Одна линза светит ярче

      – И что ты хотел доказать?       Они вернулись на «Справедливый мир», не перекинувшись толком и парой слов. Фарма буквально затащил Тарна в свой отсек, не позволив никуда улизнуть, особенно – с контейнером ти-когов. Только у Фармы на этом корабле есть право контролировать запас запчастей. Если он узнает, что Тарн хоть одну припрятал… о, вот тогда разговор будет действительно неприятный.       А сейчас – нужно прояснить нечто другое. Не менее важное, чем здоровье Тарна.       – Что я не врежу им, – тихо ответил Тарн, избегая смотреть в лицо. Он часто прятал взгляд, и Фарма скучал по их открытым беседам. Они могли не соглашаться друг с другом, но они хотя бы… говорили. – Что я никому не хочу вредить. Я хотел чем-то уравновесить твою предвзятость. Я использую голос, чтобы помочь найти… новое место, нового… себя.       – Нового себя? – переспросил Фарма со смешком и всплеснул руками: – Ты что, думал, я вообще не знаю, чем ты занимаешься? «Респайт» спасла над Мессатином одного меха с поехавшим после твоих упражнений процессором. Он был из экипажа «Огня на поражение». Так ты никому не вредишь? – он повысил голос. – Приносишь счастье обновления?       Тарн раздраженно рассек ладонью воздух:       – Я ошибаюсь. Иногда. Я… я сделал много ошибок в своей жизни, Фарма, и я давно опустил бы руки, если бы не знал, что мои победы значат гораздо больше!       Звучало вовсе не так уверенно, как должно бы. Мех, считающий себя вправе корректировать других по своему усмотрению, мог бы и с большей твердостью… оправдываться сейчас. Что ж, он бегал от этого разговора много лет. Своему отряду-то не приходилось объяснять, что и зачем.       – Это ты имел в виду, когда убеждал меня раскаяться? – Фарма отвернулся. – «Изменись по своей воле, или я заговорю твою искру»?       – Я не применял к тебе голос, – встрепенулся Тарн. Тревога разливалась по воздуху, отдавалась в искре, но он сдерживался до сих пор. Всегда, когда он с усилием контролировал силу своего голоса, это ощущалось очень отчетливо.       – Да, да, да, – помахал клешней Фарма. – Но ты хотел.       – Нет!       – Ты хотел, – он убрал контейнер в шкафчик, закрыл дверцу и развернулся. – Переписывание – это легкая победа, Тарн! Это… подлая победа. Это насилие.       Красная маска качнулась:       – Ты же видел Ровера. Он нашел свое место. Он обрел покой после миллионов лет борьбы…       Сказать «ты заблуждаешься» значило смягчить ситуацию раз в десять. Фарма прогнал воздух по вентсистемам, чтобы не сорваться и не перевести разговор на себя. Да, его всегда волновало, не меняет ли Тарн его восприятие тайком, не переходит ли личные границы, не лезет ли в искру… Он поражался тому, что рассказывал Амбулон, был свидетелем гнева Ферст Эйда, получившего бесполезного пациента вместо информации о том, что точно случилось с «Огнем на поражение», и представлял: а что с ним может сделать Тарн?       Тарн ничего не сделал. С ним. Он говорил с Фармой о честности и помощи, потом они расставались, и он рушил чужие жизни из лучших побуждений, как будто не отдавая себе отчет, насколько это двулично.       – Ровер был воином, – произнес Фарма, поднимая руки к честплейту. Взгляд Тарна становился холоднее с каждым его словом. – Мехи, которые так хотят жить, встречаются редко. В нем кипела ярость, он цеплялся за каждый шанс… он попросил меня не отключать его, когда я удалил ему половину нейросети! И что ты нашел в его искре? Покой? Ты изменил его, заставил пожелать покоя и перечеркнул все, чего он достиг. Убил его жажду свободы. Ровер, которого я вылечил, был замкнутым, непримиримым и сильным. Он не отказался бы от своего оружия, от своего прошлого, он не позволил бы гладить себя по голове, чтобы продать больше чипов. Тот, кого я встретил сегодня, хороший мех. Но это не Ровер. Это неправильно, Тарн!       – А что правильно?! Калечить себя в угоду лживому мифу?! – рявкнул Тарн, шатнувшись вперед, и замер. И тут же отпрянул. Клик царила тишина, прерываемая лишь громкой вентиляцией, а потом Тарн взмахнул руками и взорвался частым: – Прости! Прости, Фарма, прости, я…       Ну, наконец-то он это сказал.       – Ты меня сейчас с ног свалишь, – строго произнес Фарма, приподнимая правую руку. – Никакого влияния на меня, помнишь?       Его окатило гневом только что. Чистым, отчаянным гневом. Вот что Тарн держит так глубоко, вот почему не смотрит в оптику, почему старается не задерживаться в компании Фармы надолго… он злится. И едва сдерживает злость. Это даже не обида, не переживание за другого… это ярость. Бессилие. Досада.       Тарн так передернул плечами, что траки сдвинулись на пару делений. Прижал ладонь к маске, отнял ее, прижал снова. Стыд успел задеть искру Фармы, и после тяжесть чужих эмоций исчезла. Осталась где-то на периферии, как всегда, когда Тарн рядом. На Мессатине, когда они встречались, он излучал спокойствие и уверенность, и Фарма стремился к ним, даже когда категорически отрицал это. После Луны-1 за каждым словом Тарна тянулся шлейф разочарования и растерянности.       Фарма догадывался, что дело в эмпурате, но не осознавал, насколько сильно и болезненно Тарн переживает это.       – Успокоился? – он дождался кивка и сделал шаг навстречу: – А вот теперь говори. Говори, Тарн, со мной, не с тем, что у тебя в голове, а со мной, – он протянул руку и коснулся когтями честплейта. – Я прямо перед тобой, я не такой, каким ты хотел меня увидеть, не такой, каким ты меня запомнил. Но я хочу услышать все, что ты думаешь. Я не уйду, если ты не попросишь. Только хватит мучить нас обоих молчанием. Ты взорвешься первый, если не освободишься от этого.       Тарн медленно обхватил светлые когти ладонью. Провел большим пальцем по более острой кромке – Фарма не оттачивал их и давно научился пользоваться клешнями, чтобы ассистировать при операциях, если понадобится. Стар Сейбер не лгал, он совершенно не чувствовал дискомфорта. Да, поначалу пришлось привыкать, но кибертронцы способны быть какими угодно. Привычный тип манипуляторов – кисти рук, пальцы – это лишь надстройка.       Фарма слышал шорох и вспоминал, как сложно было переносить его раньше, когда датчики давления слали нейросети панические сигналы при простом рукопожатии.       – Я виноват в том, что это случилось с тобой, – негромко произнес Тарн, приподнимая его руку и прижимаясь к ней маской.       – Не виноват, – отозвался Фарма. – Жаль, что мой выбор тебя разочаровал, но никому из нас не нужно извиняться. Я сделал все, как хотел. Не думай, что смог бы меня переубедить.       – Я хотел, чтобы ты полетел с нами, – прошептал Тарн. Тоскливое чувство пробивалось к искре Фармы вновь, горькое и… жадное. После таких слов пойдешь за ним куда угодно… Фарма мотнул головой. – Очень хотел. Но я не манипулировал тобой, я знал, что тебе нужно время, что ты сам… сам поймешь, насколько ты лучше, чем тебя сделали автоботы…       Ох, он вообще не может без фракционной риторики? Она всегда пробивается, даже когда так неуместна. Они говорят друг о друге, а не о знаках. Разве нет?       – Вот мне нужен был покой, Тарн, – ответил Фарма негромко. – Роверу – не очень, а мне нужен.       – …ты бы меня не простил, – Тарн склонил голову ниже. – Ты не веришь, но я хорошо разбираюсь в чужих искрах. Ровер не был против. Он… устал. Он этого не показывал, ни тебе, ни кому-то еще, но я видел, что его запас сил подходит к концу. Что он не сможет так же карабкаться дальше, что рано или поздно погаснет, и я… я был очень осторожен.       Фарма понимал, что он не врет. Что он, по крайней мере, верит в собственные слова. Но каким еще может быть мех, переживший годы заключения, отравление, высоковольтный разряд, пережегший цепи по всему корпусу, и тяжелейшую операцию? Конечно, Ровер смертельно устал. Он не боялся ДЖД, но – безусловно – не считал, что они захотят ему помочь.       У Тарна специфическое представление о помощи.       – Я не всегда контролировал это, – продолжал Тарн тем временем. – Было время, когда я… верил. Искренне верил, – он приподнял руку и в ответ коснулся гладкого подбородка Фармы. Едва задел – Фарма ничего не почувствовал, просто зарегистрировал жест. – Меня звали иначе, а мой фейсплейт был похож на твой. Я пытался найти ответы там, где мне их обещали… Сначала в общине формистов, потом в «Академии Джиаксуса», вместе с другими аутлаерами. А потом Шоквейв продал меня. Продал всех аутлаеров, которых воспитывал. Без его экспериментов мы не научились бы контролировать наши способности, а еще я не понял бы главного: вера, корпус, цвет брони ничего не значат. Оптроникс стоял за «Академией Джиаксуса» столетиями, и когда что-то пошло не так, Шоквейв сбежал, откупившись от него нами, – если Тарн и улавливал непонимание собеседника сейчас, то не обращал внимания, погрузившись в рассказ. Сенатор Шоквейв? Оптроникс? Фарма совсем запутался. – А что нам было делать? Мы пошли в автоботы, потому что там были полезны. Стали служить Прайму, потому что были злы на Шоквейва… Он хорошо все обставил, Фарма. Подарил нас Оптрониксу, а потом легко избавился от чувства вины, став лидером формистов в считанные годы. Я вижу его фейсплейт за каждой линзой прошедшего эмпурату меха, – признался он едва слышно.       «Я не знал», – чуть было не выпалил Фарма.       Конечно, он не знал. Знала ли собственная команда, что Тарн вышел из «Академии Джиаксуса»? Может быть, но учитывая, как тяжело Тарну дается настоящая откровенность… Фарма без усилий представлял, как Тарн просто отводит все вопросы о своем прошлом, и даже Каон соглашается, что сейчас это не важно. Ведь манипулирование другими членами ДЖД Тарн считал совершенно нормальным.       Значит, это все же личное. Если его веру предали, странно ли, что он не хочет иметь с ней дела? Он «перевернул полгалактики», как выразился Ровер, и не смог справиться с разочарованием, отыскав наконец Фарму. И молчал, потому что не привык быть уязвимым. Нет, даже если он не непогрешим, то – силен, уверен в себе, открыт. Эту роль стало сложно играть, когда Фарма поселился на «Справедливом мире».       – Все это ложь, Фарма, – Тарн запрокинул голову. – Все, что сказал тебе Стар Сейбер, это ложь. Я распространял эту ложь сам, уверен, это я навел Шоквейва на мысль, что здорово будет порвать со всем, прикрывшись религиозным откровением, и пройти эмпурату! Я сделал из него их верховного жреца!       Умолчание, конечно, лучше лжи.       – Ты… ты сказал… Шоквейв откупился от Прайма? – Фарма решил не поддаваться. Религиозный диспут они устроят когда-нибудь потом, когда он будет уверен, что Тарн больше не запирает в себе бурю. – Он ведь был сенатором…       – И хорошо замел следы, – Тарн горько усмехнулся. – Он с самого начала был союзником Оптроникса. Поддерживал его, находил новые связи. Наверное, у Оптроникса было что-то на него, иначе с чего сенатору возиться с ржавым копом? А потом он решил, что поддержка сенатора может быть воспринята союзниками отнюдь не с овациями, – речь немного выправилась, стала тверже. Тарн все еще сжимал руки Фармы, почти как во время приступа, когда ему нужна была близость, чтобы не перейти черту. – Шоквейв все подстроил. У нас не было выбора, кроме как искать убежища у автоботов. Общество никогда не принимало аутлаеров, некоторые из нас все еще плохо обращались с собственными способностями... но лгать, убивать и шантажировать мы научились быстро.       Что ж. Школа и правда заметна. Как любит выражаться сам Тарн, «автоботская» школа. Для него в основе чего угодно будет лежать знак, и эта фиксация на фракционной принадлежности теперь чуть лучше объяснима.       Он старается доказать себе, что он не автобот. Каждым своим поступком. Этой маской, которую выбрал вместо лица.       – Я – не Шоквейв, – напомнил Фарма. – Но… да, я тоже сбежал.       Формисты, наверное, часто принимают в свои ряды испугавшихся беглецов.       Тарна так глубоко ранила его эмпурата, потому что он считал ее плевком в лицо. Выбором безнравственным и трусливым. Фарма никогда не был смельчаком, но еще он никогда не думал, что причинит кому-то боль, избавившись от своей. «Ты меня разочаровал», – сказал Рэтчет на Луне-1. Но он «разочаровал» Рэтчета задолго до этого, и слава Праймусу! А Тарн… Тарн верил в него настолько, что удержался от привычных методов «исправления». И он разочаровался, когда понял, что Фарма непреклонен в своем выборе. С его точки зрения, борьба не заканчивается линзой на гладком металле. Не должна заканчиваться.       Теперь Фарма оказался невероятно далек от его идеала.       – Он не просто сбежал, – глухо донеслось из-под маски. – Он предал нас. Выбросил из своей жизни! А вот Оптроникс нашел мой талант очень полезным. До войны я вербовал для него сторонников. Я даже не могу сказать, сколько автоботов верны ему потому, что я убедил их в этом. И сколько мехов вообще приняло этот знак, когда я вытащил самое… темное, что в них было, на поверхность.       «И ты продолжаешь делать то же самое сейчас, для другой стороны». Фарма промолчал. Тарн не закончил – и не ради того, чтобы прерывать его укоризненными сентенциями, Фарма так долго добивался откровенности.       – Во время войны Прайм решил, что ему нужны преданные искры в куда больших масштабах. «Горячие точки» тогда еще не погасли…       – Нет, – вырвалось у Фармы.       Оптика Тарна сейчас горела болезненно ярко под маской, почти белая от напряжения. Какое лицо он создал, когда убрал линзу, подаренную при эмпурате? Увидит ли Фарма шрамы под ней – увидит ли вообще когда-нибудь, что спрятано под преклонением алому знаку, или Тарн никогда не откроется настолько?       – Чистые искры. Вербовать десятки новых рекрутов еще до того, как у них сформируются поведенческие матрицы. Мнения. Как они получат имена, – каждое слово жалило искру, Тарн терял самообладание. – Мы сражались за одну… и когда оттеснили защитников… Я попробовал, – речь стала прерывистой. – И уничтожил их. Все искры на той «горячей точке». Выжег – своим голосом. Открытые, молодые искры, те, что только зажглись, слишком чувствительные к изменениям. Настраиваться нужно на каждую, а я… я тогда…       Фарма захлебнулся удушливой, грязной волной ненависти, смешанной с сожалением. Он потянулся, вспоминая заново, каково это – обнимать здоровенного танка. Ощущаешь себя совсем маленьким. Когда-то Фарма почти сливал от ужаса, чувствуя дрожь чужого мотора. Тарн не раз прижимал его к себе, стараясь справиться с собой, остановить цикл трансформаций, пока цепи не перегорели.       