Creator

***

      От асфальта, раскалённого солнцем, исходит неприятный запах, при такой запредельно высокой температуре начинает невольно казаться, что городская пыль витает буквально повсюду, она оседает в лёгких, и дышать становится настолько невыносимо, что начинает тошнить. Парни идут в обоюдном молчании, каждый занят своими мыслями, по-всякому ворошит их в голове, но Чон не может не заметить того, с какой тоской Намджун разглядывает лица прохожих, выдавая тем самым своё нежелание принять реальные факты, которые атакуют его. Он не переставая вертит головой, даже не пытается соврать, что, на самом деле, не ищет Чимина среди окружающих. Всё равно лгать не умеет. Парень постоянно приговаривает, что ещё докажет Хосоку, утрёт ему нос, а взгляд всё такой же взволнованный, на лице читается тревога, видно же, что нервы у него не в порядке, как и он сам, в принципе.       Чон горько ухмыляется на такое заявление. Длительное молчание постепенно становится нестерпимым, и, когда оба раскрывают рты, чтобы произнести что-то своё, Намджун успевает первым:       — Ну где же он? — и Ким чуть ли не скулит, заглядывая другу в глаза, надеется хоть на какую-нибудь поддержку. Ему будет достаточно даже улыбки или похлопывания по плечу.       В подобной ситуации Хосок не упустил бы шанса подколоть друга, съязвить как-нибудь, изловчиться или громко посмеяться над ним, однако сейчас, видя беспокойство, целиком охватившее парня, он не может так поступить и на этот раз. Слишком много в последнее время Чон предаётся моральным казням.       — С чего ты решил, что он здесь появится? — бубнит он, глядя под ноги и руки просовывая в карманы лёгкой летней ветровки, принимаясь вертеть пальцами в них всё подряд.       — Я знаю, это его любимое место.       — Так, если ты утверждаешь, что он повторяет всё то, что ты напишешь, почему не мог заставить его прийти сюда в нужное время? — он хмурится, задавая вопрос парню, и не понимает, что с ним не так, а потом глядит на наручные часы, снова намекая другу на его бестолковость, ведь они сейчас время попусту тратят. — Так ведь гораздо проще. А знаешь почему? Потому что нет никакого Чимина. Ничего бы у тебя не вышло.       — Я и так себя отвратительно чувствую после каждого напечатанного слова, ты решил меня сразу в могилу свести? — возмущается парень, и по его голосу ясно, что шутки он сейчас не станет воспринимать, более того, Намджун может быть задет ими до глубины души. — "Проще, проще", — передразнивает он. — Ни черта не проще, мне на душе совестно... чтобы я ещё раз за книги брался. Он же... живой, совсем как я или ты. Ты, Хосок, представь, если бы я однажды подошёл к тебе и сказал, что ты – обычная марионетка. И сам ты, на самом-то деле, ни-и-ичего не решаешь. Как тебе такое?       — Ну я-то знаю, что я живой, а не чей-то вымысел.       — Да откуда хоть? — Ким строит грустную гримасу, изгибая брови. — Я ведь знаю, как он окончил свою школу, знаю, с кем были его первые отношения и первый сексуальный опыт. Я... знаешь, я же продолжаю писать не только потому, что этого требует моя задумка, но ещё и потому, что я просто влюбился в него. Да, да, влюбился, в парня! Мне хочется заключить в него какую-то часть от себя, говорить с ним, переживать его взлёты и падения...       — Мы же уже обсуждали это с тобой, Намджун, такого просто не может быть, понимаешь? Мы в реальности, а не в волшебной сказке, утихомирь свой воспалённый мозг, пока галлюцинации серьёзнее не пошли, — резко выдаёт Хосок, у него, между прочим, тоже нет никаких сил выслушивать это нытьё, он сыт этим по горло. Почему у него тогда никто не спросит, всё ли с ним в порядке? К сожалению, Намджун сейчас слишком занят воображаемым Чимином. Чтоб он в вымышленном аду горел.       