даже обнаженный, Альбус казался воплощением силы и достоинства. Мне хотелось целовать каждый дюйм его тела, поклоняться ему. А в первую очередь взять в руки его крепкий длинный член с ярко-красной головкой и слизнуть прозрачную каплю с его кончика. Рот наполнился слюной. Однако Альбус усадил меня на кровать, опустился передо мной на колени и стал расстегивать мой сюртук. – Девять пуговиц – это слишком много, Северус, - шутливо сказал он. Почему-то я знал, что не стоит пользоваться заклинаниями. Я не помогал ему, откинув голову назад и выгнувшись всем телом, вбирая в себя каждое случайное прикосновение Альбуса сквозь одежду. Тело отзывалось, и я прислушивался к нему, стараясь запомнить то, что оно говорит мне. Избавив меня от рубашки, Альбус провел ладонями по моей спине, по бокам, вызвав волны мурашек, побежавших по рукам и ногам. Я привстал, чтобы он мог стянуть с меня брюки и остался в одних трусах и носках. Мысль, что на Альбусе только носки, дико возбуждала меня. Он сел рядом со мной, и, властно притянув мою голову, накрыл мои губы своими. Поцелуй не был подчиняющим, просто настойчивым. И одновременно нежным. Наши языки встретились, и стали играть друг с другом. На языке Альбуса еще остался вкус вина, но я чувствовал и его собственный вкус. И никак не мог напиться им. Я не знал других поцелуев, и то, что мы творили сейчас – казалось мне и умопомрачительным, и совершенным. Когда нам не хватило дыхания, и мы отстранились друг от друга, я увидел его глаза, подернутые поволокой. - Северус, - выговорил он, хватая ртом воздух. Одним именем он сказал мне так много. Я бы не повторил, что, но смысл, переданный мне Альбусом, дошел до самой сути меня. В эту минуту я знал, что пойду за ним на край света. Выполню его самый идиотский приказ. Все, что ни попросишь, я - твой. Мы вернулись к поцелуям, одной рукой он сжимал меня так крепко, почти судорожно, как будто я мог сбежать, а вторая гуляла по моей спине. Я позволил себе прикоснуться к его волосам, сначала робко, но, видя, что ему нравится, зарылся в них пальцами, отстраняя и разделяя серебристые пряди. С губ Альбуса сорвался глухой стон. Это поощрило меня к дальнейшим действиям, и я сам не заметил, как перевел свои поцелуи в исследование его шеи, лизнул мочку уха, вновь спустился к шее и стал захватывать кожу на ней губами, куснул в плечо, вырвав стон еще более громкий. Когда я опустился на колени и сжал его член рукой, стоны стали уже непрерывными. Смазка оказалась на вкус приятной, солоноватой. В те моменты я не думал ни о чем, просто действовал, но позже удивлялся своему инстинктивному умению сделать все правильно с первого раза. Сначала я лизал его багровую головку – никогда не думал, что это может быть столь возбуждающим, потом вобрал его в рот и с силой сомкнул губы, двигая ими вниз и вверх. Судорожные движения Альбуса, его рваное дыхание, рука, нажавшая на мой затылок – это я делаю с ним, я! – я бы кричал от восторга, если бы мой рот не был так занят. Я сосал с ожесточением, забыв про впивающийся в колени жесткий ворс ковра, про собственное, жаждавшее ласк, тело, про эрекцию, уже давно ставшую болезненной. Еще, еще, сильнее, быстрее… - Северус! Стой! Погоди! – пальцы Альбуса недвусмысленно сжали мою голову, отталкивая от себя. Я отстранился, сжимаясь от разочарования и обиды. Ему не понравилось? Неприятно? Неуклюже? Смешно? Но в лице Дамблдора была лишь смесь страсти и удовольствия, а жест, которым он облизал губы, граничил с непристойностью. Меня затопило облегчение. - Ты был неподражаем, Северус, - сказал Альбус с нежностью, проведя пальцем по моей щеке и наклоняясь, чтобы поцеловать меня в губы. Оторвавшись от них, он на мгновение прижал мою голову к паху, и я вдохнул пьянящий мускусный аромат, неоспоримое доказательство его желания, действовавшее на меня лучше самого сильного афродизиака. – Но если ты хочешь чего-то еще, мой мальчик, чего-то большего… - Да, - выдохнул