Две левых ноги

Теплые, сухие пальцы коснулись моей скулы, опустились на щеку, скользнули по подбородку. Мои глаза были закрыты, но я точно знал, что это не мама. Раньше только она гладила меня по лицу. Но у мамы подушечки пальцев гораздо мягче, да и не пахнет от нее табаком и жвачкой с ментолом. - А не рановато ли ты, Беби, мне в штаны пытаешься залезть? – Прозвучал совсем близко знакомый хрипловатый голос. Я распахнул глаза. Прямо передо мной – стройные мускулистые ноги, покрытые светлым пушком. Школьные брюки лежат складками вокруг лодыжек. На одной коленке – коричневая корочка ссадины. Узкие бедра обтягивают черные боксеры. Между полами белой рубашки виднеется выпуклость, обозначающая лежащий наискосок член. Выпуклость начинает приближаться, будто камера делает наезд. И тут – уши рвет пронзительная сирена. Я в панике отшатываюсь. Между мной и трусами Ежова возникает рот Федора, парящий в воздухе, как улыбка Чеширского кота. - Я еще не определился с сексуальной ориентацией, - произносят влажные губы, и я вскакиваю… …в постели с колотящимся сердцем, весь мокрый от пота, а на тумбочке рядом орет будильник. Боже, нет! Этот урод Ежов даже сон мне умудрился испоганить! А заснул я, кстати, уже под утро – всю ночь промучился, сочиняя способы, как сохранить пальцы целыми. Стоп! Стоп, минуточку. А что, собственно, мне снилось? Неужели… Трусы Ежа и его… член?! Я судорожно сунул руку под одеяло. Нет! Господи, это происходит не со мной! У меня что, стояк?! «Успокойся, дебил, - попытался достучаться до меня глас рассудка. – У тебя стояк каждое утро, не зависимо от того, снятся тебе ромашки на лугу или Юлькины сисяндры. Это нормальная физиологическая реакция, вызванная повышенным гормональным фоном или, как в народе говорят, спермотоксикозом». Нет, ненормальная! Член Ежова – это не ромашки! Член Ежова – это… это… тьфу, мерзость какая! Я решил доказать себе, что я мужик, и немедленно подрочить, представляя себе то, что обычно представлял при этом высокоинтеллектуальном занятии: попку Звонцевой, обтянутую почти несуществующими шортиками, или картинки из порнушки. Все шло хорошо, просто замечательно, одеяло на мне уже почти дымилось, когда вдруг под закрытыми веками всплыл еще один упругий зад – в тугих черных боксерах… Мама! Родительница возникла на пороге комнаты, словно джинн, вызванный из лампы. - Сын, а что это ты еще валяешься? Будильник уже давно прозвонил. – Она ухватила край одеяла и дернула его на себя. Естественно, я вцепился мертвой хваткой в тот угол, что был ко мне ближе. Какое-то время мы, пыхтя, боролись за постельную принадлежность. Вернее, это мама пыхтела, а я визжал, что встану, как только она выйдет из комнаты. Внезапно моя противница выпустила добычу: - Вань, а что это ты такой красный? Ты, случайно, не заболел? - Ай! – Это я брякнулся о стену, увлекаемый инерцией. На миг мной овладело искушение соврать и остаться дома – хотя бы сегодня. Но тут мне вспомнилось предупреждение Федора. – Нет, мам, со мной все в порядке. Правда. Уже встаю. Пока чистил зубы, я пялился на свое отражение над раковиной. Неужели рыжее недоразумение в зеркале похоже на гея? Кстати, волосы нормально так отмылись, только кончики еще кое-где голубизной отсвечивают, но заметно, только если как следует присмотреться. Вот! Вроде нормальный с виду, а если присмотреться… Нет, блин, все! Больше никаких мыслей не только о члене Ежова, а вообще о членах. Концентрируюсь исключительно на сиськах и письках… Тьфу, в смысле на вагинах, пиздах, щелях, дырках… Стоп! Дырка – понятие растяжимое. Нет, тьфу, ну почему только какая-то