Creator

***

      Первый шаг в намджуновскую квартиру Чимин делает не глядя. Точнее, его буквально проталкивают в намджуновские владения, освобождая от ветровки. Поочерёдно наступая носками ног на пятки, избавляется от конверсов, не переживает о быстро пачкающемся белоснежном материале; совсем небрежно бросает на пол футболку с пятнами пота, звенит пряжка ремня, Пак тихо и коротко смеётся между поцелуями, и Намджун находит этот смех прелестным, а самого Чимина – обворожительным и волшебным.       — Я так пьян, так пьян... — признаётся младший, когда намджуновские руки мягко опускают его на холодную простынь. — Чтобы вот так легкомысленно попасть в чужую постель, да никогда такого не было!       — Я знаю, я всё знаю.       Намджуна привлекает больше открытая кожа, оголённое плечо острое и совсем бледное, кожа у него молочная, словно он только что был рождён из морской пены. Чимин дрожит от волнения, ощущая лёгкое и слегка пугливое прикосновение пальцев к его груди. Эти подушечки пальцев, кажется, задевают нервы парня, приводят его в неконтролируемое состояние. Едва ощутимые прелюдии отдаются тягой в паху, и Чимин шумно выдыхает, вытягиваясь на постели и зарываясь пальцами в волосы Намджуна на затылке, которые больше походят на гнездо.       Чужие губы прижимаются к бледной коже на шее, мажут ниже, по ключицам, и достигают ямочки между ними. Ким замирает, блаженно вдыхая, и вспоминает о его любимой родинке на левой ключице, о которой он почему-то забыл, и целует её, прислушиваясь к бешено бьющемуся в грудной клетке сердцу. Не хватает и секунды на то, чтобы произнести хотя бы слово, а Чимин наслаждается возникнувшим огоньком под рёбрами, трепетно выдыхая. И как же сильно мечтал Намджун об этом теле, как же сильно он мечтал подарить такую ласку, которую ему ещё никто и никогда не дарил. Парень всей душой в этот момент желает оставить сегодняшний вечер в памяти Чимина нежным воспоминанием. Язык скользит ниже, следуя от кадыка к животу, тем самым пуская дрожь по всем конечностям младшего. Он и подумать не мог, насколько приятны будут касания Намджуна, ему кажется, что его нервы, до этого терпевшие аккуратные пальцы, сейчас напряжены до предела. Его желание растёт с каждым пройденным Намджуном миллиметром кожи, и Чимин едва сдерживается, чтобы не закричать на парня за его медлительность.       Одно прикосновение к возбуждённой плоти под боксерами кажется бесчеловечным к его ранимой душе, а волнующая истома – настоящей пыткой. Тяжело дыша, Намджун едва губами обхватывает соски парня, мимолётно думая о том, что презервативов у него, собственно, в доме нет. Стоит ли спрашивать об этом Чимина? Он смущается, краснеет, но при этом его продолжает волновать образовавшаяся проблема. У Пака кружится голова, когда ощущает кончик языка, кружащего вокруг ореола соска, и он теряется, ощущая большой палец на втором. Чимин стонет, елозя на подушках и хватаясь за спинку кровати, и ему настолько хорошо, что становится даже плохо, потому что Намджун, кажется, знает каждую эрогенную зону на его теле. Нажмёт на бок, проведёт кончиками пальцев за ухом, поцелует в тазобедренную косточку, зубами оттянет кожу чуть выше живота. И каждое его движение какое-то невообразимое, он делает всё по-мастерски, не сомневаясь в своих действиях ни секунды.       Намджун нависает над Чимином, заглядывая ему в лицо, хватает пальцами подбородок, чуть приподнимая его, и на самой поверхности широко распахнутых глаз ловит то самое страстное желание. Пак же в это время думает, что его срочно необходимо окатить ледяной водой, иначе он просто сожжёт под собой эту кровать. Теперь эту интимную близость нельзя назвать результатом алкогольного опьянения, Чимин уже не может с полной уверенностью назвать себя пьяным, но он притворно смеётся, заводя руки за шею Намджуна и скрепляя пальцы замком. Он каждой фиброй души ощущает намджуновскую дезориентацию, потому стремится уверить его в верности действий, дать понять, что желание к соитию у них всё ещё обоюдное.       — Ну? Мы так и будем тут лежать?..       Намджун глубже втягивает блаженный запах, когда Чимин приближается к нему, закрывает глаза, концентрируясь на чём-то своём, и вдруг без слов спрыгивает с постели, убегая из комнаты. Пак в ступоре, он совершенно ничего не понимает, лёжа на подушках с разинутым ртом и разведёнными руками. В любом другом положении эта ситуация показалось бы комичной, но у Чимина же вот-вот сердце расплавится под рёбрами. В коридоре раздаётся торопливый топот, Намджун снуёт из одной комнаты в другую, щёлкая переключателями. Шум исходит откуда-то издалека, слышно, как что-то разбивается, и в спальню парень влетает с растрёпанными волосами.       