Дар памяти

Просыпаюсь я минут за сорок до ужина. В комнате холодно, и я сижу на кровати, завернувшись в одеяло, и обдумываю чушь, которая мне приходит в голову. Например, стоит ли мне идти ужинать в Большой зал? Альбус был в ярости, когда я от него вылетел. А тут еще эти дурацкие мысли о любви. Что это вообще такое? Как выглядит любовь? Как в песенке про Грайне и Диармайда? Ну, так его потом убили, а она вернулась к мужу, который его убил – тем любовь и кончилась. Может, любовь это как в семействе Уизли – дом, полный рыжих детей в лохмотьях, вечный ор, и когда количество мозга в семье делится на всех детей? Хотя нет, я неправ, 90% делится на двоих, и 10% - на оставшихся. Любовь. Хм. Несомненно, я привязан к Альбусу больше, чем был привязан к кому-либо другому. Я не был так привязан к Лили. До сих пор меряю отношения через то, что у меня было с ней. С другой стороны, не Малфоем же мерить! Конечно, у меня были серьезные привязанности и помимо нее. Бабушка со стороны Снейпов, например. Меня часто оставляли у нее в раннем детстве, и она меня не трогала, позволяя сидеть с любыми книжками на чердаке в ее маленьком доме. Никаких тебе понуканий, никаких криков. Элейн была очень сдержанным человеком. Познакомились они с дедом в госпитале во время войны. Бабушка была медсестрой, а он - фронтовым шофером. Его ранили, и он попал в тот госпиталь, где она работала. Дед всегда говорил, что у них была любовь «как в романе». Единственный раз, когда они поссорились – он назвал ее «своей волшебницей», а она окатила его водой из кувшина. Снейпы никогда не принимали магии. Она не ругала меня за всплески, но каждый раз, когда это происходило, бросалась сразу же обнимать и при этом смотрела с раздирающей сердце жалостью, как на душевнобольного. Когда я стал старше, то чувствовал себя из-за этого намного хуже, чем когда на меня с кулаками набрасывался Тобиас. Когда он кидался на меня, я чувствовал его неправоту, а с ней я чувствовал виноватым себя. В конце концов, я почти возненавидел ее, и, после того, как дед умер, не ходил к ней года два. Потом все наладилось, но она постоянно болела, и умерла в тот год, когда я поступил в Хогвартс. Дед мои всплески не комментировал никак. У него было слишком много дел в церкви, иногда с ним приходили в наш дом какие-то люди в черных одеждах, и я их тоже ненавидел. Они были наставниками маггловского приюта, а Тобиас постоянно орал, что меня отдадут в приют, потому что в нормальной жизни не место таким уродам, как я. В церковь меня дед с собой не брал, как будто чувствовал, что я к ней не подойду. Отговаривался от соседей моим слабым здоровьем. Зато сажал меня рядом с собой, когда читал Библию по вечерам. Мне она казалась странной: все друг друга убивали и предавали, и я не мог понять, почему, если Бог всесилен, он не избавит людей от этого? Почему он позволяет всему этому происходить? В детстве я делал кое-какие попытки молиться, но очень скоро понял, что это не работает. Наверное, если бы я верил в Бога, я бы уже несколько раз проклял его: тогда, на пятом курсе, после березы, или после хода к Визжащей Хижине, или после того, как я понял, куда вляпался, попав к Темному Лорду, или после гибели Лили… Не думаю, правда, что Он бы заметил. Верующие фанатики могут сколько угодно стараться не попасть в ад, но они не замечают, что уже угодили в него. Ад – это здесь, на земле, именно потому, что она оставлена Богом. Правда, и у меня иногда было ощущение, что он возвращался. Тогда, когда мы с Альбусом любили друг друга… Пару недель после первого раза мы вообще были как приклеенные. Я ночевал у Альбуса (потому что сил ползти домой через камин не было), и мы занимались любовью и утром, и вечером, и в обед. Не знаю, как нам удалось не выдать себя среди коллег, потому что у обоих вставало от малейшего намека. А как два мастера легиллименции и окклюменции, мы обменивались непристойными картинками, провоцируя друг друга, и никто из нас был не в силах удержаться от этого. Мы