Рыжий с серым

POV Лут       Как только дверь открылась, на пороге появилась мама, как обычно лучезарно улыбаясь, и чуть поспешно стягивая яркий передник в пошло-розовый цветочек. Сколько себя помню, матушка всегда полна сил и радости. Вот и сегодня – на красивом лице сияла мягкая улыбка, и казалось, будто женщина вот-вот заключит весь мир в объятия. Люблю эту её улыбку. Интересно, она и отца при их первой встрече околдовала этим изгибом губ, или им в тот день было вовсе не до улыбок?       Лисёнок внезапно попятился, упираясь мне в грудь дрожащей спиной. Резко появившиеся ушки скидывают шапку с головы, а топорщащийся хвост торчит словно ёршик для чистки бутылок. Какого чёрта тут происходит?       — Милый? — хочу спросить, что не так, но тут кто-то из соседей надумал выйти из квартиры. Едва заслышав щелкнувший дальше по коридору замок, грубо втолкнул глупого оборотня в квартиру, захлопывая дверь. — Рыжик, какого лешего? — Упираясь лопатками в дверь, пытаюсь отлепить от себя перепуганного рыжехвостого, но тот лишь сильнее цепляется тонкими пальчиками в куртку, того и гляди порвёт. Ну и что его могло напугать сильнее, чем возможность быть увиденным в такой форме? Улыбка на лице матушки чуть меркнет, и женщина так же встревоженно смотрит на психующего лисёнка. Видимо, даже отцу стало интересно, что мы так застряли в прихожей. Выйдя с кухни, он с минуту с усмешкой наблюдал за трагикомедией, а после, обняв маму за плечи, мягко увёл её в гостиную.       — Всё в порядке, дорогая. Просто наш сын–идиот забыл предупредить, что ты человек.       Твою ж… Отец прав. Я тот ещё дегенерат. Внезапно сдавило грудь, будто от нехватки воздуха. Я ведь ничего не рассказывал о своей семье лисёнку. Вот тот и запаниковал, когда дверь открыл человек.       — Не волнуйся, рыжий, я живу с оборотнем, так что от меня не нужно прятаться, — пока я нещадно тупил, пытаясь успокоить лисёнка и одновременно как-то оправдать свою безответственность, женщина успела вернуться и склонилась, чтобы быть на одном уровне с мальчишкой. Всё с той же мягкой улыбкой мама осторожно ерошит непослушные рыжие кудри. Её нежный голос окутывает спокойствием как в пушистое одеяло, отчего ловящие каждый шорох рыжие ушки заинтересованно поворачиваются в её сторону. Ни минуты не колеблясь, женщина осторожно хватается за пушистое ушко и чуть тянет, прося повернуться. — Меня Одри зовут, а отца этого серого имбецила — Фредерик. Скидывай куртку, и идем за стол знакомиться?       — Мам! — суровый взгляд женщины пообещал мне все муки ада, если я сейчас же не замолчу, и попытки возмутиться застряли в глотке. Раздавшийся следом вопрос в корне отличался от того нежного и сладкого тона, которым мама говорила с лисёнком. Даже, кажется, повеяло уличным холодком.       — Почему твой муж так трясется, когда в том нет причины? Это твоя вина. Сам объясняй ему, что да как. Мы ждем в гостиной. У вас пять минут.       —Да, мам. Прости, ступил, — женщина коротко кивнула, и, ещё раз ласково потрепав лисёнка, ушла.       Вот умеет же она пристыдить. Обязательно надо будет выпросить у мелкого прощения.       — Лисёнок, не бойся, здесь все свои, — стягиваю с мальчишки куртку, с трудом отцепив его лапки от себя и пытаясь пресечь на корню новый приступ истерики.       — Лут, я… — мелкий чуть ли не лезет на руки, непрестанно шмыгая носом, и продолжая топорщить хвост. – Прости… так глупо вышло… я не смог контролировать…       — Всё хорошо, не бойся, они всё понимают, — опускаюсь на колени перед трусишкой, расшнуровывая ботиночки и разувая трусишку. Не поднимая головы, тихо бормочу, так, чтобы слышал только мальчишка. — Лис, успокой его, так дело не пойдёт.       — Не выйдет. Это из-за меня ему так хреново, – шипит сквозь зубы рыжая падла, сжимая крошечные кулачки. — Это я не удержал контроль и от неожиданности начал обращение. Мне самому чертовски стыдно…       — Всё нормально. Я извинюсь, а ты просто постарайся держать себя в руках, хорошо? – приобнял трясущегося оборотня за плечи, притягивая вплотную. Пришлось знатно извернуться, чтобы в таком положении повесить нашу одежду, но зато мелкий прекратил дрожать, и теперь его выдавал только срывающийся голосок.       — Хочу домой…       — Чуть попозже, мы обязательно уедем. А пока, идем? – утираю раскрасневшиеся щёчки моего чуда, стирая слёзки. Нежно поцеловав мальчишку в губы, заботливо пригладил непослушные кудряшки, пытаясь уложить растрёпанные мамой волосы хоть в какое-то подобие причёски. — Ты чертовски милый, дай это увидеть и другим.       — Убери свои губы, пока не отгрыз нах… — тихо и злобно шипит. Значит, некоторое время у руля будет рыжая язва… — И за столом не смей…       — Хорошо, только веди себя нормально. И не матерись.       — Да знаю я… …       —Знаешь, Лиф, а ты оказался ещё милее, чем на фотографиях, что нам показывали. Там ты такой угрюмый был, а в реальности такой милый цветочек! — Мама без умолку щебетала, подкладывая еду в тарелку лисёнку и садясь к нему поближе.       — Не смущайте меня ещё больше! — от такого внимания рыжий просто растаял, прикрывая ладошками пунцовые щёки, и увлечённо болтая с женщиной о готовке, уборке, и «большом и страшном сером волке» — мне.       Со стороны их болтовня слышалась как бесконечное «ми-ми-ми» и «ня-ня-ня». Странно, но довольно забавно.       Я устало жевал мясо, наблюдая за этой странной семейной идиллией, а отец, хмуро сдвинув брови, переводил взгляд с меня на лисёнка и обратно. Я прекрасно понимал, в чём причина его недовольства, но и отец должен понять. Какие, к чёрту, наследники от такого хрупкого ребенка? Пусть подрастёт, мяса наест на своих костях, а потом уже можно подумать о чём-то более серьёзном. В ином случае, это будет просто беспощадное убийство ради абсолютно непонятных целей.       — А как вы познакомились? Ну, всё же оборотень и человек в паре… Как это допустили? — Лиф задал вопрос, от которого у меня волосы на загривке зашевелились. Умеет же ляпнуть не ко времени, засранец… Нет, ничего опасного в вопросе нет, но, в какой-то степени, смотря с чего решат дать ответ, это удар ножом по старым ранам. Наверное, всё же лучше бы я сам заранее всё рассказал мелкому, чтобы не тревожить лишний раз родителей. А, может, это только для меня эти воспоминания настолько тяжелы?       — Ооо, это кровавая история, — отец расплылся в широкой улыбке, чуть обнажая клыки. — В один из зимних дней я сдуру обратился, решив пробежаться по лесу. Ну, знаешь, поохотиться, выпустить на волю звериную сущность, дать ей порезвиться…       Так вооот как ты решил это обозвать… Я внимательно посмотрел на отца, который всем своим видом излучал радушное гостеприимство, улыбаясь рыжему.       На самом деле, это была пятая годовщина со смерти моего папы, омеги, которого отец любил всем сердцем. И пусть он старался оберегать возлюбленного от всех бед, но от болезни было не спасти. Не от этой. Папа угасал на его руках, продолжая улыбаться и тянуться ко мне, трёхлетнему мальчишке, который тогда ничего не понимал, и продолжал носиться по дому. Когда же папы не стало, он запил, лишь спустя несколько месяцев найдя в себе силы встать с колен и взять себя в руки ради сына. Вот только каждый год, в годовщину смерти любимого, у оборотня начисто срывало крышу и тот, как обезумевший, мчал в лес, выть в пустоту ночного леса у его могилы. Наоравшись, уходил глубже в непроглядную чащу, каждый раз всё дальше и дальше, мало контролируя зверя и не зная, что он творит.       — И меня подстрелил охотник. Я далеко забрёл, в чужие леса. Там это было не редкостью, охота на оленей да кабанов часто заканчивалась подстреленным волком… — отец оттянул высокий ворот свитера, показывая старый шрам от пули. — Одна здесь была. А вторая в живот попала.       — И застряла у кое-кого в ребре, — закончила за него мать. – Этот пёс, явно в бреду, добрался до ближайшей охотничьей хижины и свалился у порога.       — А эта недо-охотница, начинающий ветеринар, решила меня спасти.       — «Дипломированный ветеринар»! Я уже не была новичком!       — А вам разве не было страшно? Большой опасный волк, дикий, посреди леса, и вы, такая хрупкая женщина… — Лиф слушал шутливую перепалку родителей, развесив уши и с приоткрытым ртом. Готов поспорить, его фантазия охотно дорисовывала жуткую картину, с лихвой восполняя опущенные супругами подробности.       — Конечно, было страшно!       —Поэтому, пока я был без сознания, она верёвками связала мои лапы, а проклятым скотчем обмотала пасть, да так, что я и рыкнуть не мог. Не говоря уже о том, чтобы куснуть её за аппетитный бок.       —Да-да, тебе не до того было,— женщина весело хихикает, гладя мужа по щетинистой щеке. – Когда в себя пришел, так скулил, что казалось, ты меня боишься больше, чем я.       —У тебя в руке был скальпель! Я думал, ты живьём с меня шкуру снимешь! Конечно, я паниковал… — отец громко возмущается, демонстративно складывая руки на груди.       Блин, как же это мило. Редко вижу их такими.       —Но ведь всё обошлось? — мама ласково поцеловала дующегося отца в скулу.       —Как видишь. Пули достала, раны обработала, зашила, но решила не отпускать. Верёвку на шею, развязала задние лапы и затянула в сарай, требуя, чтобы я вёл себя тихо, пока её родственнички, которые были в отъезде, не пристрелили меня к чертям собачьим. Не то чтобы я собирался слушаться эту женщину, просто сил не было бежать, да и со связанными лапами, мордой в скотче и веревкой на шее далеко не убежишь. И не обратишься толком. Только если хочешь вывернуть все кости из суставов и потерять руки. Садистка.       —Ой, да не бурчи ты так. Кто тебя выхаживал и кормил?       —Тот же, кто и держал в строгаче, на коротком поводке, и щёлкал по морде за каждый недовольный рык.       —А нечего рычать на меня.       —Вожак стаи в ошейнике — это унизительно.       —Я не знала тогда, кто ты, — женщина невозмутимо пожала плечами. Эти двое так увлеклись рассказом, что казалось, будто они снова оказались в том старом сарае. Рыжий вежливо кашлянул, прерывая очередной зарождающийся спор.       —А что дальше было?       —А то, что восьмилетнего меня на месяц оставили без отца, которого против воли лечили, и не отпускали, — вместо родителей ответил я. Ибо не мог уже слушать их воркование, да и скучно сидеть молча, пока эта сладкая парочка вовсю милуется.       —Ну, в итоге мой отпуск закончился, и я засобиралась в город. Когда сумки были собраны, я отпустила зверя на свободу, так этот засранец не сразу ушёл. Знаешь, в тот вечер было страшнее, чем когда я его впервые увидела, ведь волк-то дикий, то, что он перестал скалиться, не значило, что как только я развяжу его лапы и сниму ошейник, он не загрызёт меня. Раны-то я обрабатывала, подложив снотворного в еду, подходила, когда волк спал. А тут снотворное закончилось в самый неподходящий момент. В итоге, на свой страх и риск я его освободила. Сердце колотилось как бешеное, но зверь не набросился, а просто сидел, пристально глядя. Когда наши взгляды встретились, он сорвался с места и убежал. А я долго еще сидела там, на соломе, приходя в себя.       —Но, если вы убежали, то как потом встретились? В каком виде? – а лисёнок-то не на шутку заинтересовался, подаваясь вперёд. Даже хвостом завилял, что очаровало абсолютно всех присутствующих в комнате.       — Да через год я вновь пришел к порогу этого домика. Не волком, правда, а в человеческой форме. Хотел узнать, всё ли хорошо, но дома её не оказалось. Лишь пустой дом, да толстенный слой пыли везде. Я уснул в кресле на мансарде. Настолько крепко, что глаза открыл уже к вечеру, когда надо мной нависла фигура этой милой дамы со сковородой наперевес.       —А ты чего ожидал? Я одна приехала в свой отпуск в лесной домик, а там мужик огромный спит в моём раскладном кресле, причём так нагло развалился, кутаясь в моё же одеяло.       —И вы выгнали его?       —Куда, в метель? Да его же как кота, хрен прогонишь с насиженного места. Хмуро зыркал исподлобья, сказал, что дров наколет, если ужин приготовлю. Спорить было глупо — температура начала резко падать, и в непрогретом доме просто-напросто зуб на зуб не попадал. А поленница снаружи, выходить за ними вообще не хотелось. Благодарственный ужин незнакомцу был меньшим из зол.       —А как… Ну, дальше…       —Обменялись телефонами, и началось общение. Я влюбилась, а он вечно в стороне держался, стараясь сильно не сближаться, — мама мягко улыбнулась, гладя отца по руке, чуть сжимая. — То ли из-за сына, о котором рассказывал, но не показывал, то ли еще из-за чего. Я не понимала, почему так холоден. Но один раз, это было уже летом, я приехала в лесной домик в разгар полнолуния.       Отец коротко хмыкнул, в ответ сжимая тонкие пальцы.       —И нарвалась на частично обратившегося оборотня в период гона.       —Вы испугались его? — Лисёнок бледнеет, словно представляет что же творилось той ночью. Только он надумал куда больше жути всякой, чем было на самом деле.       —Конечно! Но я любила его, наверное, именно это заставило меня остановиться.       —И опустить ружьё.       —Ты мне шею не свернул на утро по той же причине.       —Ну, после этого мы начали тайно встречаться, в наше поселение я её не приводил, но с Лутом частенько приезжал к ней в город. Хорошо всё было, пока старейшины не прознали, и в очередной ее приезд в лес просто-напросто не выкрали, притащив на совет. Эти старые ган… кхм, замшелые оборотни горели желанием устроить ей показательную казнь, чтобы остальным неповадно было сближаться с людьми. Утверждали, что я предал всех оборотней, раскрывшись перед человеческой женщиной, что все мы обречены на погибель. Мол, она охотников приведёт, и прочий параноидальный бред, — внезапно отец широко улыбнулся, едва сдерживая смех. — Пока старейшины спорили и поносили весь человеческий род, эта бестия выхватила нож у замешкавшегося беты, охраняющего её, и принялась орать, мол, прирежу любого, кто помешает нашему счастью и только попробует разлучить меня и её. Чёрт, это было так мило и грозно, что я в очередной раз убедился в своих чувствах.       —В итоге, пока старые пни совещались, Фредерик встал рядом со мной, потребовав, или даровать мне жизнь в стае, или же забрать и его жизнь вместе с моей. Начал ещё про сына говорить, мол, воспитайте его хорошим… Так этот непослушный щенок пробрался на тайное собрание и, обратившись с волчьей формы в человеческую, требовательно топнул ногой, заявив что тоже останется с мамой. Ещё добавил, что, если кто-то хочет ранить её, то он первый отгрызёт тому все выступающие части тела. Смешной такой, голопопый, упрямый, а туда же. Он тогда впервые меня мамой назвал… — заметив слёзы на щеках омеги, Одри переменилась в лице, теперь больше напоминая заботливую курочку-наседку, квохчущую над цыплёнком. – Ну что ты, милый, всё ведь хорошо, нам разрешили жить вместе, меня приняли, ну чего ты плачешь?       —Это… это так трогательно… Так… Так… — чуть ли не ревущий омега чуть дрожал, от захлёстывающих его эмоций, словно посмотрел мелодраму, а не услышал реальную историю. Какой же он всё-таки ребенок.       —Боже, ну что с тобой поделаешь? — мама заботливо обнимает Лифа, поглаживая его по спине и тихо смеясь. — Какой же ты милый, ну вот честно!