Ким ничего не отвечает, принимая эти слова в свой адрес как оскорбление. Но ничего, он парень не гордый, проглотит, а потом докажет. Обязательно этому Хосоку всё докажет! Намджун окончательно замолкает, раз за разом, кадр за кадром пролистывая в воспоминаниях тот самый день их первой встречи, и, признаться, он всем сердцем желает второе неожиданное столкновение. Если в мире и вправду случаются чудеса, то пусть оно с ним снова произойдёт. Чимин, если вспомнить, ничего особенного по поводу услышанного не сказал. Но Намджун знает его, пожалуй, даже лучше, чем Пак сам себя, и точно знает, что та кинутая на прощание широкая улыбка, которая, как кажется поначалу, выражает всю чиминовскую беспечность, на самом деле скрывает дикий страх перед неизвестным. Глубоко в душе он напуган, потому что взгляд никогда ещё никого не обманывал, взгляд тревожный был тогда, взывающий о помощи, такой без внимания не оставишь. Намджун хотел оставить в тайне свою любовь к парню, свою неуклюжую, мучительную, постыдную и безнадёжную любовь. Если бы он только сказал Паку о своих чувствах прямо ему в лицо, то совершил бы фатальную ошибку, такой ход был бы нечестный по отношению к Чимину.       И впервые в жизни Ким считает свой писательский талант божьим наказанием. Но вот только за что? Неужели такова цена за его успех? Если это так, то Намджун непременно готов вернуть все лавры, такую способность нельзя приравнивать к жизни человека. Живого человека, который точно так же, как и Ким, улыбается, ищет в этом мире своё место, пытается наслаждаться каждым прожитым днём. Но где-то в укромном уголке души скромно забивается мысль о том, что, вероятно, всё это Намджун навыдумывал. Может быть, он не в состоянии повлиять на чужую судьбу? Да кто он такой, чтобы забирать чью-то жизнь? Верно, он точно такой же смертный, и ничего ведь не произойдёт, если концовка его книги, никак не связанной с существующим в реальном мире человеком, будет трагичной настолько, насколько это вообще возможно. Намджун с глубоким сожалением всеми силами стремится убедить себя в верности этих суждений, и Хосок, обративший внимание на затихшего друга, даже пугается его напряжённого вида; видно, как тот борется с чем-то внутри себя. Он желает понять, какой внутренний переворот сейчас переживает Ким и способен ли как-то вмешаться в это. Но он не находит ничего лучше, чем похлопать Намджуна по плечу, утверждая, что всё он делает верно.       — Пошли уже, на часах девять вечера, тут никого больше не будет.       Намджун, недовольный этими словами, всё-таки поддаётся рукам Хосока, который утягивает его за собой на выход. Чону вдруг в голову приходит идея нацепить на друга ошейник, потому что кажется, что он вот-вот сорвётся и убежит куда глаза глядят. Намджун не ощущает прохлады на улице и не замечает, как постепенно начинает темнеть. Все его мысли сконцентрированы на единственном человеке и его поисках. Наплевать на весь мир, он ему сейчас совершенно не важен! Будто от того, что Намджун не обнаружит, насколько привлекателен сейчас вон тот закат на горизонте, планета остановится. В этот момент парня прерывает Хосок со своим предложением зайти в соседний бар, и Намджуну остаётся только послушно кивнуть головой, он понимает, что ему необходимо напиться так, чтобы не осталось места для горя внутри него.