оба чувствовали себя так, как будто закончилось самое страшное время нашей жизни, и впереди нас ждут беззаботные и счастливые годы. Однако после двух недель я понял, что пассивная роль начинает меня тяготить. Я испытывал большое удовольствие, но чувствовал себя подавленным. И, как и в любом другом виде общения с Альбусом, подчиняющимся. Это возвращало меня к ощущению несвободы, зависимости от него. Поддавшись гормонам, я забыл о ней, но затем мое уязвимое положение стало вновь напоминать о себе. Наверное, если говорить о посторонних людях, повлиявших когда-либо на мои отношения с кем-либо, я никогда не буду так благодарен никому другому, как бывшему министру магии Рудольфусу Оттису. В тот день, когда я сформулировал наконец для себя то, что мне не нравится, и решил поговорить с Альбусом, выйдя к обеду, я обнаружил рядом с моим любовником министра. Со взором горящим и с непрекращающимися попытками прикоснуться к Дамблдору коленом ли, рукой ли – при передаче соли, или плечом. Последний же был исключительно вежлив и весело и непринужденно болтал, рассказывая анекдоты из своей долгой жизни. Я ненавидел эти Альбусовы истории всей душой. Они казались мне пошлыми, достойными лишь маленьких детишек, и лично я не находил в них ничего веселого. А уж в этот момент мне хотелось если не убить, то подвергнуть Круциатусу обоих, и Альбуса, и министра. Я попытался было проникнуть в мысли Альбуса, но он легко выкинул меня из своей головы. Не знаю, как мне удалось досидеть до конца обеда. Трелони, оказавшаяся рядом, пыталась загрузить в мой мозг всякую чепуху, и если бы я не возненавидел эту курицу раньше за «вовремя» произнесенное пророчество, то возненавидел бы в этот день декабря 1982 года. Вернувшись к себе, я налил было в стакан огневиски, но потом швырнул его в стену, решив, что топить свои несчастья в алкоголе как минимум пошло. Ну, ты же умный человек, Северус, говорил я себе, ты знал, что не стоило и пытаться. Привлечь кого-то к себе - это одно. А сохранить его рядом с собой – это мне никогда не удавалось. Все хорошее имеет свойство заканчиваться. Я пошел в спальню, схватился за «Вестник зельеварения» и попытался его читать. Но на этот раз сосредоточиться не получилось. Боль, бесконечная, огромная, била меня ногами в живот. Я не мог понять, как Альбус мог утром целовать меня, зная, что в обед он будет уже с министром. Я упал на пол, на коврик перед кроватью, и скорчился, пытаясь, как черепаха панцирем, закрыться от этой невыносимой боли. Я не плакал – я выл от безысходности и отчаяния, которые охватывали меня. Потом затих. А потом услышал шаги, шелест мантии и веселый голос Альбуса: - Так я и думал! Северус – ты невозможный ревнивец! Он опустился рядом со мной, перевернул меня и с задумчивой улыбкой провел рукой по моим волосам: - Я не успел предупредить тебя, мой темпераментный мальчик. Миллисента Багнолд решила прервать декретный отпуск и вернуться на пост министра. Слишком сильная подковерная борьба разворачивается, и Рудольфус хотел попросить у меня совета. - Видел я, как он хотел попросить у вас совета, - пробормотал я хмуро, все еще не веря ему. – Рукой по колену. - Ну, в этом нужно винить не меня, а Рудольфуса, с его необоснованными надеждами, правда? – он продолжал гладить меня по волосам, и я потихоньку отходил от дневного представления. – Северус, мне не нравится, что ты ревнуешь меня ко всякому министерскому чиновнику. Они будут появляться здесь все чаще, и мне бы не хотелось в дальнейшем наблюдать подобные реакции с твоей стороны. - У меня не было бы оснований для ревности, если бы четверо из пяти министерских чиновников, которые здесь бывают, не были вашими любовниками, – возразил я. Альбус улыбнулся. – Это правда, - сказал он. А потом, остановив руку на моих волосах, наклонился и прошептал мне в ухо: - Не ревнуй. Никто из них не был во мне. Я замер, решив, что ослышался. Почувствовав, как горячий язык Альбуса скользит по моей ушной раковине, я еле удержался, чтобы