Со своим прошлым сладить куда сложнее.       – Помнишь, ты сказал, что простил себя? – дрожь передавалась голосу. Тарн прижался к плечевой стойке Фармы, и тот едва различил давление, а ведь он цеплялся изо всех сил. – Я понимаю. Я… долго не мог себя простить. Думал, что никогда не прощу.       Надо было вытягивать его. Как из приступа – медленно, но верно возвращать в реальность.       – Мегатрон изменил это?       – Мегатрон? – переспросил Тарн, отпустил руки Фармы и отступил на шаг. – Меня спас не он, – он отвернулся, и сложно было уловить, куда именно он смотрит. – Когда я понял, что убил… столько искр, я вышел из себя. Точно не помню, что я сделал… но пришел в себя на побоище. Думаю, я его спровоцировал. Я хотел, чтобы все они… сдохли. Все, кто со мной пришел. И я хотел умереть сам, как можно мучительней, как я заслужил… но я не могу погасить свою искру, Фарма! Любую, но не свою!       Восклицание стихло, голос надломился, и больше всего хотелось сейчас снова взять его за руку. Фарма взглянул на светлую клешню, сменившую кисть. Как много таких – жутких и живых – воспоминаний он пробуждает в Тарне, когда касается его? Когда просто идет ему навстречу по коридору?       – Десептиконы нашли меня там. Помогли мне, поставили на ноги, и они… они знали, что я сделал. Не знали, как, но… кто-то хотел меня осудить. Кто-то говорил, что нужно сначала провести расследование. А был мех, который напомнил им о том, что написано в «К миру». Я тогда не впервые услышал слова Мегатрона… но только тогда понял их, – он шумно стравил воздух. – Мы познакомились намного позже. Я уже знал его речи вдоль и поперек, и я всегда восхищался тем, что он говорит. Мы должны идти вперед. Мы должны принять ошибки, которые совершили, и стать другими. Лучшими. Каждый имеет на это право. Он говорил так даже об Оптимусе Прайме, и это… всегда меня поражало, – Тарн развел руками. – Я подумал, что, возможно, действительно могу менять мехов к лучшему. Помогать им стать на верный путь.       – Раскаяться, – вырвалось у Фармы.       Тарн нервно обернулся:       – Фарма, я никогда не…       – Не повторяй это так часто, – попросил он, перебивая. – Я тебе верю. Верю. Дело вовсе не во мне…       – Я знал, что ты чувствуешь, – Тарн явно его не услышал. – Я не хотел форсировать события. Это не всегда нужно. Насилие – это то, что мы берем на себя, чтобы спасти кого-то. Только так можно его оправдать. Мегатрон говорит, что иногда ноша может казаться слишком тяжелой, но если это спасло несколько жизней – значит, все было не зря. А если это перевернуло чей-то мир, заставило… исправиться, тем более не зря.       Теперь в его голос прорывалось обожание, которое сложно было игнорировать. Фарма никогда не был высокого мнения о Мегатроне. Успешный оратор, развязавший войну и не имевший смелости положить ей конец. Его мнение не поменялось, когда изменился корпус. Но то, как Тарн говорил о нем, навевало другие мысли.       Ему и правда не нужен Праймус и «лживые мифы». У него есть живой бог. Он поменял одну веру на другую.       – Правда, что Мегатрон отрекся от тебя? – Фарма встретил удивленный взгляд. Тарн будто неожиданно протрезвел. – Амбулон сказал, он не одобряет то, что ты делаешь. Влияние на чужие искры. Переписывание.       – Я не переписываю, – возмущенно поправил Тарн. – Я подталкиваю. Нахожу лучшее, что есть в искре, если хоть что-то есть… Я… да, реакция может быть разной. Я отточил эти навыки до совершенства, и сейчас уже никого не убью случайно, но… бывают травмы, особенности конструкции, психические отклонения, которые мешают. Я не могу их предсказать. Я всегда стараюсь этого не допустить.       