гомосяцкая гадость в голову лезет?! Все. Я вообще больше не думаю о сексе! Я – асексуал. По крайней мере, на сегодня. Закинув в стиралку трусы, в которых спал, я отправился завтракать. - Не забудь сегодня извиниться перед тем мальчиком, - наставляла мама над овсянкой. Конечно, Лерка растрындела вчера про эпизод с Ежовскими штанами. Произошло это за ужином, когда вся семья, включая папу, собралась за столом. Мы ели курицу. Папа рис без подливы – у него диетическое питание. Крендель хрустел китикэтом. Мама охала. Батя ржал так, что плевался рисом. Кот мявкал и терся ему об ноги. Не то, чтобы сестра приберегала истории моих фейлов до вечера. Просто родители ее видели только за ужином: после школы Лерка либо бежала к подружкам, либо окапывалась у себя в комнате с компом и телефоном. И вытащить ее оттуда мог только дух маминой стряпни. Мне пришлось рассказать предкам про директора. Про айфон и палец Федора я, конечно, умолчал. Вот так и вышло, что, когда мама, подавая папе салфетку, спросила: «Ты хоть извинился перед одноклассником?» - я не выдержал и сорвался: - Извиняться? Перед кем? Перед этим моральным уродом? Не дождется! Знал бы я, как судьба посмеется надо мной и совсем скоро! А пока на меня напустились оба родителя и не отстали, пока я не пообещал им принести «страдальцу» Ежову свои глубочайшие извинения. Что ж поделаешь, если отец у меня инженер-снабженец, а мама-библиотекарь. Интеллигенты, блин. - Да-да, мам, - снова повторил я, схватил бананы в пакетике (растущему организму нужен фосфор) и вылетел за дверь. До школы мы с Леркой доехали на автобусе и, что удивительно, даже без приключений. Я сразу забился в класс - благо, до звонка оставалось недолго, и там уже было полно народу. На глазах у всех Еж ко мне не полезет, так я рассудил. Вот кстати и он: сидит на краю парты, ногой болтает, с дружками треплется, а глаза скользят по мне, будто я - пустое место. Да, зря я опасался насчет своего гейства: смотрю на Никитоса, и внутри все от отвращения переворачивается. Какая же все-таки мерзкая у него ухмылочка. Даже ямочки на щеках какие-то... лицемерные. Не должно быть таких у гопника и садиста. Ежов рассмеялся своим хрипатым прокуренным голосом и заправил за ухо выбившуюся их хвостика прядь. Меня почему-то бросило в жар. Я отвел глаза - и наткнулся взглядом на Федора, как раз грохнувшего свою сумку на парту. - Привет! - Радостно провозгласил мальчик-с-пальчик. Плюхнулся на стул и заговорчески прошептал. - Ну как? Нашел? - Что нашел? - Протупил я. За спиной ржали уже голосов на пять, причем к мальчишеским баскам примешивались девчачьи повизгивания. Интересно, что стало причиной такого бурного веселья? Глаза Федора стали похожи на крупные черные пуговицы: - Да деньги, конечно, как бы то есть! - А-а, - отмахнулся я, выкладывая на парту полученный вчера в библиотеке учебник. - Не вопрос. Грабанул вчера дедушку-соседа. Он меня, правда, застал, так что пришлось его лопатой... - Почему лопатой? - Вытаращился на меня еще больше Федор. И тут до него дошло. - Факен-ракен! Ну, рыжий, ты даешь! - Широкий рот растянулся в улыбке, но она быстро потухла. - Блин, Ваньча, сочувствую. - Малыш кинул настороженный взгляд в сторону любителя ломать пальцы. Я философски пожал плечами, но на самом деле был Федору благодарен. Забота, как говорится, и кошке приятна. День проходил мимо, как в тумане. Я не мог думать ни о чем, кроме неотвратимо приближающейся казни. С Ежовым старался не пересекаться: прятался от него на переменах и пытался держаться там, где было побольше камер и народу. Вздрагивал от каждого взрыва смеха или