***

      Пропуская в себя алкоголь, Намджун хмурится, шипит, хватается за дольку лимона и вгрызается в неё, не жалея дёсен. И ему совершенно неважно, что на утро его зубы будут невероятно сильно болеть. Рюмка со стуком опускается на лакированную поверхность, но пальцы, будто окаменевшие, не выпускают её и напрягаются, едва не пуская трещину в стекле. Высокий градус выносит Намджуна на удивление быстро. И не понятно, то ли этот градус повышает его непреодолимое горе, то ли Ким занимается самовнушением. Он даже не может точно ответить, на ногах и то еле-еле стоит, ни о каких здравых рассуждениях речи идти не может.       Парень хватается за барную стойку, чтобы не оказаться на полу, и смотрит Хосоку, стоящему напротив, прямо в глаза. На губах возникает слащавая улыбка, вызванная опьянением, и Чон улыбается в ответ, чувствуя, что так надо. Ему не нужны какие-то особые причины для улыбок, особенно для друга ни одну не пожалеет. Он просит бармена повторить, выдержка у него не такая крепкая, как у Намджуна, однако сегодня они идут на равных.       — Знаешь что? — обращается писатель к Хосоку. — А похрен на этого Чимина, — у него перед глазами размытое, неясное лицо друга, и он отмахивается неизвестно от чего, пытается устранить этот дефект алкогольного опьянения, — напишу я эту чёртову книгу! Не сущес-ствует он! Вот сейчас покурю и тут же пойду писать! — Намджун хлопает по задним карманам джинсов, но разочаровывается, когда находит в них только пустоту.       — К-какое курить? — не понимает Чон. — Ты же год назад только бросил!       — По-о-охрен! Эй, парень, — Ким, икая, оборачивается назад, тряся незнакомца, сидящего к нему спиной, за плечо. — Есть пок-курить?       Тот, ругаясь и недовольно гримасничая, пихает в руки шатающегося Намджуна несколько сигарет и зажигалку со словами "вали уже отсюда, алкаш", Ким собирается поблагодарить за такой подарок, обхватывая губами фильтр, но немеет, когда возле дверей уборной обнаруживает рыжую копну волос. Яркое пятно в этой мутной массе без очертаний.       — Э-э-эй, Хосок! — кричит в панике Ким, тормоша друга, припечатанного щекой к поверхности барной стойки, и требует, указывая рукой в сторону туалета, чтобы тот немедленно раскрыл свои глаза. — Это Чимин, слышишь, мать т-твою?! Чимин!       — Да пошёл ты со своим Чимином, придурок. Далеко и надолго.       И это всё, на что способен его язык и рассудок. Слова Намджуна для него как какой-то ненужный раздражитель, и разочаровывает только одно – Ким совсем не унимается и продолжает трясти, как с ума сошедший. Хосок не выдерживает и толкает Намджуна в плечо, тот локтем ударяет незнакомца и, извинившись, покидает своё место, пока ему не вмазали – потому что именно это говорит резкий раздражённый выдох. Каждый, кто хоть как-то задевает Кима, – плечом, бедром или рукой – заставляет того пошатнуться, слегка потерять равновесие. Его штормит, его начинает тошнить, а губы не выпускают сигарету, потому что она единственная – как только коснётся языка пламени – способна будет успокоить разбушевавшиеся чувства парня.       Вбегая в уборную, атаковавшую его нос совершенно невыносимым запахом грязи и мочи, Ким кривится и, зажимая ноздри пальцами, находит в небольшом окне над раковинами чей-то зад. Видимо, этот кто-то попытался ретироваться из заведения, только способ выбрал не совсем удачный, даже глупый какой-то, но смешной, и смешной настолько, что Намджун заходится в смехе, не сдерживаясь и продолжая шататься, как последняя проститутка удерживая элегантно между пальцами сигарету. И уж слишком много внимания он уделяет табаку в бумаге. Приближаясь к чужому заду, торчавшему ну совсем неприлично, Намджун, уже гогоча, задаёт вопрос:       — Эй, Чимин, как тебе по ту сторону?       Тот долго ждать не заставляет и слабо дёргает ногами, находясь не в состоянии кому-то отвечать, однако для Кима приемлем и такой жест. Он икает, продолжая смеяться, ему становится так хорошо на душе. Смех не прекращается, и Намджун пьянеет сильнее, находя смешным даже простую раковину и измалёванные зеркала на стенах (и даже не хочется знать, чем именно). Ему смешно от собственного отражения, это выглядит как-то по-дурацки и не по-взрослому, но Намджун ведь сюда не интеллектуала строить пришёл.       — Ч-что, совсем ни в какую? — он щиплет за бедро, обтянутое джинсовой тканью. — Давай я попробую протолкнуть тебя! — рукой Ким хлопает по накаченным мышцам и, накрывая ягодицы своими широкими ладонями, толкает Чимина вперёд, особо не прилагая усилий.       Намджун соврёт, если скажет, что пытается помочь Чимину только из добрых побуждений, потому что он, вроде как, наслаждается только бёдрами Пака, а пальцами пытается захватить как можно больше, сжимает их. Парень дёргает ногами, что-то кричит на улице, а язык контролировать не в состоянии. Кажется, он пьян так же сильно, как и Намджун.       — Чё? — не понимает Ким. — В... нихера не слыно! — он снова хихикает и шлёпает себя по лицу, надеясь, что это действие протрезвит его. — Погоди, я ща приду.       Да, Намджун, до этого уверенный в том, что он абсолютный реалист, понимает, что с ним действительно творится какая-то фантастика, и он даже свыкается со всей этой происходящей чертовщиной, потому что она приходится ему по вкусу. Ведь, по сути, во всей этой каше виноват он один единственный. Намджун, на самом-то деле, из того типа людей, которые сначала делают, а потом думают, с головой он не всегда дружит. Парень, пробираясь на выход из бара, мимолётно рассуждает, что, возможно, если бы только удалось повернуть время вспять и вновь очутиться в тот самом кафе, он бы не поднялся со своего места при виде Чимина. Он бы внушил себе, что ему это всё показалось, фантазия разыгралась из-за безвылазного образа жизни.       Только вот жизнь штука сложная, как говорится, и секунды продолжают идти, а не крутиться в обратном отсчёте. Намджун уже шагает по грязи, заворачивая за угол бара. Он вдыхает полной грудью, наполняя лёгкие прохладным ночным воздухом, оборачивается совсем ненадолго и осознаёт, что эти шаги он уже совершил и что его очередная встреча с Чимином вскоре окажется очередным воспоминанием. И тут же становится тоскливо, потому что с этим рыжеволосым парнем хочется больше никогда не расставаться. Нет, Намджун не нуждается в очередном воспоминании с привкусом разочарования! Ему нужны светлые воспоминания, позитивные эмоции, иначе он себя так в могилу загонит. Нужны десятки, сотни, тысячи воспоминаний, Намджун желает пресытиться ими! Одним невозможно ограничиться.       Вот бы... вот бы только время остановить, сделать так, чтобы этот вечер длился бесконечность; Ким даже не осознаёт, как после каждой подобной безумной мысли в своей голове превращается в ничтожество, вынужденное мириться со своей беспомощностью перед Чимином. Грусть пропадает с лица, как только глаза парня пересекаются с глазами Пака, тот молит о помощи.       Намджун без слов подаёт руку, за которую тут же хватаются, и тянет на себя, подавляя внутреннюю горечь от того, что ему одновременно блаженно и невыносимо чувствовать эту кожу, эту мягкость, это тепло. Ким сжимает губы, глядя на рыжую макушку, сильнее сжимает пальцы и последний раз дёргает на себя, помогая Чимину выбраться, но не выдерживает и, запинаясь о собственные ноги, падает на спину, утягивая за собой и парня. Он делает это нарочно, но выдаёт за случайность, так, чтобы никто его ни в чём не заподозрил.       А теперь перед глазами тёмно-синий кусок неба с мириадами светящихся точек, которые больше похожи на проделанные дырки в куске картона, который наводят на солнце. Намджун, пьяный, прикрывает глаза, млея от приятной тяжести на своей груди, наконец-то приставляет к губам фильтр чуть поломанной сигареты и, нервно щёлкая зажигалкой, поджигает её. Чимин шевелится, всё ещё находясь под диким градусом, пытается подняться, упираясь руками в землю, но понимает, что ему абсолютно не хочется убегать от намджуновского тепла и его груди, поэтому просто возвращается в прежнее положение, как бы от того, что у него руки ослабли и не выдержали. Пак расслабляется, ощущая, как грудная клетка под ним мерно поднимается, пока Намджун наполняется изнутри никотином, и опускается, выпуская дым вверх. Взглядом он ведёт по намджуновской руке, держащей сигарету, и восхищается этой грациозностью, с которой курит Ким, блаженно прикрыв глаза.       