Красками по клавишам

Художника отличает то, что в его жизни бывают минуты, когда он ощущает себя больше, чем человеком. Шарль Эдуар ле Корбюзье

      А в это время в столице* живет молодой граф Арсений Попов, который часто находится на грани между жизнью и смертью. Он давно оценивает свое состояние, как «на грани». На грани жизни, на грани срыва, на грани того, чтобы уехать из города, страны, на грани зависимости.       Алкоголь. Это дело часто спасало его, если так можно сказать, из этого граничного состояния.       А если не алкоголь, то Сережа, лучший друг Арсения, который готов сам убить его за то, что тот довел себя до такого состояния. Только Матвиенко нечасто появляется в городе. Прости, дружище.       И тогда Попов находит отдушину в искусстве.       Арсений часто попадал под горячую руку крестьян, которых не устраивал порядок в стране. Молодому графу часто пугали лошадей, из-за чего те могли резко повести вбок, переворачивая саму повозку, где и находился Попов.       Бывали случаи, когда крестьяне вынуждали остановиться извозчика, окружая экипаж. Самый молодой из собравшихся доставал из-за пазухи нож, на удивление выглядевший острым, подал голос:       — Ну что, батюшка, едешь? Ты все по делам?       — Не надо отвечать им, — извозчик взволнованно взглянул на графа, доставая из кармана небольшой револьвер.       — Убери, Прохор, — холодно произнес Арсений. — Да, господа, все по делам. Вас что-то интересует?       — Слышь, Федьк, — мужчина обернулся и посмотрел на одного из тех, с кем пришел, — господа? Арсений Сергеевич, а чегой-то вы с нами так фамильярничаете? А?       — Ну, а почему я не должен? Мы ведь, Герасим, теперь практически ничем не связаны. Точнее, с моей семьей.       — Ну, батюшка, Поповы всегда были добры ко мне и к моей семье, так что не бойтесь, — Герасим спрятал свой непригодившийся нож обратно за пазуху. — Вы к нам с добром — мы тем же отплатим. Федьк, пошли. Мужики, хватит мух считать.       Арсений судорожно выдохнул, внезапно поняв, что практически не дышал во время этого, так сказать, визита. Одного из мирных. Неужели.       Но и произошел случай, кажется, перед началом революции*, когда в экипаж молодого графа неизвестный бросил горючую смесь.       Тогда Арсений впервые за долгое время почувствовал парализующий страх, когда ты смотришь на то, что, возможно, через секунду убьет тебя, но и пальцем пошевелить не можешь. Граф просто не сводил взгляд с бутылки, которая почему-то не взорвалась и с минуту на минуту треснет. Арсений уже ощущает то чувство отчаяния, которое заполняет его, но все так же не может сделать ни движения.       «Прохор!» — эта мысль вспыхнула у него в голове и вывела из оцепенения. Попов бросается к извозчику, потянув поводья в его руках на себя, заставляя лошадей остановиться.       — Уходи! Живо! — закричал брюнет на своего подчиненного, а тот, удивленный и не заметивший из-за чего граф такой взъерошенный, все-таки выполнил приказ, уходя от повозки.       Как только Прохор отошел от экипажа, бутылка взрывается на мельчайшие кусочки, разлетаясь по сторонам. Стекло острыми углами впивалось в землю, траву, дерево и кожу рук Арсения, который всячески пытался защитить лицо.       Лошади, испугавшись хлопка, а некоторые и получив стекло в бедра, рванули вперед, из-за чего повозка перевернулась, в которой находился художник.       — Батюшки! — воскликнул Прохор, подбежав к лежащему на земле Попову, который истекал кровью и чьи ноги оказались под телегой. — Убили! Арсений Сергеевич! Миленький! Как же так? Люди добрые, помоги-и-и-и-и-те!       Он обернулся в надежде, что хоть кто-то его услышал, с радостью замечая, как вдалеке бегут люди.       — Помогите! Как же так-то… Что ж я не заметил… А он столкнул, а я… Эх, старый дурак! — вновь запричитал извозчик, — Держитесь, Арсений Сергеевич, — старик с подбежавшими мужчинами попытался слегка приподнять повозку, а женщины достали ноги молодого графа.       — Прохор, тут врача надо, — какая-то женщина обмахивала бледное лицо брюнета своим фартуком.       — Дура ты, Глашка, и без тебя знаю. Следи за Арсением Сергеевичем, пока я съезжу за доктором.