Намджуну чертовски холодно в этой квартире, впервые в жизни становится жутко из-за кромешной темноты, в этом мраке едва может обнаружить кровать, и, если бы не шуршание простыни, он бы, наверное, потерялся в собственном же доме.       Добираясь поцелуями до колена парня, Намджун вновь ловит себя на мысли, что даже эти касания будут воспоминаниями. Приятными или трагичными, это то, чего он знать не хочет. Старший слышит только томные вздохи и чувствует, как ногти впиваются ему в плечи, больше ничего и не надо, наверное. Губы, кажется, успевают абсолютно везде, не пропускают ни одной чувственной зоны на теле Чимина. Пальцы, смазанные кремом, скользят в нутре, Пак, переполненный невообразимым любовными позывом, требует Намджуна, утягивая его в исступленный поцелуй.       Руки Чимина тут же ищут, за что ухватиться, когда Намджун проникает в него, его ноги сведены за поясницей, а пальцы царапают лопатки, оставляя после себя красноватые полосы – след вожделения. Чимин выдаёт громкий стон, и старший опасливо косится на потолок, думая, что наверняка их слышат соседи.       — Джун!..       Тело Пака невольно напрягается, а после выгибается, когда каждую конечность прошибает лёгкая дрожь, а грудная клетка крупно содрогается, рёбра вскоре сломаются от частых вздохов. Намджун проникает глубже, мощнее, их сил хватает только на редкие поцелуи, которых Чимину сейчас так не хватает. Пухлые пальцы, расцарапав спину до крови, цепляются за простыни, сжимают её, тянут на себя, и ткань, сдавшись, трещит. Точные попадания по простате приводят к бессознательным словам, Чимин почти каждую секунду признаётся Намджуну в любви, забывая, что уже произносил это ранее. Он кончает со звонким стоном, спуская всё на живот и попадая на Кима, совершающего контрольные толчки.       В эту ночь Намджуну впервые в жизни непривычно находиться в своей квартире, потому что каждый предмет интерьера ему становится чужд, похоже на то, словно в квартиру вдохнули новую жизнь без ведома самого хозяина. Ким прислушивается к ощущениям, которые он прежде никогда не испытывал, и понимает, что это всё происходит из-за присутствия Чимина, который, по сути, никогда и не должен был тут появляться. Лежащий на спине Намджун неотрывно разглядывает Пака, на лбу его виднеется влага, парень ощущает запах пота, алкоголя и мяты. И ему ещё никогда не доводилось встречать людей, от которых бы пахло пряной мятой, поэтому Намджун стремится поглотить в себя эту привлекательную смесь, хочет запомнить её навсегда так, чтобы даже спустя долгое время смог вспомнить этот запах максимально чётко.       Чимин ощущает на себе пристальный взгляд, глаза у Намджуна умные.       — Никогда ещё не спал с писателем, — говорит он спустя долгое молчание, а после обращает внимание на поток голубого света, вытекающий из окна, и, перевернувшись на живот, упирается локтями в матрац.       — А что, есть какое-то различие? — Намджун приподнимается на локтях и удобнее устраивается на подушках, словно готовясь выслушать какую-то длинную историю из жизни Чимина, хотя, на самом деле, он и так уже всё знает вдоль и поперёк.       — Конечно, в твоих действиях присутствовало больше нежности, если сравнивать с остальными... — при этом признании Чимин пододвигается ближе к парню, глядя то ему в глаза, то на его губы, думая, стоит ли ему поцеловать его. — Некоторые просто были лишены этого, — его рука укладывается на голую намджуновскую грудь, и теперь он может прослеживать ритм чужого сердца, — и делали это так, словно заправляют кофемашину. А с тобой по-другому, — и всё-таки решается на поцелуй.       Намджун ничего не отвечает и накрывает чужую ладонь, оглаживающую его грудь, своей, чтобы удостовериться, что тот действительно живой.       — А что с той книгой?       — Какой? — не понимает Намджун, позабыв на мгновение о том, что Чимин посвящён в эту тайну.       — Ну, та, которая якобы про меня, — младший показывает пальцами кавычки, строя такой вид, будто на самом деле относится ко всему этому довольно скептически.       — Ничего, работа стоит на месте, у меня ощущения, словно это живой человек, а я вот так безжалостно забил гвозди на крышке его гроба, — парень вздыхает, думая, что он приносит великую жертву тем, что не продолжает писать книгу ради жизни Чимина.       — И почему ты не пишешь? Застой? Вдохновение покинуло? Или как там у вас, писателей, бывает?       — Я же объяснял тебе уже, что с этим рассказом не так...       — Не говори бред, — резко прерывает Пак, в его глазах возникает раздражение, переходящее в ярость. — Не пытайся отмазываться, почему из-за меня должна погибать твоя работа? Знаешь, Намджун, я верю в судьбу, но не верю в то, что кто-то из людей способен управлять моей жизнью, такой возможности ни у кого быть не может! Я верю, что с рождения человеку предначертана определённая судьба, определённый… как его там, сценарий! Так что всё, что ты мне говорил, – ужасные выдумки, и мне даже интересно становится, с чего у тебя возникла та мысль, что ты можешь командовать моими действиями, какой уровень эгоизма и самовлюблённости должен быть развит в тебе!       — Я не эгоист и не самовлюблённый... — осторожно шепчет Намджун, ладонь Чимина ускользает, захватывая с собой всё своё нежное тепло. — Я видел это собственными глазами.       — А что, ты уже писал в своей чудо-книге о нашей встрече? Писал, что мы потрахаемся? А, Намджун? Писал? — парень, разозлённый, седлает бёдра старшего, одной рукой надавливает ему на плечо, вжимая его в матрац, а второй внезапно ударяя ладонью по щеке так, что та мгновенно ощущает острую боль, жжение, а затем на ней появляется покраснение. Ким, ошарашенный, хватается за больное место, но продолжает молчать. — Писал, что я тебя ударю?! По глазам же вижу – не писал! Я – живой! Я решаю, что мне делать, а чего не делать, не ты. И ты, какой-то писатель, неизвестно чего придумавший где-то в своей голове, не можешь вызвать во мне чувства влюблённости или ненависти.       Намджун задумывается о том, что же ему следует предпринять: с одной стороны – неоспоримые факты (ведь он видел всё собственными глазами, хотя… может быть, ему и показалось), с другой – доводы Чимина. Он попадает в настоящую путаницу. Поэтому парень, воодушевлённый красноречивой речью, решает, что факты не всегда есть что-то верное или правильное, и сдаётся, слабо кивая и поджимая губы. Пак следит за этими изменениями, улыбается, падая на соседнюю сторону кровати, и принимается рукой водить по остывшей коже.       — Так что, обещаешь мне, что допишешь? А я потом прочитаю.       — Допишу, обещаю.       — А помнишь, я ещё тогда сказал, что не хочу знать, чем закончится эта книга?       — Если быть точнее, то ты сказал, что не хочешь знать, какой итог ожидает теб...       — Намджун!       — В ней предполагается смерть главного персонажа – тебя, то есть... персонажа, который похож на тебя, — быстро поправляет себя Ким. — Я боялся, что ты просто исчезнешь, как только я поставлю точку в последнем предложении.       — А ты не ставь её. Я обязательно прочитаю твою книгу, как только она выйдет, и приду к тебе. Договорились?       Чимин протягивает мизинец, который в ответ Намджун, чуть подумав, обхватывает своим мизинцем, тряхнув рукой. Как это странно – абсолютно голые, они скрепляют обещание мизинцами, почти как в детстве. Потом Намджун вспоминает о своём полароиде – он купил его несколько лет назад, но пользовался им всего лишь несколько раз: когда фотографировал своего кота, а потом и Хосока в его день рождения, – находит его в коробке под кроватью, включает лампу на тумбочке и, притягивая к себе Чимина и укладывая к себе на грудь его голову, фотографирует их обоих. Если Хосок отказывается ему верить, то так у него больше не будет каких-либо возражений на реально существующее доказательство, это заставит его переосмыслить свою жизнь.       — Думаешь, сейчас лучшее время для фото? — хихикнув, Пак выхватывает фотографию и, дождавшись, когда она проявится, исследует глазами, долго молчит, жуя нижнюю объёмную губу. — Я здесь совсем устало как-то выгляжу, так что оставь это себе. Я умею фотографировать куда круче тебя, — а затем убирает её в ящик тумбочки, кладёт на самое дно.       Когда Чимин, просунув руки под подушку, засыпает лёжа на животе, Намджун улавливает тихое сопение, этой ночью ему не спится, щека до сих пор горит в том месте, куда ударил Пак. "Удар у него что надо, — думает парень, оглаживая кожу, — а так сразу и не скажешь".