не застонать. А он лег рядом, опираясь на локоть, и продолжил путешествовать языком по моей шее, потом его руки начали расстегивать мою рубашку. Я перехватил их и застыл так, не решаясь смотреть ему в лицо. Я боялся переспросить и услышать «нет». Но вместо этого услышал: - Ты не хочешь? - Не хочу чего? - Попробовать себя в новой роли? – лукаво сказал Дамблдор. Я не знал, что сказать. У меня перехватило дыхание. Я боялся все провалить, но не мог вымолвить и слова. Альбус высвободил свои руки из моих и положил ладонь мне на грудь, поглаживая волоски. Потом притянул меня к себе, мое ухо было на уровне его сердца, и я слышал, как бешено оно стучит. И я едва расслышал тихий голос: - Только будь осторожен, пожалуйста, я лет восемьдесят этого не делал. Все дальнейшее случилось у Альбуса. На столе в гостиной. Альбус почему-то пожелал сделать это лицом к лицу, и когда он развел передо мной ноги, у меня от такого бесстыдного зрелища пересохло в горле, а сердце на несколько секунд остановилось. Я так хотел этого, но теперь, когда дошло до дела, трясся как осиновый лист, боялся, что все сделаю не так, как надо, и он потом не захочет не то что позволить мне быть сверху еще раз, но и вообще меня видеть. Чудовищным усилием я взял себя в руки и стал растягивать его, стараясь вспомнить, как он делал это со мной. Альбус лежал с напряженным белым лицом, как будто я насиловал его, но когда мне удалось нащупать простату, с его губ сорвался жалобный, тихий стон, и он подался ко мне. Меня охватила какая-то дикая невообразимая нежность, и я сразу перестал бояться. Когда я вошел в него, это было слишком тесно, слишком больно и по ощущениям - сильнее всего, что я испытывал когда-либо. Немыслимо трудно было удержаться от того, чтобы не сорваться в быстрые толчки. Податливость этого тела, священного для меня, сводила меня с ума. Я готов был кончить только от осознания, что я внутри него. - Больно? – спросил я, отследив гримасу, промелькнувшую на лице Альбуса. Он кивнул и подался навстречу и сжал меня, словно приказывая мне двигаться. Какое-то время я еще мог делать это медленно, но когда вдруг посреди напряженного молчания услышал от него собственное имя, потерял контроль, и стал вбиваться со всей мочи. Мне казалось, что я сам умру от этого бешеного темпа, что сердце не выдержит, словно сквозь вату в ушах я слышал собственные хрипы, Альбус вторил мне короткими вскриками. Когда меня накрыл оргазм, я, содрогаясь всем телом, обвалился на Альбуса и с трудом сообразил, что и ему надо закончить. Впрочем, он тоже был почти на пределе, и для этого хватило пары движений. Еще не выскользнув из него, я притиснул его к себе и стал гладить по волосам, сцеловывая пот с его прозрачных висков. Я задыхался от нежности, восторга и благодарности. Я всегда знал, что могу умереть за этого человека, и мне нечего уже было предложить ему сверх того, так что оставалось только принимать то, что он давал мне. И теперь я, кажется, принял это. Я вышел из него и, отводя взгляд от потеков моей спермы там, склонился к его колену и поцеловал шрам в виде карты лондонского метро. Я всегда думал, зачем ему этот шрам, а теперь как-то стало понятно, зачем. В ответ Альбус обнял меня как-то беспомощно, затем решительно отстранился, жестом приказав мне отступить, слез со стола, и подняв свою мантию, закутался в нее. – Это было хорошо, - сказал он задумчиво, как будто подводил итоги эксперимента. – Можно как-нибудь повторить. На этом моменте вся моя восторженность слетела, и я понял, что если бы не поставил такое условие в самом начале наших отношений, то он никогда бы не позволил мне быть сверху. Что он, кажется, сделал это только из милости ко мне. Альбус сел на диван и с отсутствующим видом наколдовал нам вина. Чувствуя себя полным придурком, я бросил на себя очищающие чары и стал натягивать брюки. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Словно бы между мной и Альбусом произошло что-то непоправимое. Я перешел границу, которую не должен был переступать. Бокал вина завис передо мной, и я тупо смотрел на него. Я не знал, что делать. Первым моим порывом было броситься перед Альбусом на колени и вымаливать у него прощение, но я чувствовал, что так будет только хуже. Я призвал рубашку и стал натягивать ее. Медленно. Я хотел поскорей оказаться подальше отсюда, но быстрые движения в этой комнате казались мне не уместными. Как будто мы только что похоронили кого-то. Вероятно, наши отношения. Дамблдор вдруг скользнул по мне взглядом и рассмеялся. Он встал, приблизился ко мне, поднес бокал вина к моим губам и обнял. Я покорно выпил. Вино было приятным, наверное, эльфийским, без всякой приторной сладости, как глоток свежего воздуха в духоте. - У тебя есть один большой недостаток, Северус. Ты принимаешь все на свой счет, – Альбус поцеловал меня в губы, слегка коснувшись их языком. - Ты все сделал великолепно, мой мальчик. То, о чем я думаю, не имеет к тебе никакого отношения. Я сейчас хочу побыть один, но я не против, если ты придешь вечером. Наверное, у меня был на редкость глупый вид. А может быть, счастливый. Не знаю. Уткнувшись носом в его мантию, я только что не разрыдался. Он обнимал меня, гладя по голове. Потом мы повторяли много раз. По-всякому. И я, в конце концов, успокоился и позволил себе привязаться к нему, определив для себя, что это не просто секс, а нечто большее. И все-таки – просто секс. Секс. Дружба. Но ничего иного. Смотрю на часы. Пора в Большой зал. Я пойду туда. Я должен научиться существовать так, как если бы ничего между нами не было вовсе. У меня есть свои цели, и они не зависят от того, есть ли Альбус рядом со мной. За ужином Альбус удостаивает меня приветливым кивком, потом, кажется, о чем-то болтает с Минервой. Меня больше интересует напряжение между львятником и змеенышами. Судя по всему, питомцы МакГонагалл опять что-то затеяли. Надо будет попросить Барона последить за ними. Он летает тут же, гремя цепями, но вовремя смывается, когда я бросаю на него грозный взгляд. Всерьез он, конечно, меня не воспримет. Это всего лишь игра, но от его ужимок в мою сторону теплеет на душе. После ужина я иду в библиотеку, чтобы взять книгу Адамса по нарушениям памяти: не натолкнет ли она меня на мысли… Однако между вторым и третьим этажами приходится остановиться. По хорошему, после того, что случилось вчера, надо не вставать неделю. А те сердечные лекарства, которые упоминал Маршан, как ни неприятно отмечать этот факт, в свое время я изобретал для себя. По случаю воскресенья повсюду полно учеников, и я поднимаюсь на третий этаж и иду в тот коридор, где когда-то был вход к философскому камню. В полутемном пустынном коридоре, пахнущем сыростью и крысами, я сползаю по стенке. Боль в груди адская, а перед глазами пляшут черные точки вперемешку с огненными кругами. - Сэр, сэр, что с вами?! Только этого не хватало! Перепуганный девчоночий визг заполняет коридор. Отлично. Сейчас сюда сбегутся все ученики, чтобы насладиться зрелищем упавшего в обморок «сальноволосого ублюдка». - Заткнитесь! – говорит холодный голос над нашими головами. Кровавый Барон! – И пошарьте у него в мантии в левом кармане. Какой флакон, сэр Северус? - Треугольный зеленый, - выхрипываю я. – Потом синий квадратный. Запах пустырника бьет в нос. Прохладная приторная жидкость вливается мне в горло. Дышу. Вижу. Прислушиваясь к себе, наблюдаю, как исчезает боль. Синий, с укрепляющим, из руки застывшей девчонки Брокльхерст я уже в состоянии взять сам. За поворотом раздается топот. Я встаю. Чуть не сбивая нас с ног, из-за поворота вылетает растрепанный хаффлпаффец Макмиллан и замирает с открытым ртом. Я приподнимаю бровь, вопросительно глядя на него. Он, сглатывая, в испуге делает шаг назад, потом решительно возвращается на исходную позицию. Не иначе как решил, что я играю здесь в педофила. О Мерлин мой! - Все уже в порядке, Эрни, - громко говорит Брокльхерст, откидывая назад густые каштановые пряди. – Я подвернула ногу и закричала, а