Красками по клавишам

      Антон никогда не думал, что с ним кто-либо еще будет возиться, кроме родителей и Димы. Но нет, то ли профессиональная этика вынуждает проявлять эти качества, то ли людская жалость действительно заставляет творить людей столь добрые дела по отношению к потерянному мальчишке из другой страны. Один в Воронеже, один на корабле. Ничего не изменилось.       Но с каждой секундой юноше кажется, что это плавание кардинально изменит всю его жизнь. И изменения начинаются уже в данный момент.       Пьетро, сидя на кровати Антона, не сводил взгляда с только что пришедшего портного, который поставил юношу посреди каюты, разведя ему руки в стороны, из-за чего тот был похож или на Статую Свободы или на преступника при обыске.       — Антонио, а кем ты работаешь, что у тебя свой собственный портной? — итальянец взял в руки подушечку с иголками, которыми пользуется портной, и начал ее задумчиво рассматривать.       — Он не мой собственный, — парнишка обернулся, из-за чего сразу же раздался возмущенный возглас мужчины «Не шевелитесь!», — И я всего лишь музыкант в ресторане. И, возможно, на палубе. Короче, просто музыкант, — Антон на минуту замолчал, давая переваривать сказанное собеседнику и жалея, что он не имеет возможность увидеть лицо итальянца. — А ты просто пассажир или тоже работаешь тут?       Портной взял игольницу из рук Пьетро с тихим «Позвольте» и случайно уколол Антона, из-за чего тот тихо зашипел. «Ох, сэр, прошу прощения», — произнес мужчина.       — Я? Я всего лишь пассажир. Но в Италии работал машинистом.       Седовласый мужчина, который уже закончил вымерять длину ткани, выпрямился и начал собирать свои инструменты, состоявшие из ленты и игольниц. Уходя, он лишь сказал, что костюм будет готов на следующий день после полудня.       И тут Антона осенило. Он совсем забыл, что состоится сбор музыкантов. Юноша схватил свою скрипку и, спешно извинившись и попрощавшись с Пьетро, выбежал в коридор, распугивая других пассажиров своим взъерошенным видом. Паренек, как мог, добежал до главного ресторана, спрашивая у членов экипажа направление и проклиная свой топографический кретинизм, влетая в зал, когда часы пробили ровно полдень.       — Прошу извинить меня, — с порога начал Антон. — Портной снимал мерки для моего костюма, и мы совсем забыли о времени.       Только сейчас он обратил внимание на то, как же выглядело место, в которое он попал. И чутье подсказывало: это место кардинально отличалось от столовой третьего класса.       Площадь этого обеденного зала была огромна. Здесь можно было поместить, наверное, человек пятьсот. На столиках были белоснежные скатерти, а самому русоволосому ужасно хотелось сесть хоть в одно из этих обитых дорогой тканью кресел. Центральную часть зала можно преобразовать в танцевальную площадку, потому что Антон уже видит на помосте огромный и блестящий черный рояль, от которого у юноши сразу появилось желание закричать от радости сыграть что-нибудь. Пол украшали линолеумные плитки, образуя красно-золотистый узор. На стенах висели старинные гобелены, о стоимости которых парнишке даже страшно узнать. А также легкие занавески и тяжелые портьеры украшали окна, словно они были вовсе не на корабле, а в каком-нибудь загородном доме.       Мысль о том, какие изысканные блюда подают в этом потрясающем ресторане, заставила желудок юноши болезненно сжаться. Антон только что понял, что нормально ел около… трех суток назад? Ну, может, когда он исполнит свой «гражданский долг», то кто-нибудь смилостивится над ним.       Парнишка заметил группку мужчин, собравшихся возле того самого потрясающего рояля. Они с таким же изумленным взглядом обводили внутреннее убранство зала, и лишь один из них скучающе протирал футляр своего альта, словно видел такое каждый день.       — О, Антон, наконец-то! — раздался возглас Луи, входящего в обеденный зал и снимающего шляпу. — Я уже хотел посылать за тобой, думал, что ты совсем забыл про нас.       — Извините, сэр, я… — начал, было юноша.       — Ну и хорошо, тогда приступим, — хлопнул в ладони мужчина.       А перебивать вообще-то невежливо.

***

      Арсений устало опустился на софу в своей каюте, небрежно доставая письмо, которое получил еще пару дней назад, а смог прочесть только сейчас. Ему всегда было страшно читать письма, которые так внезапно приходят из родного города. А это, которое пересекло несколько стран, особенно пугало его.       Мужчина аккуратно разломил сургучную печать и достал плотный лист бумаги, на котором сразу же узнал кривоватый почерк лучшего друга. «Привет, Арсюха!», — мда, Серый совсем не изменился с их последней встречи. Брюнет улыбнулся своим мыслям и продолжил дальше читать. — «У меня все хорошо, если тебе интересно. Надеюсь, что у тебя тоже, а еще я надеюсь на то, что ты очень сильно скучал по мне, графская рожа, ибо я действительно скучал, пока ты разгуливал по Европе. И недавно мне пришла гениальная мысль, что тебе нужно перестать быть одиноким бродячим художником, друг мой. Я присоединяюсь к тебе. Жди меня на „Титанике“. Буду в портовом городе Шербуре.

С уважением и любовью, Матвиеныч.