Талии Пака касаются, и он восторженно вздыхает, чувствуя, как её сжимают. Он совершенно не против того, что до него дотрагивается тот, с кем едва ли знаком. Этот парень хоть и возник в его жизни неожиданно, но определённо вызывает доверие. Достаточно ему в глаза заглянуть. Наверное, именно в этот миг, Чимин, по венам которого разгоняется горячая кровь, влюбляется, смахивая всё это на алкоголь. И он, пожалуй, будет прав, потому что при обычных обстоятельствах он бы не допустил такого любовного веяния, тут же назвал бы себя пустоголовым идиотом. Но нет, сейчас не тот момент, когда следует следовать здравому смыслу, потреблённое спиртное не позволяет, и Чимин звонко смеётся, когда чужие пальцы нажимают на его рёбра. Намджуна этот смех приводит в чувства, он тут же забывает про сигарету, отводя её в сторону, приподнимается на локтях и, заглядывая на Пака, слушает эти счастливые звуки, которые он описывал только в своих книгах. Этот смех вызывает самую добрую и мягкую улыбку.       — Мы уже с т-тобой второй раз вс-стречаемся, — зачем-то говорит очевидное Пак и натыкается на влюблённый взгляд, а потом ему что-то в голову приходит, он тянется к лицу парня, опуская глаза на объёмные губы, ему становится интересен их вкус.       Маленькие ладони, до этого накрывающие грудь писателя, захватывают в плен лицо Намджуна, и Чимин, подтягиваясь, чувственно целует, неловко прижимаясь своим носом к чужому. Он прерывается ровно на секунду, чтобы заглянуть парню в глаза и убедиться в верности своего душевного порыва. Ведь если это было всего лишь лёгкое помутнение рассудка, если он, на самом-то деле, не влюбился в этого человека, то ему немедленно стоит уйти отсюда, нет, даже сбежать, чтобы Намджун не успел и слова произнести или понять, что происходит, а потом попытаться догнать. Но Чимин по-прежнему влюблён и по-прежнему нуждается в поцелуе. И это желание поцеловать парня для него сейчас настолько же естественно, как и желание утолить жажду или голод. Он вновь припадает с поцелуем, обхватывая холодными ладонями горячие щёки.       На пухлых губах остаются никотин, остатки алкоголя, но Чимин продолжает дарить поцелуй так, будто вся его жизнь заключается в этом невинном действии. Пак почему-то неутолим, он понимает, что единственный в этом мире человек, которому он хочет дарить поцелуй, – Намджун. И, кажется, ничего, кроме поцелуев, он с ним делать не хочет. А Намджун, накрывающий нежные ладони на своём лице, думает, что поцелуй с Чимином – слишком восхитительная вещь, то, что не передать словами даже ему, то, что не удастся изложить в книге даже самому опытному писателю. Всё то, что с ним сейчас происходит, что-то небывалое, какое-то чудо, которое просто в голове никак не укладывается.       Намджун чувствует аромат чужой кожи, чувствует дешёвый одеколон, запах которого он передавал на своих страницах, и совершенно не может поверить в то, что всё это происходит с ним в действительности. Пальцы Чимина слабо сжимают чужие плечи, он прерывается и забывает, как правильно дышать, одурманенный взгляд направляя на Намджуна.       — Я вблюб-блён, кажется... или нет… — еле слышно произносит Пак и тыльной стороной ладони проводит по намджуновской щеке, выдавая ласковую улыбку, его распирают чувства. Эта сумбурная смесь приводит в ступор, он не понимает, готов ли расплакаться в эту же секунду или засмеяться так громко, как ещё ни разу в жизни не смеялся. — Ты ведь... эт-то ведь не т-твои книги, да? Если... — Чимин делает паузу, прикрывая глаза, и продолжает, наслаждаясь умиротворением: — Я ведь ж-живой человек, ты не можешь управлять мной или... или моими чувствами, да? Если бы ты заставил меня поцеловать, то вряд ли сумел сделать так, ч-чтоб-бы я влюбился в тебя.       Предыдущая улыбка сменяется новой, и если прежняя была пропитана лаской и нежностью, то новая какая-то непонятная для Намджуна. На собственное удивление, он при реальной встрече не может разобраться только в одном Чимине, вместо слов парень перехватывает чиминовскую руку, судорожно сжимая короткие пальцы и заставляя того посмотреть на него, а затем касается ладони губами.       — Мог бы я так поступить с тобой? Я до сих пор не могу поверить в то, что ты есть, что ты... ты живой, сидишь передо мной, я не могу уже говорить, язык заплетается.       Раздаётся смех Чимина, тот, не способный устоять на собственных ногах, помогает парню встать. Намджун дёргает того на себя и срывается с места, летит вперёд, крепче хватаясь за руку Пака, и выбегает на соседнюю улицу. У него перед глазами всё плывёт, маячит что-то вдалеке, кажется, это фонари. Намджун различает шум машин, то, как мягко скользят по асфальту шины, ладонь Чимина, доверительно сжимающая его ладонь, невероятно горячая, он живой, настоящий.