профессор помог мне встать. Ты поможешь мне дойти до больничного крыла? Хочу, чтобы мадам Помфри меня посмотрела. Я уже не в первый раз ее подворачиваю на этой неделе. – И оборачивается ко мне. – Спасибо, профессор! - Спасибо, сэр! – мгновенно меняя гнев на милость, голосом, полным искренней благодарности, говорит Макмиллан. Хаффлпаффец деловито подхватывает подругу под локоть, и они уходят, а я опять сползаю по стене и хохочу, закрывая рот рукой. Потом вытаскиваю палочку и бросаю: «Пять баллов Рэйвенкло». Потом добавляю еще пять, понимая, что если бы на месте этой девчонки с ее непонятным благородством оказался любой другой ученик, я бы не отделался так легко, и назавтра уже вся школа бы знала о бесславном падении декана Слизерина. Кровавый Барон уже испарился. Надо же, «сэр Северус»! Так он меня еще не называл. Должно быть, думает, что это хорошая шутка. И все же он меня выручил. Надо найти и поблагодарить. Пять минут я выжидаю, чтобы выпить зелье, восстанавливающее после темных проклятий. Следующие несколько дней придется пополнять запасы. На губах все еще чувствуется неприятно-сладковатый привкус дерунчика, когда из стены прямо передо мной, громыхая цепями и жутко завывая, появляется Кровавый Барон собственной персоной. - Профессор! - Что случилось, сэр Уильям?! - Директор, - говорит он, не добавляя больше ни слова. Я с силой сжимаю палочку: – Ведите! Слава Мерлину, нужно спуститься лишь на один этаж. Альбус сидит на полу у входа в свой кабинет, и, кажется, не видит ничего. Бархатная малиновая мантия стелется по всему коридору. Наклоняюсь над ним. Лоб горячий. В глазах – слезы. Где-то я это уже видел. – Не могу больше, - говорит он, глядя в пространство невидящими глазами. И в следующие секунды я вдруг понимаю, что с ним. О Мерлин, какой же я идиот! Принять признаки отравления антидотом к веритассеруму за сентиментальность! Я помогаю ему подняться и, поддерживая под руки, подвожу к горгулье. - Пирог с голубикой, - говорит Кровавый Барон. - Спасибо, сэр Уильям. - Не за что, профессор, - он исчезает с привычным лязгом, взметнув полами призрачного камзола. В спальне, в которой я не был почти два месяца, я раздвигаю полог и укладываю Альбуса на постель. Он что-то бормочет, и мне с трудом удается разобрать лишь одно слово «ненавижу». Даже не буду думать, что это обо мне. Я сижу в кресле напротив и терпеливо жду момента, когда его взор прояснится. Яд камнежорки, входящий в состав антидота, при нарушении определенных условий не выходит из организма сам по себе. Например, если веритассерум принимается с алкоголем. Оставаясь в организме, яд реагирует со всеми поступающими веществами, что, видимо, и произошло с Альбусом, который не знал об этом его свойстве. Боюсь даже думать, что там теперь с его печенью. Конечно, можно пойти варить средство, выводящее яд из организма, прямо сейчас, тем более основа для него готова, но чем больше я буду знать, тем эффективнее оно будет. Альбус дышит тяжело, в резких всполохах лампы его волосы четко выделяются на малиновой подушке. На лбу блестят капли пота. - Я не мог удержаться. Он был так похож, - шепчет он, отворачиваясь от меня. – Так похож. Я знаю, что не стоило, но он был так мил. Я аккуратно поворачиваю его обратно, чтобы видеть глаза. Меня трясет. От дикой злости: на Альбуса за все его махинации, комбинации и загадки, и на себя, за то, что я не могу ничего понять и позволяю ему вертеть собою. От страха: потому что, если яд прочно укоренился в организме, если я не смогу его выгнать оттуда, это, при всей силе Альбуса - пять-шесть лет, существования, не жизни. Бесконечные поддерживающие зелья и слабость, которая в конце концов лишит его способности передвигаться. Наконец, его взгляд становится осмысленным и фокусируется на мне. - Альбус, сколько дней назад вы принимали антидот к веритассеруму? Сколько дней назад и как веритассерум? Кто вам его варил? – спрашиваю я как можно холоднее, стараясь привести в чувство и его, и