Рыжий с серым

      Странно всё это. Я ещё ничего толком не знаю о навязанной мне рыжей заднице, а он всё равно занимает все мысли. Это мешает работать, отвлекает. Какие-то неуместные мысли из серии "порву любого, кто коснётся мелкого". Неужели я уже привязался к нему? С чего бы это...       Мелкий лис обладает каким-то своим очарованием. И, кажется, он сам это прекрасно понимает — вертит мной как хочет. Скорчит грустную моську, и уже хочется обнять его и успокоить. Всё ради его солнечной улыбки. И как я дошёл до такого?       Около недели я присматривался к нему, изучая и пытаясь понять поведение и логику. Это сложно. Рыжий не вписывается в рамки привычного мне мира.       По вечерам я приползал с работы изрядно измученным, а дома уже ждал горячий сытный ужин и довольная лыба лисёнка. Лиф всегда ждал моего возвращения только тогда садясь ужинать. Странная традиция, конечно. Но я был не против. Сидя за обеденным столом я мог наблюдать довольно редкую греющую душу картинку — белколис беззаботно улыбался, уминая ужин и болтая ногами в воздухе. Забавный и невинный, как маленький зверёк. Сколько раз я пытался убедить его, что нет необходимости дожидаться меня. Без толку. Он снова и снова дожидался моего прихода, и это было приятно.       Но, как я и говорил, эти мирные минуты слишком редки. Не уверен, что он так ведёт себя из-за того, что привык к моей туше.       Лисёнок по-прежнему сторонится меня, с неохотой отвечая на расспросы о себе. Спать ложится гораздо раньше меня, причём упорно сворачиваясь калачиком на диване в гостиной. Обнимет подушку, натянет на голову одеяло и сопит себе в гнёздышке. Я, конечно, заносил его обратно в спальню, укрывая, обнимая и долго гладя по непослушным волосам. Люблю этого тихоню, что утром выскальзывает из постели, стараясь еще до моего пробуждения сделать завтрак, оставить его на столе и вновь угнездиться в гостиной. Эх, не возвращается ко мне, паразит.       Вот и сегодня — мальчонка сладко посапывает, едва умещаясь на обжитом им диванчике. В кои-то веки тоненькая ручка вылезла из-под одеяла и свешивается к полу. В очередной раз несу его в спальню, пока омежка мирно сопит, покусывая пухлую губу и вздрагивая, цепляясь пальчиками за мою футболку, будто пытаясь притянуть меня ближе к себе. А, может, он просто пытается крепче держаться за меня. Стоит подняться к спальне, как мальчонка шумно втягивает носом воздух, дёргается и начинает метаться. Омежку бьёт крупная дрожь, он изо всех сил цепляется в мою футболку, тихо поскуливая и бормоча что-то невнятное. Едва не роняю его, лишь крепче обнимая и перехватывая удобней за задницу, чтобы мелкий не поцеловал носом пол.       — Вот же дурёха! И что тебе только снится? — осторожно перекладываю лисёнка на кровать, нежно гладя его по щеке и невесомо целуя в губы.       Притихший омега уже снова крепко уснул, тихо посапывая и совершенно не реагируя на нахальные прикосновения. Ну что ещё ожидать от этого суслика? Чуть шевелит во сне губами, чему-то улыбаясь. Такой беззащитный, что абсолютно не хочется его будить, разрушать эту иллюзию мира и спокойствия. Но в то же время где-то глубоко внутри шепчет свои предложения эгоист, которому совсем не интересно наблюдать за "спящей красавицей". Именно этот эгоист резко проводит руками от паха вверх, вдоль боков мальчишки, задирая свитер и оголяя торс. Невольная щекотка заставляет рыжехвостого изогнуться во сне, и вот уже надоедливая тряпка валяется на полу. Омега лишь тихо постанывает, не просыпаясь и устраиваясь поудобнее, перевернувшись на живот и обняв подушку.       Вот же невозмутимый паразит! Булки свои подставил и… Точно!       Стягиваю с беззащитного юнца штаны. Даже если вдруг проснётся, у меня есть универсальная отмазка — негоже одетым спать. А вот труселя лучше оставить. Проснувшись без них он меня точно придушит или отравит чем. Пусть уж лучше в сознании сам их снимает, чем я так некрасиво и подло воспользуюсь моментом.       — Как же сладко ты пахнешь. Пусть и не истинный мне, но такой вкусный, такой ароматный... — нежно сжимаю ягодицы спящего. — Такие мягкие… Что ж ты меня к ним не подпускаешь, а? — склоняюсь над Лифом, лизнув правое плечо и немного прикусив, чуть ближе к шее. Хочу его. Рефлекторно прижимаюсь пахом к его заднице и слышу злобное шипение разбуженной кобры.       — Тварь. А ну не смей! Ты же, блядь, обещал до течки не трогать! — о, вот и мой любимый "тёмненький". Не прошло и года.       — Давненько я тебя не слышал. Соскучился уже, — довольно урчу ему на самое ухо, прикусив за мочку. — Хорошо, что ты защищаешь его от таких воспоминаний. Я хотел поговорить с тобой.       — Убери от меня свои лапы! — лис матерится и виляет задом, пытаясь выкарабкаться из-под меня. Маленький злобный паразит. — Чего тебе надо?       — Поцелуй перед сном, — дурачусь, игриво мурлыча, на кошачий лад и отстраняясь, отпуская бедного юнца и позволяя ему свободно двигаться. Правда тут же жалею о поспешно принятом решении — острые зубки клацают буквально в миллиметрах от запястья. Уууу. Зверюга. Ладно, продолжаем ломать комедию, пока лисья морда не поняла, какого лешего "большой и страшный" замер аки кролик перед удавом.       — Мелкий уже целовал меня сегодня, а вот ты — нет. Удели мне внимание.       — Извращенец, — рыжий строит недовольную гримасу, брезгливо глядя на меня, шлёпнувшись на задницу и прижимая колени к груди.       — А ты садист, блять. Смотришь на меня своими смазливыми глазками, разве что не подмигиваешь, а сам такой сексуальный, что хрен устоишь. Ну кто в здравом уме откажется от возможности лишний раз коснуться тебя? — омежка брезгливо морщит нос, фырча и отворачиваясь. Он бы укутался в одеяло, не придави я его своей тушей. Теперь строит из себя оскорблённую невинность. Чувствую, как поднимается волна раздражения, хочется впиться в хребет этому "независимому". Лишь усилием воли с трудом перехожу на чуть рычащий шёпот.       — Лиф, ты же понимаешь, как я хочу тебя. Но, как ты видишь, не пользуюсь моментом. Так может вы перестанете от меня сбегать и начнёте хотя бы спать рядом по своей воле? Не поверю, что за неделю проживания в моём доме, вы всё ещё боитесь меня.       — Он не боится, — рыжий, внезапно растеряв весь свой боевой настрой, неловко поводит плечами, опуская взгляд и упорно изучая пальцы своих же босых ног. Интересно омежки пляшут...       — Если не боится, то почему ложится в другой комнате?       — Да не специально это! Просто смотрит фильмы допоздна, а потом засыпает сам того не замечая. Перед этим таймер на телевизор ставит, чтобы он не шумел всю ночь.       — А утром?       — Утром будить не хочу, — да-да, конечно. Стоп. "Будить не хочу"? Получается, что именно этот хам, а не Лиф делает мне завтраки. Значит, моя рыжая морда даже не подозревает, что я его к себе спать приношу, ведь утром его хамская половина собирает с пола свои вещи, одевается, готовит завтрак и возвращается в своё облюбованное место на диване.       — Значит, ты не против, чтобы мы спали вместе? Не специально убегаете? — тянусь к парнишке, пытаясь обнять, но юнец садится дальше, при этом чуть не кувырнувшись на пол. — Ну и куда убегаешь?       — Ты слишком близко. Мне не комфортно. Особенно, когда свои лапы загребущие тянешь.       — А что делать, коль я хочу быть ближе к тебе?! Мне мало. Думаешь, банальной уборки и готовки должно хватить? Лиф, ты не обслуга, понимаешь? Мне нужно общение, но ты вечно сваливаешь, — кое-как сдерживаюсь, чтобы не схватить эту мелочь за шкирку. Как же он порой раздражает своим упрямством.       — Мне нужно время. Нам нужно, — недовольно сопит, глядя исподлобья, притягивая к себе подушку, тут же пряча в ней лицо. — И поцелуев не хочу.       — Да почему же?       — Давай до течки без поцелуев? — шипящая падла непривычно тихая. Как будто резко куда-то исчез весь запал. Это странно и непривычно. Настолько непривычно, что кажется, будто слышу в голосе боль. — Не трогай мелкого и меня. Потом останавливать не станем... а сейчас, можно я вернусь на диван?       — А вот и нет, — сажусь ближе, пытаясь обнять этого паразита, что внезапно не матерится и говорит достаточно спокойно. Хотя, кто знает, может, я с самого начала знал, что это движение вызовет эффект разорвавшейся боеголовки. Да-да, прямо так, с оглушительным воем.       — Руки, блядь, убрал! Я сказал, не лезь к нам! И морду свою наглую убери! Не смей, я сказал! — омега рычит и мечется по кровати, отказываясь принимать мои объятия. Как какой-то дикарь то срывается на истеричное повизгивание, то клацает зубами, пытаясь отхватить кусок кожи вместе с плотью. Вот вечно он так — демонстративно ломается, но спустя пару минут уже делает всё, о чём ни прошу. Характер у паразита такой.       — Ложись здесь. Сегодня ты никуда не убежишь, — обхватывать голыми руками эту рыжую истеричку сейчас опасно, поэтому я даже не пытаюсь насильно удерживать его на кровати. Стоило только матерящейся гадюке попытаться шмыгнуть мимо меня на пол, как он тут же разочарованно взвыл, понимая, что "большой и страшный альфа" нахально удерживает его тушку за резинку трусов. А без них мелкий сбежать не решается.       — Пусти! Только попробуй их снять! Даже не думай! Ты! Ты… — омежка гневно пыхтит, задыхаясь, вцепившись обеими руками в трусы и буквально прилипнув задницей к одеялу. В злобных зенках пылает огонь инквизиции.       — Поцелуй меня, жопа трусливая.       — Не нужно его сейчас будить. Ты представляешь, что он подумает, если проснется в таком виде, когда ты…       — А причем здесь он? Ты целуй, губы ведь не отсохли? — да-да. Иногда меня заносит. Но наглость приносит свои плоды и вызывает новый всплеск эмоций. Рыжий сопит ещё громче, а взгляд мечется из стороны в сторону, — Чего пыхтишь? Или хочешь разбудить мою милую жёнушку?       — Я же сказал, без поцелуев… — рыжий глухо рычит, цедя слова сквозь зубы. От впившихся мне в руки пальцев, наверняка, потом останутся синяки. Но, Бог свидетель, оно того стоит.       — Трусишь?       — Просто ненавижу тебя, — рыжий скрипит зубами, все еще пытаясь отцепить мои пальцы от своего белья. — Чёртов самец…       — За что? С ним всё понятно, а ты-то за что? Или тебе омеги ближе к сердцу? — попытка пошутить снова превратила маленького омежку в шипящую и плюющуюся ядом боеголовку. Господи, да что ж он такой нервный?       — Это ты тут один такой извращенец! Не интересуют меня омеги! — матерящаяся задница снова срывается на визг. Словно мне без криков сложно его слышать.       — А кто тебя знает. Я же тебя не устраиваю чем-то.       — Не я тебя выбрал! Почему ты должен мне нравиться?       — Тебя разлучили с любимым и поэтому ты так меня ненавидишь?       — Нет никакого любимого!       — Тогда захлопни варежку и не выёбывайся. Спать ложись здесь и хватит от меня убегать, — за плечи насильно укладываю супруга на подушку, придавив его для верности своей тушей и только потом укрывая одеялом. Да, не этого я хотел добиться, когда нес его к себе и будил. Страшно представить, что же он теперь обо мне думает. Мнение о себе я явно не улучшил, но и отступать, начиная извиняться за то, что испугал его и заставил переволноваться…       Не собираюсь я извиняться. Не перед ним уж точно.       Целовать меня отказывается наотрез, с боем выворачиваясь и кусаясь. Иного я от него не ожидал, если бы он сдался, это был бы уже не он. Этот хам может смириться с тем, что я говорю, позволить обнять себя, но подпустить ближе – быстрее язык себе отгрызет, чем позволит поцеловать. Именно поэтому его так приятно дразнить, провоцировать, заранее зная, что то, что я говорю, выбесит его, но до истерики не доведет. Я подметил запретную грань и не переступаю её, не насильник же я, чтобы стены сносить и переть напролом.       — Люблю тебя. И тихоню, и грубияна — каким бы ты не показал себя, люблю. Даже когда упираешься и до боли кусаешь. Даже такого люблю, паразита. Слышишь? — обнимаю тяжело дышащее тело и целую в макушку.       — Харе пиздеть...       — Да блин! Спи уже!