Ничем не лучше мнемохирургии. Даже опаснее, в каком-то смысле. Фарма помнил короткий рассказ Тарна об «институте». За тем, что он уничтожил его со всей разрушительностью, на какую способны ДЖД, должны были стоять переживания, схожие с теми, что он транслировал несколько кликов назад. Ярость и отчаяние.       Взгляд в кривое зеркало бесит, правда?       – Мегатрон, – напомнил Фарма. – Как вы уладили это?       – Он изменился, – голос Тарна ожесточился. – Он был другим раньше, в разгар войны. Я был готов пойти за ним куда угодно. Принести куда угодно его слово, зажечь им чужие искры. Но… но когда он узнал о моей работе, он отказался от услуг ДЖД, – прозвучало уже совсем сухо. – Я не знаю, что повлияло на него. Может быть, Шоквейв… он меня боялся, хотя уж ему я ничего не мог сделать. «Искра зажжена Праймусом, и вмешиваться в нее – кощунство», вот как он заговорил. Мегатрон не повторял это, он, к счастью, никогда не был религиозен, но… Прости, – спохватился он. – Тебе неприятно все это слышать.       – Все в порядке, – отмахнулся Фарма. – Я сам попросил тебя рассказать всю историю. Ты ведь тоже не религиозен, это для меня не важно.       – Если Праймус вкладывает в чьи-то корпуса такие искры, как у Оптимуса Прайма, как можно верить в божественную волю? Не воля создателя – сеять хаос. Это воля, с которой мы должны бороться, как с любым угнетением.       Ну вот, пошло-поехало. Фарма все ждал, когда в Тарне проснется проповедник, и не ошибся. Неужели он не видит, как они похожи?..       Он точно видел это раньше. На Мессатине, где Фарма был убийцей, а он – мехом, напоминающим, что у Фармы есть право стать другим и идти дальше. Может… может, он видит, и избегает Фарму именно поэтому?       – Но ты борешься с ней с помощью угнетения. Навязываешь искрам то, что им чуждо.       – Я делаю простым то, чего другие не могут добиться, как бы ни старались, – ответил Тарн хмуро. – Мы помогаем не только десептиконам – но и автоботам. И нейтралам. Всем, кто того заслуживает.       «Заслуживает». Уверенность, с которой он говорил, поражала – и в то же время завораживала. С одной стороны, Тарн и правда сменил знак – но не род деятельности. С другой, он сделал много добра. Десептиконы превозносили ДЖД за их невероятные подвиги, совершенные бескорыстно. Тарн готов был на что угодно, лишь бы спасти хоть сколько-то жизней, вообще не заботился о себе, собрал таких же самоотверженных мехов вокруг себя…       Фарма встал рядом с обзорным экраном и слегка прислонился к его раме плечом.       – Я понимаю, почему Мегатрон отвернулся от тебя. Но я понимаю, почему ты это делаешь, – он развел руками. – И почему ты не рассказывал мне там, на Мессатине. Ты трезво оцениваешь себя, Тарн. Ты знаешь, в чем тебя обвиняют, и уверен, что прав. Мне никогда не доставало твердости, – на этот раз Тарн ничего не ответил. Похоже, эта беседа вымотала его больше, чем какой-нибудь сеанс превращения злобного автобота в мирного торговца. – Ты хочешь, чтобы я остался?       – Я хочу, – Тарн сказал это достаточно открыто, чтобы было ясно, что он честен. Но все еще встревожен. – Ты не обязан поддерживать меня. Я хочу, чтобы ты был здесь, но… я прошу только не вмешиваться.       – Я не буду. Не беспокойся.       