хриплого голоса. Все казалось, Никитос вот-вот подвалит ко мне в компании своих быков и спросит, играя ямочками: "Ну и где же мои денежки, Беби?" От этих мыслей во рту пересыхало, горло болезненно сжималось, а в животе крутило, и в туалет хотелось все больше и больше. Вот только я хорошо помнил, о чем предупреждал меня Федор. После третьего урока я все-таки не выдержал. Была большая перемена, так что по моим расчётам Еж должен был отправиться в столовку вместе со всеми. - Мне приперло, не могу больше терпеть, - признался я Федору, который с утра таскался за мной, как привязанный - решил, очевидно, что в моем конопатом лице нашел себе друга. Впрочем, я был этому даже рад. Мальчик-с-пальчик, по крайней мере, искренне старался отвлечь меня беззаботной трепотней, а своим мельтешением успешно создавал эффект толпы: его почему-то всегда казалось много. - Я с тобой? - Благородно предложил малыш. Хорошо, когда хоть кто-то посвящен в твои проблемы. Мы завалились в пустой тубзик. Я тут же закрылся в кабинке, радостно обнаружив сидушку на толчке и закрепленный на стенке рулон бумаги: приятно все-таки приобщиться к цивилизации. Федор продолжал бухтеть даже через закрытую дверцу: его тонкий голосок журчал ручейком, успокаивающий, как звуки природы. Я сосредоточился на том, чтобы сделать все тихо, и, наверное, поэтому не сразу заметил, что в туалете мы уже не одни. Ручеек перекрыл грубый чужой гогот, по полу зашаркали кеды - вовсе не Федькиного размера, я это из-под двери видел. К тому же, мальчик-с-пальчик хоть и сказочный персонаж, но не муравей - ног у него всего одна пара, а не три. - Где он? Блин! Ежов! Эту хрипатость я и воплях фанатов на рок-концерте узнаю! - Кто «он»? – Голосок мальчика-с-пальчик сорвался на комариный писк. - Белка в пальто. Спутники Никитоса с готовностью заржали, а я бесшумно задрал ноги и поставил подошвы на унитаз: не хватало еще, чтобы кто из гопников заметил мои тапки. - Я тут один, как бы то есть. – Мужественно защищал меня Федор, хотя тряслись у него уже не только поджилки, но и голосовые связки. - А это мы щас проверим. Бац! Одна из кабинок слева от меня с грохотом распахнулась. Все, пипец. Осталось мне жизни десяток секунд. - Беби? – Издевательски пропел совсем рядом невидимый Ежов. – Где ты, рыженький? Отзовись! Бац! Еще одну дверцу судя по звуку чуть не сорвало с петель. - Да он, бля, со страху в толкан смылся! – Пролаял визгливо чей-то голос. Второй дружок Ежова захрюкал басом, а Никитос весело продолжал: - Любишь играть в прятки, Беби? Горячо-холодно? Скоро тебе будет очень горячо… Я сообразил, что Еж вот-вот доберется до моей кабинки, а я все еще сижу со спущенными штанами. Ладно, если помирать, так хоть с прикрытой задницей. Я соскочил на пол, и едва успел дернуть молнию вверх, как – бац! Хлипкая зашелка вылетела из гнезда, лохмы трепыхнуло ветерком, и в дверном проеме возник Ежов – лыбящийся во все тридцать два и со своими проклятущими ямочками. - Ну, здравствуй, стесняшка. Ты уже просрался, или нам подождать? За его спиной заржали Тюк и Ганжа. У Ганжи, кстати, фамилия такая, он не виноват. А Тюк на самом деле Тюканов, и тут прозвище говорящее – в кабинку туалета парню пришлось бы пролезать боком. Я постарался выпрямиться и стоять так, чтоб коленки не стучали друг о друга. На заднем плане Федор, сравнявшийся цветом с зелененькой стенкой, смотрел на происходящее глазами испуганного лемура. - Ты еще здесь, дядя Федор? – Бросил вдруг Ежов, не оборачиваясь. Будто у него на спине вторая пара гляделок вылупилась, блин. – А ну сдриснул отсюда, пока я не передумал. Мальчик-с-пальчик