Foggy Dew

— Как твоя сестра? — спросил Эдвард, подкуривая очередную сигарету и сидя на уже привычных развалинах. — Это же Шена, у нее всегда все хорошо, — улыбнувшись, ответил Джон.       Уже прошел месяц с событий того волнительного и радостного вечера. Пока в семействе Даффи мало что изменилось. Шена все так же работала в пабе, Грегор не намеревался как-то облегчить ее работу, но было видно, что тоже переживал. Под влиянием последней встречи с дочерью, Катрина не особо радостно восприняла эту новость. Женщина вновь начала причитать о том, что и так семья не богатая, а тут еще один лишний рот. Джон понимал, что беспокоится мать не за Шену, а за себя, но всячески гнал от себя эти мысли. Парню не хотелось осознавать, что родственная связь матери и дочери была потеряна.       Уолш и О’Коллинс так же продолжали видеться. Эдвард читал вслух книги Шекспира, так как был большим поклонником его творчества, Джон продолжал водить своего нового друга по местным достопримечательностям и рассказывать о том, что читал в книгах по истории, географии и прочих, что находил в детстве. — И надолго еще вы задержитесь в нашем городе? — поинтересовался О’Коллинс. — Не знаю, — ответил Эд, привычным жестом поправляя темно-каштановую шевелюру. — Отец должен ехать дальше в Голуэй. Обычно я помогаю ему с делами везде, но тут, думаю, задержаться, — сказал Уолш, слегка улыбнувшись, и искоса посмотрел на Джона.       Молодого парня радовала эта новость. Наконец-то он нашел того, кому смог открыться. Он нашел человека, который его слушает и понимает. Наверное, он впервые за всю свою жизнь смог обрести друга. Ему нравилось то, как Эдвард читал свои книги. Уолш обладал на редкость мягким и приятным голосом, который Джон мог слушать с утра до и самого позднего вечера.       О его переезде из Белфаста О’Коллинс спросить так и не решился. Думал, что если захочет, то Уолш сам все расскажет. Джон и сам не любил, когда лезут в его жизнь без его на то желания и согласия. Хотя Шена очень интересовалась этим вопросом. За этот месяц она тоже не редко общалась с Эдвардом. Он часто заходил в паб, чтобы выполнить поручение отца или просто выпить. Сама девушка спросить не решалась, но Джона пытала почти каждый день. — Вчера в Дублине… — заговорил о последних событиях Джон. — Я слышал. Не хочу об этом говорить сейчас, — отмахнулся от разговора Эд. Такое поведение еще больше давало поводов Джону предполагать, что Эд и его семья бежали из-за столкновений ИРА и британской армии.       26 ноября 1919 года. В городе Дублин вспыхнуло крупное антианглийское вооруженное восстание. Сражение, кровь, жертвы, все повторяется снова и снова. В голове О’Коллинса никак не укладывалось, почему Великобритания не может дать независимость его стране. Сколько людей еще должны погибнуть ради этого? До какой поры ирландская земля будет впитывать кровь падших борцов за свободу? Ответа, конечно же, не было.       Небо, не радующее с самого утра, вновь дало о себе знать. По каменным глыбам застучали капли холодного ноябрьского дождя. Долго ждать не пришлось и вода, будто из ведра, быстро стала заливать леса и улицы Роскоммона. — Незадача… — прокомментировал ситуацию Эдвард и поежился от холода.       Джон тоже понял, что оставаться у замка не вариант. Альтернатива идти в паб ничуть не радовала, он точно знал, что сегодня там один лишь Грегор, а с ним найти общий язык он никак не мог. Шена и Мерфи сегодня у себя дома принимали Катрину, лелея надежду все-таки наладить с ней отношения. Мерф настоял на том, чтобы Джон при этом не присутствовал, так как при таком раскладе мать могла снова пустить наигранную слезу и давить на жалость единственного сына. — Не хочешь зайти ко мне? — предложил Джон, вставая с каменной глыбы, — ты хотел увидеть книги по истории, о которых я тебе рассказывал. Могу одолжить, если заинтересуют.       