P.S. Прибереги для меня бутылочку хорошего виски.»       Сказать, что Попов был удивлен — ничего не сказать. Сережа часто делал какие-нибудь закидоны, но этот — самый масштабный. Через всю Европу он мчится к другу, чтобы тот «не скучал». Матвиенко в своем стиле.       В дверь внезапно постучали. Арсений поднялся с софы и приоткрыл ее. В каюту вошел член экипажа, оповещающий, что обед будет через полчаса, и тихо удалился.       Брюнет подошел к своему чемодану, доставая оттуда черные лакированные туфли.       — Пришло ваше время, — усмехнулся мужчина, ставя их на прикроватный пуфик и следом доставая из гардероба новый черный костюм.       Ему нравилась его каюта. Нравилась та роскошь, та изысканность, с которой она была сделана. Нравилась огромная кровать с балдахином, огромный туалетный столик с резным зеркалом, в котором можно было увидеть большую часть самого себя, мягкие кресла и диваны с роскошной обивкой, потрясающие светильники и люстры. Но все-таки он, человек, выросший в роскоши, не может перестать восхищаться красотой «Титаника».

***

      Когда Арсений спустился в обеденный зал, то почти все места были заняты. Он шел вперед, надеясь хоть где-то найти свободное кресло и спокойно пообедать, отмечая, что музыканты исполняют приятную и знакомую мелодию. Мужчину всегда забавляли такие ситуации: женщины надевают свой лучший наряд и самые дорогие украшения, стараются приодеть мужа, чтобы он выглядел не хуже или не лучше их самих и не позорил перед уважаемыми людьми. А уважаемые люди совершают точно такие же действия, говоря только то, что выгодно только им и слушателям. Попадись им кто-нибудь, выходящий за рамки — сгноят заживо, несмотря на то, что кажутся вполне милыми леди.       Попов тяжело вздохнул и нацепил вежливую улыбку, здороваясь то с одним, то с другим, как вдруг раздался знакомый голос:       — Арсений Сергеевич? — мужчина обернулся и заметил Добровольского, благодаря которому и оказался тут.       — Павел Алексеевич? Здравствуйте! — хоть одному человеку на этом корабле Попов был по-настоящему рад.       — Ох, присаживайтесь к нам, Арсений.       Брюнет благодарит Павла, а тот тут же начинает знакомить всех присутствующих с ним.       — Это величайший художник из России — Арсений Попов. Сейчас едет покорять Америку. Поверьте, его картины восхитительны… — Павел так сильно взмахнул рукой, что выронил ложечку, которую держал. С другого конца зала тут же подбежал официант с новым прибором и заменил потерю.       Во время этого маленького инцидента Арсений вновь увидел того, что испуганные зеленые глаза накрепко впечатались в мозги. Почти там же, где и официанты, возле рояля стоял худощавый паренек со скрипкой. Он всего лишь проследил взглядом за бегущим официантом, а тут застыл, не обращая внимания на зовущего его мужчину в возрасте, а когда повернулся к нему, причем очень медленно, словно нехотя отрывать взгляд от Попова, тот что-то прошептал ему. Арсений даже не слышит, как Павел предлагает ему организовать выставку картин, и просто соглашается, не сводя взгляда музыкантов. Мужчина вышел на центр помоста, где стоял рояль и прочие музыкальные инструменты, и громко объявил:       — Наш музыкант из далекой России желает подарить Вам старинный русский романс. Антон Шастун, дамы и господа!       Даже с такого расстояния Арсений видит, как парнишка тяжело вздыхает, а после садится за рояль. Антон разминает шейные позвонки, наклоняя голову то влево, то вправо, а после начинает играть.       Зал наполняется тягучим, плавным звуком инструмента, люди, перешептывающиеся до этого момента, замолчали, заинтересованно смотря на юное дарование. Попов и сам отметил, что слишком зачарованно наблюдает за пареньком.

Вы просите песен, их нет у меня — На сердце такая немая тоска. Так скучно, так грустно живется, Так медленно сердце холодное бьется, Что с песнями кончить пора.

      По коже брюнета пробежали мурашки, как только Антон начал петь. В его голосе ощущалась какая-то грусть, одиночество. Но так же в нем слышалась уверенность. Сейчас он не был похож на того паренька с площади. С каждым новым аккордом Шастун словно открывал перед слушателями свою душу.

Новых я песен совсем не пою, Старые петь избегаю, — Тревожат они душу больную, И с ними, ах, с ними Сильней я страдаю.

      Почему-то Арсений не отводил взгляд от пианиста. Тот смотрел куда-то в окно, совсем погрузившись в родную сердцу и душе музыку, даже не опуская взгляд на клавиши инструмента. Попов даже слегка позавидовал мастерству Антона, тому, как и с какой любовью он играет. Мастер своего дела, не иначе.

Вы просите песен, их нет у меня — На сердце такая немая тоска. Так скучно, так грустно живется, Так медленно сердце холодное бьется, Что с песнями кончить пора.

      Последняя нота грустно повисла в воздухе. Антон, словно очнувшись ото сна, посмотрел в зал, откуда сначала послышались неуверенные хлопки, переросшие в настоящие аплодисменты.       Юноша смущенно поднялся и поклонился, а после, шепнув что-то мужчине в возрасте, вышел из ресторана. Больше он не появлялся.