не стал дожидаться повторного приглашения. По туалету повеяло сквозничком, хлопнула дверь на пружине, и я остался один на один со своей смертью. Если не считать двух ангелов Тьмы за ее плечами. - Что ж ты, Беби, как не родной… - Ухмыльнулся Еж и протянул ко мне граблю. В следующий момент меня вынесло из кабинки и поставило посреди тубзика, где меня тут же окружили Ежовские вассалы. - Бабло принес? – Спросил Никитос почти ласково. Все, что я мог, мотнуть головой. Тюк демонстративно размял кисти. Ганжа зверски оскалился и кинул голову к одному плечу, потом к другому. В шее у него угрожающе хрустнуло. Я порадовался, что уже сходил в туалет. - И что же мне с теперь с тобой делать, Беби? – В голосе упыря-Ежова звучало наигранное сочувствие. Я знал, что нужно замахнуться и врезать ему по морде. Знал, что нельзя показывать страх. Конец-то все равно один будет, а так хоть сберегу остатки гордости и собственного достоинства. Но все, что у меня получилось, выдавить блеюще: - Никита, пожалуйста… Только не ломай мне пальцы. Я же му-му-му… - Мудозвон? – Ухмылка пропала с лица Ежова вместе с ямочками, черты затвердели – как там, на линейке. Хрясь! Голова взорвалась чернотой и звездами, в ухе зазвенело. В том, по которому меня хлестнула сложенная лодочкой ладонь. - Мудила? Хрясь! Второе ухо вспыхнуло болью, голова мотнулась на шее, а из глаз брызнули слезы. Бывало, меня били и в старой школе, иногда даже больнее. Но это… Это было так унизительно! Будто меня наказывали, как нашкодившего пацана. И еще этот гогот, отдававшийся от кафельных стенок. И грабли Тюка и Ганжи, схватившие меня за руки, когда я попытался прикрыться. Из звона в ушах соткался бесплотный мамин голос, и, водружая на развалинах собственной гордости белый флаг, я вытолкнул непослушными губами: - Па-па-прости, пожалуйста. Я не-не-не хотел. Сы-сы-снимать с тебя брюки. Я думал, Ежов не умеет краснеть. Я думал, что никогда не смогу разозлить его больше, чем тогда, когда продемонстрировал первоклашкам его труселя. Но вот он стоит передо мной, и на высоких скулах – два алых пятна, будто это я его хлестал по лицу, а не он меня. И складки у рта залегли глубже, а шрам, делящий подбородок надвое, побелел. - Значит, не хотел. – Еж сказал это так, что оба его ручных амбала перестали ржать. В наступившей тишине я услышал, как какая-то малышня с визгами и гиканьем пронеслась по коридору за дверью. Я взмолился о том, чтобы в туалет кто-нибудь зашел. Хоть кто-нибудь. Хотя надежда наверняка была столь же глупой, как мое нелепое извинение: за дверью, коненчо, стоял один из Ежовских на шухере. Еж просто повел глазами, и Тюк с Ганжой заломили мне руки, подставляя беззащитную тушку под кулаки Никитоса. Я вспомнил слова Лерки про дзюдо… или каратэ. И мне снова захотелось в туалет, а еще – оказаться за сто километров отсюда. Стало так страшно, что я залепетал, почти не заикаясь: - П-подожди, Никита! Я отдам… Все отдам. За-заработаю. П-правда. Мне только ну-нужно время. Ежов улыбнулся и вмазал мне в солнечное сплетение. В тот момент я, конечно, не знал, что схлопотал именно туда. Это выяснилось позже, когда я сопоставил последствия удара и чудный лилово-красный синяк посреди корпуса, которым любовался уже дома. А пока я просто перестал дышать. Пол стал ближе. Я видел трещинки в темно-серой плитке и зеленый фантик, наверное, выпавший у кого-то из кармана. Я слышал сиплое дыхание парней, в руках которых обвис; чувствовал пальцы Ежова, поглаживающего мои волосы; но вот вздохнуть – вздохнуть я не мог. Паника глухо билась в висках, но тело не повиновалось, и я