Эд встал вслед за Джоном, морщась от холодных капель, падающих на лицо. — Если мой визит не затруднит вашу семью, то я буду лишь рад. ***       Домой парни прибежали промокшие до нитки и продрогшие до костей, погода все так же не радовала и радовать в ближайшие часы не собиралась. Дождь яростно колотил по окнам и крыше дома, напоминая собой барабанную дробь.       Джон перебирал пыльные книжки на почерневших деревянных полках, проводя по каждой книге кончиками пальцев, будто лаская их. Эдвард же просто осматривал дом. Ему были чужды такие условия жизни, по его меркам даже ужасные. Его семья была далеко не из бедных, поэтому дома у семьи О’Коллинс он чувствовал себя будто в пещере. Дело было даже не в старой мебели и давным-давно построенном доме, а грязи и пыли вокруг. Катрина не занималась уборкой вообще, как и хозяйством в целом, а Джон практически не бывал дома, возвращаясь только переночевать. Он любил свою мать, он не знал ее другой, в отличие от Шены. Для него Катрина всегда была меланхоличной, медлительной и ленивой дамой, но все же это была его мать. — Нашел, — наконец-то откликнулся Джон и вытянул с полки большую потрепанную и пыльную книгу. — Это история Ирландии до восемнадцатого века. Дальше у меня нет. Если тебе интересна культура, то лучше спросить у Шены. Я эти книги отдал ей, но, думаю, она без труда одолжит. — Спасибо, — коротко ответил Эд, принимая книгу из рук парня и случайно касаясь его рук. — Я обязательно прочту. — Я думаю, лучше выжать одежду, — предложил Джон, обращая внимание на мокрые следы на полу. — Так она быстрее высохнет.       Эд коротко кивнул в ответ и принялся снимать мокрое пальто. Джон последовал за ним. Белая рубашка под его одеждой была настолько мокрая, что прилипала к телу, полностью очерчивая рельефный от частой физической работы торс. Скидывая с себя подтяжки, парень заметил Эдварда, а вернее его взгляд. Уолш, пальто которого так и осталось висеть на одной руке, оглядывал Джона с головы до ног, а заметив несколько недоумевающий взгляд О’Коллинса парень не стал отводить глаза. В его глазах отражались смущение, интерес и даже… вожделение? Наконец скинув с себя пальто полностью, парень подошел к оцепеневшему Джону, одной рукой, слегка касаясь, погладил его по шее, а другой аккуратно, лишь двумя пальцами, взял за подбородок и приблизил его лицо к своему. — Я никогда не встречал такого человека, как ты, Джон, — прошептал молодой человек, опаляя ледяную кожу горячим дыханием и нежно касаясь своими губами его губ.       В Джоне смешались паника, смущение и наслаждение. Он не знал, что ему делать. Мозг, что есть мочи, орал, что Уолша нужно оттолкнуть, а по-хорошему дать в морду и выставить из дома, но все остальное его естество было с ним в корне несогласно. По телу бежали мурашки, то ли от холода, то ли от прикосновений нового друга… Но друга ли? Джон не мог дать себе ответ на этот вопрос. Слишком много нежности он испытывал к этому парню. Слишком сильно волновался, если его товарищ задерживался или если сам опаздывал на встречи. Слишком часто думал о нем, как днем, так и по ночам. Желание прикоснуться к запретному плоду стало слишком невыносимым и Джон ответил на поцелуй, углубляя его и делая настойчивей, жестче. О’Коллинс обнял Уолша за шею, одну руку запуская в мокрые, спутанные темно-каштановые волосы Эда, на что тот вздрогнул и обеими руками обхватил Джона за пояс, полностью прижимая к себе, но не разрывая поцелуй. Эдвард обратил внимание на кровать, находящуюся в другой комнате, оторвался от парня и потащил его следом за собой, впоследствии толкая на кровать и нависая над ним, как дикий лис навис бы над загнанным кроликом.       