***

      Как только Арсений открывает глаза, он сразу чувствует невыносимую боль во своем теле. Мужчина окидывает взглядом потолок и стену напротив и понимает, что находится дома, в усадьбе Поповых. Молодой граф пытается приподняться, но его тут же останавливают.       — Эй, дружище, тише.       Сережа. Кто же еще может так обращаться с ним?       — Давно ты ко мне не заглядывал, Матвиенко, — прохрипел брюнет, откинувшись обратно на подушки.       — Я как только узнал, что ты опять слег — сразу приехал. В этот раз, на удивление, обошлось без переломов, хотя тебе и придавило ноги повозкой. Ты неубиваемый какой-то, Попов.       Художник взглянул на свои перебинтованные руки, в которых не так давно было стекло. Пахло какой-то мазью. «Наверное, останутся шрамы», — пронеслось в голове у графа.       — Почти неубиваемый, ладно, — Сергей пожал плечами. — Что ж тебе так не везет, Арсюха?       — Да я почем знаю? Уже в который раз попадаю в эти переделки.       Матвиенко и не мог вспомнить, сколько раз уже сидел возле постели своего лучшего друга, когда тот или находился в бессознательном состоянии или же корчился от боли, а после все же мог потерять сознание. Арсений — магнит для неприятностей.

***

      Арсений всегда любил рисовать. Он мог часами подбирать нужный оттенок в палитре, мог часами не двигаться, выводя ровные линии на белоснежном листе. Мужчина мог долгое время искать вдохновение, гуляя по питерским улицам, рисуя темные улицы, хмурую природу, случайных прохожих.       Попов всегда мечтал о том, чтобы его картины нравились кому-то еще, кроме него. Но он и не мог представить себе то, что его творения заметят многие, составят из них выставки. В эти моменты он понимал, что картины, нарисованные долгими ночами, в холод, под проливными дождем на последнем листе бумаги, когда Арсений забывал, кто он, где он, и главное, что было в его сознании: что он — Художник, он все-таки понимал, что эти картины были созданы не зря.       Для Попова было полнейшим сюрпризом, когда к нему на одной из выставок за пару минут до закрытия подошел неизвестный мужчина и начал рассматривать последнюю картину.       — У вас прекрасно ложится кисть, — незнакомец провел кончиками пальцев по холсту. — Замечательный цвет! Это же собор Нотр-Дам де Пари*? Потрясающее сходство! Как давно вы были в Париже? — Я никогда там не был, — смущенно произнес брюнет, — Я нарисовал его с вырезки из газеты, которую нашел в старинном комоде.       — Потрясающе! — вновь пробормотал незнакомец. — Ох, простите, я не представился. Павел Алексеевич Добровольский — один из представителей всемирной ассоциации художников.       — Арсений Попов, собственно. Очень приятно, — молодой граф пожал руку, протянутую ему. «И очень неожиданно», — подумал он.       — Взаимно. Так вот. Я приехал в Санкт-Петербург для того, чтобы посетить вашу восхитительную выставку и пригласить на симпозиум в Нью-Йорке.       — В Нью-Йорке? Это же Америка! — воскликнул Арсений.       — Именно поэтому мы и всемирная ассоциация. Вот ваш билет на «Титаник» первого класса, — Павел протянул белую бумагу Попову, — увы, это единственны рейс до Нью-Йорка в ближайшее время. Но я уверен, что вы будете удовлетворены плаванием. Теперь я свой долг выполнил, а за сим разрешите откланяться, — Добровольский коротко кивнул, еще раз окинул взглядом творения Попова и так же незаметно ушел, как и появился.       Арсений не сводил взгляда с билета, который до сих пор находился у него в руках. Наверное, прошло минут пятнадцать с ухода Павла, а художник до конца не мог понять все сказанное им.       Он просто не верил в то, что его признали. Признали, как мастера, как творца.       Не верил, что все может быть так просто.