подумал, что, наверное, сейчас умру. - Сдулся, дрыщ, - прозвучало презрительно над ухом. - Усадите его, - спокойно велел Ежов. Я почувствовал под собой пол, трещины и смятый фантик подъехали вплотную. Конфета «Белочка». Как символично. - Выдыхай, Беби. – Приказал мне Еж и толкнул меня в спину. – Выдыхай. Воздух вышел из меня с болезненным свистом, как из проколотой шины. А потом снова вошел. Я дышал! Мамочки, я дышал! И даже ожил настолько, что смог блевануть на пол, прямо между своих дрожащих и подгибающихся рук. Ежов подождал, пока я отплююсь, а потом заботливо спросил: - Хочешь еще? Я энергично замотал башкой – в реальности это вылилось в пару вялых движений подбородком. - Но мы ведь только начали, - огорчился мой палач. – Мы с тобой толком и не потанцевали. А ведь еще Ганжа есть. Да и Тюку тоже не терпится показать класс. И тогда я заплакал. Всхлипывал, сидя на полу, размазывал по лицу сопли и умолял. Обещал сделать все, что угодно, лишь бы меня больше не трогали. Не отнимали воздух, которым мы обычно не дорожим, и который так легко перекрыть. Меня не трогало, что я сидел перед Ежовым на коленях. Не задевало, что подручные Ежа сопровождают мои мольбы унизительными комментариями. Я просто хотел жить, потому что только что почувствовал – каково оно, умирать. Поэтому, когда я услышал предложение Никитоса, я согласился почти без раздумий. Ежов списывал мой долг в обмен на мою годичную отработку в качестве… его раба. Конечно, если бы я знал, во что выльется мое добровольно-принудительное рабство, я бы сам протянул Ганже с Тюком руку, и пусть бы они переломали мне все пальцы по одному. Но раньше я никогда о таком не слышал. Стать рабом одноклассника… Это напоминало какую-то хохму, прикол. Действительно, ну что Еж заставит меня делать? Носить его рюкзак? Убирать за ним посуду в столовке? Да, конечно, это унизительно, да, постыдно. Но я все еще буду дышать. И даже смогу играть на виолончели. Ежов объяснил, что станет наказывать меня за неповиновение. Я сказал, что понял. Тюк и Ганжа подтвердили наше соглашение как свидетели. Это все больше напоминало игру. Настолько, что я совсем расслабился. Как оказалось, зря. - Осталось только поставить свою подпись на договоре, - объявил видимо довольный Ежов. Я хлопал на него непонимающими глазами, все еще сидя на полу. Встать даже не пытался – не был уверен, что ноги меня удержат. - Целуй мне ноги и говори, что мой раб и принадлежишь мне. Называть меня будешь «хозяин». Чего-о?! Недоумение, наверное, было написано на моей физиономии такими большими буквами, что Ежов сдвинул изломанные, крылатые брови. - Ты оглох, раб? Может, тебе уши прочистить? – И он сложил ладонь уже хорошо знакомым мне образом. Вот так и вышло, что я ползал на коленках, стараясь едва касаться губами черной кожи кед – вполне чистых, кстати, потому что Ежова привозили в гимназию на машине. Ползал и утешал себя тем, что Никитос в принципе мог заставить меня целовать пол. Или даже унитаз. Так что все еще не так плохо. Вот только почему-то легче от этого не становилось. Так же как мамина цветная капуста не становилась вкуснее от того, что папа поминал голодающих в Африке детишек, которые бы эту капусту слопали, не жуя. Я жрал, не жуя, свое унижение, и от шока даже не заикался, когда отдавал себя в рабство. А потом услышал звук харчка и почувствовал, как что-то прохладно-скользкое поползло под гогот парней мне с волос на шею. Конечно, Ежов ведь тоже должен был расписаться на договоре. Он и расписался – на своем рабе. Даже тогда я еще не жалел, что не умер – но только потому, что не знал, что меня ожидает дальше.