В голове Джона мысли путались в один большой клубок. Одни вопили, что это неправильно, это большой грех, мужеложство всегда порицалось, если об этом узнают, то он кинет позор на всю их семью. Другие же только подталкивали его дать волю чувствам и страсти. Поцелуи Эда вспыхивали вулканами по всему телу, от холода больше не трясло, вся мокрая одежда была уже давно сорвана, а два разгоряченных тела переплетались в единое целое. Парень смотрел в бездонные голубые глаза своего друга, и казалось, что пламя в них растопит весь лед в глазах Джона. Он путался в его мокрых волосах и царапал широкую спину. Ради него сейчас он мог пройти через все: через стыд, через страх, через боль. Сейчас ему казалось, что нет никого ближе и роднее для него, чем этот малознакомый вечно растрепанный молодой человек, с таким интересом слушающий каждую его историю и рассказ о местных церквях, замках и прочих памятниках архитектуры. Джон никогда бы не подумал, что сам будет с таким восторгом слушать пьесы известного английского писателя, ведь, как и большинство ирландцев в это тяжелое время, испытывал ко всем британцам обостренную неприязнь.       Эдвард старался быть как можно нежнее с этим немного странным и тихим парнем. Он успокаивал своего партнера поцелуями, ласками и тихим шепотом о том, что сейчас все будет хорошо, что нечего бояться и нужно лишь немного потерпеть. Он не мог передать словами все свои чувства, потому что подходящих слов просто не существовало, поэтому старался показать их в своих действиях. Страх, но не за себя, а за О’Коллинса, принуждал делать все очень аккуратно и осторожно, чтобы не навредить парню, хотя страсть так и бушевала внутри Эда. Но вместе с ней была и нежность, некий трепет к своему любовнику, которым Эдвард давал выход без ограничений. ***       Парни молча лежали в постели, восстанавливая дыхание и не глядя друг на друга. Что они сейчас сделали? Нечто совершенно запретное или просто то, о чем все молчат? Каждый в своей голове искал себе оправдание, эта страсть обоих застала врасплох. Они не были к этому готовы, но что случилось, того не вернуть назад. Да и вряд ли бы они вернули, даже если бы была возможность.       Джон лежал, положив голову Эдварду на грудь и кончиками пальцев водил по его животу, вырисовывая одному лишь ему известные причудливые узоры. Эд же нежно гладил парня по спине, глядя почти неморгающим взглядом в потолок комнаты. Никто из парней не решался заговорить первым. Каждый искал слова, но не находил их. Тогда Эдвард аккуратно погладил своего партнера по лицу, призывая тем самым посмотреть на него и тихо, практически одними губами, произнес: — Прости меня.       Их взгляды встретились. Уолш продолжал: — Прости меня… Это только моя вина. Я… Я не должен был поддаваться желанию… — Ты не виноват, — перебил его Джон, — я… я сам этого хотел. Твоей вины здесь не больше, чем моей.       Тогда парень поднялся на локтях, приблизился к лицу своего любовника и одарил его нежным поцелуем. Эд провел тыльной стороной ладони по лицу Джона, не прекращая сладкий момент.       Сейчас мир для них остановился. В нем были только они вдвоем, два грешника, дико сожалеющих о том, что случилось, но в то же время очень довольных тем, что это все же произошло.       Мир остановился для них вдвоем, но не для окружающих людей. Идиллия не могла длиться вечно. Как гром среди ясного неба в соседней комнате послышался пронзительный скрип двери, топот ног и два голоса. — Джонни! — раздался тонкий пронзительный голос сестры, — Джонни, я знаю, ты дома! Обоих парней окутал дикий страх, призывающий скорее скрыть следы своего преступления, но в то же время, награждая обоих безмолвным оцепенением. — Джо!.. — вошла в комнату Шена, теряя дар речи от предстающей перед глазами картины. Ее брат в постели с другим парнем. Если бы это было возможно, то ее челюсть легко могла бы пробить старые половицы.       Девушка моментально захлопнула дверь, оставаясь с парнями наедине в комнате, и спиной навалилась на нее, дабы скрыть сие действо от глаз мужа. — Mo chreach… — только и смогла тихо выругаться блондинка.