На Мессатине Фарма спасал одного меха – и убивал десятерых. Это происходило снова и снова, и Тарн позволял ему… привыкнуть к другой жизни. Измениться самостоятельно. Он не переубеждал, не настаивал, не вмешивался, он демонстрировал, какими могут быть мехи. Он дал Фарме много времени, очень много. И сейчас Фарма не отнимет у него его время. Он будет рядом. Будет напоминать, что в мире есть другие точки зрения, другие системы ценностей, другая сторона у каждой личности, как Тарн делал это для него… и, может, что-то изменится.       – Когда-нибудь я докажу Мегатрону, что он был неправ, – вдруг добавил Тарн, так уверенно, словно кто-то пытался с ним поспорить. Вот же упрямый тип, а. – Но он мудрый мех, и он поймет. Он согласится.       Не Фарма, так Мегатрон. Все хотят, чтобы их приняли, но вот признания тысяч десептиконов, боготворящих Тарна и его дело, ему явно недостаточно…       – Мегатрон мертв, – напомнил Фарма.       – Нет. Нет, он не мог умереть! Он столько раз был на грани смерти, но не умирал, и я верю, что он жив. Только он сможет навести порядок. Может быть, тогда Кибертрон будет открыт для нас снова…       – Почему ты тогда не ищешь его? – Фарма позволил звучать иронии. Их беседа выправилась, самое главное было сказано ими обоими, можно не сдерживаться. Шлак, сложно быть понимающим, когда тебя так штормит. Фарма привык цепляться за едкость и сарказм, ему было так же непросто пережить этот диалог, как и Тарну. Он надеялся, что Тарн оценил, иначе, фраг, в следующий раз он просто ему врежет.       – Я ищу других. Тех, кто не может за себя постоять… О, шлак, я тебе тут… наговорил, – спохватился он. – Не знаю, что на меня нашло! – он прижал ладони к честплейту и смешно переступил с ноги на ногу, почти как Тесарус, когда налажает с теорией. – Я не хотел тебя пугать или… смущать… Я рад, что ты с нами, что ты нашел терпение для Тесаруса и присматриваешь за Никель, и… за мной тоже. Я рад, – повторил он. – Я могу принять тебя. Твое решение. Я понимаю, что за ним стоит. Мне просто нельзя давать волю эмоциям, это всегда плохо заканчивается. Это хуже трансформации…       Тарн как будто потерялся где-то глубоко в своих мыслях. Фарма снова поймал его за руку.       – Спасибо, что всегда в меня верил.       – Что?       – Вера. Ты… она у тебя есть. Другая. Не в бога, но она тоже – в возможность исправления. Я не боюсь тебя, Тарн, я рад, что ты верил… и веришь мне. Спасибо.       – Но ты не согласен, – с легкой обидой пробормотал он.       Фарма ткнул его в бок выше трансформационного блока, достаточно сильно, но не слишком болезненно:       – Не начинай. Ведь ты не согласен с Мегатроном. И он все равно для тебя – самый уважаемый мех в галактике. Или нет?       – Не смейся надо мной!       – Я не смеюсь, – Фарма наклонил голову. – Прости, если тебе так кажется.       – Я все слышу, Фарма!       Стало тепло. Наконец-то исчезло последнее, что их разделяло, дурацкая стена, построенная самим Тарном из старых страхов и обид. Он уязвим, как и все. И он нуждается в понимании.       – Все это прекрасно, и я очень не хочу портить лирический момент, но… кажется, теперь ты должен рассказать мне, что сделал с Каоном и Восом.       Тарн, похоже, притушил оптику под маской.       – Есть вещи, которые сложно объяснить, проще показать…       – Не начинай снова! – возмутился Фарма. – Еще какая-то демонстрация тебе нужна, чтобы наконец перестать запираться в этой броне, будто я тебя оттуда не вытащу?! – он постучал клешней по алому честплейту.       – Фарма, это просто фигура речи! – рассмеялся Тарн и тут же посерьезнел. – Но ты сейчас скажешь, что я совсем свихнулся… Мы встретили «Лост Лайт». Незадолго до того, как я получил сигнал бедствия с Луны-1, нам удалось нагнать его. И мы… мы его захватили.       