я. – Хочу. Тебя в себе. Почувствовать его, немедленно, больно, сильно… - Шшш, не торопись, - Альбус аккуратно уложил меня на спину, покрывая поцелуями ключицы, грудь, живот, гладя внутреннюю поверхность бедер, но, казалось, намеренно избегая паха. Я корчился под своим мучителем, готовый кончить от одних только прикосновений, но он вновь применил какое-то заклинание, не давая мне это сделать, растягивая сладкую пытку, пока я не потерял остатки гордости и не стал умолять его прекратить. Раза после десятого он сжалился надо мной, стащил с меня трусы, даруя глоток свободы горящему члену, и прикоснулся к нему. В ответ меня пробило оргазмом такой силы, что я еще несколько минут пытался вспомнить, как правильно дышать и уже начал не верить, смогу ли я восстановить дыхание вообще. Все мое тело сотрясала неконтролируемая дрожь, я дергался в объятиях Альбуса, как марионетка, у которой оборвали половину веревок. А он лег рядом со мной и сжал так бережно, как будто я был самой ценной вещью на свете. – Ты такой отзывчивый, мальчик! Ласкать тебя – одно удовольствие, - сказал он тихо, когда я почувствовал себя в себе, а свой нос – утыкающимся в его пахнущую потом подмышку. Меня бы оскорбило, вздумай Дамблдор подчеркивать нашу разницу в возрасте на людях или в серьезном разговоре, но в постели это был почти намек на запретное. Я почувствовал, как у меня снова встает. На учебных дуэлях у Темного Лорда мы нередко дрались часами, так что я мог выдержать многое, а не только два-три ошеломляющих оргазма подряд. Член Альбуса упирался мне в бедро, и был приятно тверд. Его рука начала водить по моим волосам, потом по плечам, по спине. Я реагировал на каждое его движение. – Такой открытый, - прошептал Дамблдор. И со смешком добавил: - И такой молчаливый. Он перекатил меня на спину, и я подчинился его мимолетным ласкам и легким поцелуям, но он почти сразу же остановился: – Северус, по моему опыту – на четвереньках не так больно. Я вздрогнул от такой откровенности и от этого тихого серьезного тона. И еще от резкого понимания, что в жизни Альбуса были люди, с которыми он это делал до меня. Мне хотелось видеть его глаза, когда он будет во мне, и, честно говоря, поза лицом к лицу казалась мне менее унизительной, но, вспоминая боль, испытанную в прошлый раз, я не видел смысла артачиться. Я был уже достаточно заведен, однако как только я повернулся к Дамблдору спиной и почувствовал его ладони на своих ягодицах, меня накрыл животный ужас. Воспоминания о том, что делали со своими жертвами мои «друзья», вновь стали наваливаться на меня. - Северус! – тон Дамблдора был почти резок, но он привел меня в себя. – Тебе надо расслабиться и преодолеть себя, иначе ничего не получится. Он знает? О Мерлин, какой стыд! Конечно же, он знает! Кто иной, как не Альбус, шнырял в моих мозгах, когда я пришел к нему с просьбой спасти Лили. Я не показал ему всего, лишь несколько сцен, но и этого должно было хватить, чтобы догадаться, что с сексом у меня ассоциируется мало хорошего. Я стиснул зубы: - Хватит рассуждать! Возьми меня. - Помни, ничего против твоей воли, - шепнул он мне в самое ухо, опаляя дыханием. Я почувствовал спиной его грудную клетку, его руки легли поверх моих плеч, и я почти увидел, как его магия охватывает меня, окутывает, заключая в подобие светящегося кокона, отделяя от всего внешнего мира, от всех воспоминаний, оставляя меня лишь наедине с Альбусом. Он как будто стремился перелить себя в меня, напитывая светом, чистотой, восторгом каждую клеточку моего тела. Я закрыл глаза, прильнув к нему так сильно, как только мог, в желании получить больше и больше, подался назад и вверх и ощутил его напряженный член, вдавливающийся между моих ягодиц. Я потерся об него, чувствуя, как возвращается эрекция, чувствуя, как Альбус отстраняется и начинает кружить пальцами около моего отверстия. Я жалел, что не могу раздвинуть ноги так широко, чтобы дать ему больше