себя. - Северус? – он, кажется, удивлен. Черт побери, он еще и удивляется! - У вас отравление антидотом, - рычу я. – И молитесь всем своим богам, чтобы ваша печень еще была жива. Сколько дней?! Он хмурится, соображая: – Четыре. Четыре. Я вспоминаю, в каком состоянии он был в пятницу, на второй день. Значит, еще есть надежда. - Веритассерум. Вино. Коньяк. Коньяк. Я ахаю. Хуже не придумаешь. Яд камнежорки плюс дубильные вещества. - Северус, что я сделал не так? – говорит он, присаживаясь на кровати. – Разве коньяк не используют при отравлениях? - Альбус, может быть, вы великий волшебник, но не зельевар. Где вы взяли этот долбаный рецепт?! - Это твой рецепт. Мы по нему варили антидот, когда ты жил в доме на озере. - Могу я на него взглянуть? Где он? - В книге на подоконнике. Я несусь через всю спальню, выхватываю листок из толстенного фолианта и только потом смотрю на надпись на обложке «…приворотные чары». Книга старая, потрепанная, и первое слово заголовка уже не разобрать. Я беру гримуар в руки. Он сам собой раскрывается на странице, испещренной пометками Альбуса. Знакомым тонким косым почерком выписаны слова «Это не работает», «Добавить Обливиэйт к неприятным моментам прошлого, которые могут вызвать ассоциации». Я переворачиваю страницу. «Нужно специальное зелье с зеленой тарутой». - Северус, я был бы тебе благодарен, если бы ты не рылся в моих вещах! – резко говорит Альбус. - Возможно, то, что я в них роюсь, поможет спасти вам жизнь, - бросаю я зло. Потом кидаю взгляд на рецепт: антидот в нем – недельный, самый опасный. - Ждите меня здесь, и не смейте никуда уходить! Альбус смотрит на меня пристально и спокойно кивает. Потом ложится на спину и вперяет взор в потолок. - Никуда! Вы меня поняли?! Ни к другу, ни к министру, никуда. - Я тебя понял, Северус, - холодно говорит Дамблдор. У себя в лаборатории я первым делам кидаюсь к большим зеленым бутылям на правом стеллаже и выливаю в котел связывающую основу из южноафриканской смолки. Вещь безумно дорогая, и в британских аптеках ее нет. То, что она есть у меня, конечно, заслуга Ричарда. Хорошо, что у его благодарности неограниченный кредит. Быстрыми движениями выкладываю на стол все, что нужно резать и толочь. Слава Мерлину, готовить недолго. Руки сами собой выполняют привычные действия, а мысли крутятся вокруг книги. Я совершенно точно видел ее в целом варианте. Но когда? Где? И это первое слово, которого нет на обложке… оно не нравится мне. Зачем Альбус пил антидот, более-менее, понятно. Не хотел, чтобы я вмешивался, но сам хотел понять, что происходит, вот и решил прибегнуть к веритассеруму. Судя по тому, как он настаивал на том, что оборотное задействовано не было, ему действительно удалось кое-что узнать. Я рычу. Это кошмар какой-то! С одной стороны, он кричит, чтобы я не смел не доверять ему, с другой стороны, это мягко говоря, странное поведение – то вверх, то вниз. Вообще-то это в его характере, то приближать, то отдалять, чтоб знали свое место относительно великого и непревзойденного, но до сих пор это не проявлялось столь интенсивно. Раньше и я, пользуясь своим особым положением, мог «подуться» и заставить его просить прощения. А сейчас он как с цепи сорвался. В то же время сегодня, думая, что я убил всех тех людей в Лютном переулке, он, тем не менее, прикрыл меня. Причем, прикрыл так, что не осталось ни одного вопроса. Альбус – верховный чародей Уизенгамота, и его слова просто не могут подвергаться сомнению. А ведь у него природное отвращение к убийству. Он даже Гриндевальда не стал убивать. И неизвестно, убивал ли он когда-нибудь вообще. В этом весь Альбус. Если бы он попал в такую засаду, как я вчера, он бы их всех просто уложил вдоль лестницы поспать, открыл бы дверь и под заклинанием невидимости ушел из дома. Перед этим, правда, покопался бы в мозгах и выяснил бы, кто все это устроил. Некоторое время я думаю, не рассказать ли мне Альбусу про предсказание Трелони. Но потом решаю, что не буду этого делать. Не сегодня. Потому что