Фарма непонимающе качнул головой. Тарн и без мимики отлично слышал его эмоции. Да, звучало так, будто он и правда свихнулся.       – Я сам не до конца понимаю, – Тарн прошелся из стороны в сторону. – Луну-1 атаковал другой корабль. Судя по твоим рассказам, с той же командой, но все-таки – другой. И тот «Лост Лайт», с которым столкнулись мы… я хотел поступить с экипажем, как с мнемохирургами в «институте». Это был мой первый порыв. Казнить их – за то, какими они были, сколько бед принесли. Но я не стал, – он замер и уставился в одну точку. – Поэтому те, кто мог измениться… те изменились.       – Все еще звучит безумно, – проронил Фарма.       – Я говорил с ними всеми, – Тарн стал загибать пальцы. – Родимус. Ультра Магнус. Дрифт… с каждым членом экипажа. Это было… я как будто никогда не видел столько зла в одном месте, Фарма, а ведь я служил Оптимусу Прайму! – он махнул рукой, будто стряхивая с ладони автоботов, чьи черные искры ему пришлось принять близко к своей. – Насилие? Да. Я признаю это. Но если я могу остановить их с помощью насилия и заставить исправить то, что они сделали… разве я могу пройти мимо?       Его идеологический посыл был сейчас не интересен Фарме. Он удрученно прокручивал в голове слова Тарна, выбрасывая лишнее, оставляя только суть, и от нее становилось слегка жутко.       – Ты хочешь сказать… где-то есть… еще один… еще одна команда Родимуса… еще один…       – Рэтчет, – закончил за него Тарн едва слышно.       Имя обожгло изнутри. Фарма вздрогнул.       За этим именем стояло так много. Тарн наверняка вытряс из каждого, кто попал к нему «на перевоспитание», всю подноготную. Все грехи, какие они помнили. Фарма когда-то тщательно скрывал, что именно с ним случилось. Тарну было известно лишь, что был кто-то, кого Фарма ненавидел, кто искалечил его физически и ментально… и теперь он явно знает, кто.       И что происходило миллионы лет, которые Фарма прослужил фиолетовому знаку.       Фарма прислушался к себе и не обнаружил ужаса, подступающего к искре. Не обнаружил стыда, который мешал ему признаться Тарну, что его парализуют чужие прикосновения, а цепи жжет чья-то близость… и что Рэтчет сломал его так сильно, что он боролся с этим годами – и до сих пор замирает, когда слышит его имя.       – Немыслимо.       – Это они, точно. Их воспоминания о прошлом звучат очень реально. Они бежали с Кибертрона от Голдбага… Загадка в том, что когда была атакована Луна-1, они находились под нашим наблюдением. Весь экипаж мы доставили в надежное убежище, а покинутый корабль бросили. Его квантовые двигатели взорваны, для путешествия он непригоден. Мы даже толком не успели изучить его, потому что получили сигнал с Луны-1. И когда я увидел, что «Лост Лайт», абсолютно целый, завис там; когда ты рассказал, кто пришел за вами… Я до сих пор не понимаю, как это возможно. Но я разберусь, – твердо сказал он. – А пока Каон и Вос присматривают за пленниками. До сих пор все в порядке. Ты можешь увидеться с ними, конечно, просто я не уверен, что тебе хочется лететь туда, встречаться со старыми врагами снова…       Каон – присматривает?.. Тарн поручил ему уже не зверушку-искроеда – целую команду монстров в обличье мехов? Монстров, которых он «обработал», но…       – Я уже смотрел им в лицо на Луне-1. Я не боюсь, Тарн, – Фарма уставился на свое отражение в обзорном экране, прямо на сияние круглой линзы, отливающей красным. Он не боится? Похоже, что действительно так. – Но сначала нам с Никель нужно кое-что сделать.       – Ты все-таки решил? – с легкой грустью переспросил Тарн.       – Да, – голосом улыбнулся Фарма. – Я решил.