доступа, что не могу раскрыть себя настолько, чтобы он вошел в меня одним движением во всю длину. Я хотел получить его немедленно, сейчас, так много, как только смогу вместить в себя. - Не терпится? – понимающе спросил Альбус, сжимая мои ягодицы. Улыбка и обещание звучали в его голосе. Я еще раз подался назад, и в ответ на это почувствовал несколько быстрых, влажных прикосновений к моему входу. Я не сразу понял, что это язык. Меня словно молнией пронзило от мысли, что он делает это со мной. Но это была последняя связная мысль. Скользкий палец Альбуса проник внутрь и нажал там на что-то, от чего жаркая волна удовольствия прошла сразу по всему телу. Второй, а за ним и третий пальцы не заставили себя ждать. Введя пальцы полностью, Альбус развел их в разные стороны, растягивая меня, и я не сдержал крика. Больно! Чертовски больно! Но... еще! Пожалуйста! Еще! Перед глазами плыли алые пятна. В ушах гудело. Альбус вновь вернулся к той самой точке, и я, не в силах говорить от ощущений, отчаянно дернулся к нему, показывая, как жажду принять его в себя. Но вместо большего вдруг осталась пустота. Пальцы исчезли, и чувство разъединения было столь острым, что я застонал от разочарования. - Сейчас, потерпи, мой мальчик, - сказал он, возвращая меня к тому, запретному… И я почувствовал, как в мой вход вторгается что-то слишком крупное, твердое и очень горячее. Что-то, что явно больше моего отверстия. И услышал, как Альбус воскликнул: - Мерлин, Северус, какой ты тугой! Я не замечал боли. Я знал, что она есть, что ее не могло не быть, и Альбус двигался осторожно, давая мне привыкнуть, шепча что-то про то, что он разорвет мне задницу, а я, заведенный еще больше этой пошлостью, наплевав на все, почти сразу стал подаваться назад, насаживаясь на член, стремясь впустить его как можно глубже. Все мое существование сосредоточилось вокруг точки, в которой я был присоединен к нему. Когда я почувствовал, как его яйца упираются в мои ягодицы, я сжал мышцы, вырвав у него короткий вскрик. Пот тек с меня градом, волосы прилипли к лицу, но я боялся поднять руку от постели, чтобы не потерять равновесие. Я сжал мышцы еще раз и еще, и он вышел полностью, чтобы вновь зайти на всю длину и вслед за этим шепнуть мне: "Мой. Мой мальчик". У меня потемнело в глазах, а Альбус стал выходить и входить снова и снова, гоняя волны адского пламени по всему моему телу, пока не сорвался в короткие быстрые толчки, каждый из которых, казалось, продирал меня насквозь. Я хотел, чтобы это поскорее закончилось. Я хотел, чтобы это не кончалось никогда. Словно со стороны до меня донесся мой собственный крик, оргазм, который накрыл меня (даже без прикосновения пальцев к моему члену) был сильнее всего, что я испытывал в жизни. Содрогаясь, я скорее почувствовал, чем услышал ответный вскрик Альбуса и ощутил, как вместе с последним толчком в меня вливается, расходясь по всему телу сумасшедшими волнами, магия. Его сперма текла по моим ногам. Я упал на постель, дернулся пару раз и затих, прижимаясь спиной к его скользкой груди. Теперь я, кажется, начал понимать, что имел в виду Дамблдор. Я чувствовал себя странно. Я чувствовал себя целым. Заполненным до конца. Свободным. Защищенным. И еще – так, как будто бы мне только что подарили право на жизнь… «Они держались за руки». Выныривая из воспоминаний, я обнаруживаю себя в пустой комнате. Камин остыл, и в воздухе чуть пахнет какао. Я протягиваю руку к зависшей чашке - мне всегда нравилась эта левитационная магия в исполнении Альбуса. А у меня никогда не получалось поддерживать ее, оставляя без внимания. И так хотелось научиться, чтобы хотя бы на бытовом уровне чуть-чуть соответствовать ему. Вот, научился. Только зачем мне это теперь? «Держались за руки». Пора перестать гоняться за призраками, Северус, говорю я себе. Мановением руки гашу свет в гостиной и иду спать. -------------- * подобные традиции действительно были в школах Древней Греции