пока не знаю, что буду делать, если Альбус, который верит в предсказания, отмахнется от него или скажет, чтобы я не беспокоился. И станет очевидно, что мы на разных сторонах. Смолка пахнет умопомрачительно, как и большинство африканских ингредиентов. Над котлом – облачко тумана, а если добавить теперь дерунчик – на этот раз листья, не корни, то зелье в котле будет медово-желтым, с оранжево-коричневыми разводами. Помешиваю по часовой стрелке, чтобы усилить свойства дерунчика, вдыхаю пьянящий аромат смолки, и горький, и сладкий одновременно, и мало-помалу успокаиваюсь. В первую очередь, надо понять, как осуществляется вмешательство в память. Во вторую, разобраться до конца с этими контрактами. Почему Альбус держит меня далеко от себя, если работоспособность контракта зависит только от него самого? Что является платой за контракт? Если Альбус любил этого человека, и был с ним до 1981 года, то почему он не позволял ему быть сверху? По моим ощущениям и обрывочным сведениям о его поступках, этот человек явно доминантен по натуре, покруче Альбуса. Или Альбус врал, что не был снизу аж целых восемьдесят лет? Но зачем ему было мне врать? Чтобы я почувствовал себя значимым? Чушь. Вот в это я никогда не поверю. Итак, примем за аксиому, что он не врал. Таким образом, отношения между ними, мягко скажем, странные. И когда он использовал Приворотные чары? Сейчас… или тогда? На секунду у меня мелькает дикая мысль, что он мог их использовать в 1982 году на мне, но я вытряхиваю ее из головы. Итак, соберем факты. Альбус разделяет магию с человеком Икс. Альбус лишил его девственности. И их связь явно была чем-то особенным, в отличие от всех этих чиновников-министров, которые были в промежутке между мной и Иксом. Альбус сказал о нем «близкий человек», и что он не может не вернуться к нему. А потом сказал, что он вернул в свою жизнь человека, которого не следовало возвращать. Человек Икс является хорошим волшебником, но не выдающимся. Легилименцию знает, но немного, и это значит, что защиту Альбуса ему не пробить. Зато, судя по отворотным чарам, он знает темную магию. Кроме того, он знает заклинания, изменяющие память. Альбус поклялся магией, и за каждую измену, включая поцелуи, отдает часть силы. Только если хочет этого. Потому что взамен он получает что? Джейн сказала, что такие контракты являются платой «за жизнь». Но что это может означать? Далее. Альбус явно хочет меня. И сегодня совершил преступление, чтобы вытащить меня из беды. Потому ли, что он что-то чувствует ко мне? Или потому, что, не будь меня, у Альбуса не будет второго человека, способного помочь Поттеру? Или потому, что знает что-то о засаде и чувствует свою вину? Нет, последнее вряд ли… Зелье перед моими глазами медленно меняет цвет с медового на лимонный, потом - на желто-зеленый, потом - на зеленый цвета лайма. Невероятная красота. Как можно не любить ее? Лили вот понимала меня... Гася огонь, я сажусь в кресло и жду, когда зелье остынет. И я пойду наверх поить Альбуса. Досада и нежность мешаются во мне. Что же за отношения у них такие, что Альбусу пришлось идти на риск и поить его веритассерумом? И почему он не воспользовался легилименцией? Он держался с этим человеком за руки, но, похоже, все-таки боится его… Боится? Альбус? Которого боялись Темный Лорд и сам Гриндевальд, который, говорят, был еще круче? Если я предположил такое, я точно с ума сошел! Кажется, я опять уткнулся носом в стену и пытаюсь разглядеть что-то в тех условиях, в которых вообще ничего увидеть невозможно, думаю я, переливая зелье в кубок и запечатывая его заклинанием. Я устал от всей этой ситуации и от вывертов Альбуса так, что уже не вздохнуть. Мне надо отвлечься, отойти как можно дальше, чтобы я мог посмотреть на все со стороны. И вдруг, пялясь на прожилки пока еще запертой двери своих комнат, я понимаю, кого действительно хочу видеть. Ромулу. В его присутствии я отвлекаюсь от всего остального. И тролль с ним – пусть даже будет маггловский кинотеатр.