Две левых ноги

Дождь пошел на следующий день. Прогноз обещал его к вечеру, но лить начало, когда мы с Леркой тряслись в автобусе по дороге в школу – каждый в своем конце. После памятной сцены в раздевалке мы не разговаривали. Зонт у нас был один на двоих, и сестра его нагло приватизировала. Поэтому, стоило дверям с натужным стоном раскрыться, я галопом поскакал через лужи. Остановку и главный вход разделяли метров двести, но и забега на эту дистанцию мне хватило, чтобы основательно промокнуть: низвергающийся с небес водопад быстро превратил тонкую ветровку в тяжелую, липнущую к телу тряпку. В раздевалке меня ожидал неприятный сюрприз. Не успел я стряхнуть с волос капли, как на скамейку рядом плюхнули свои рюкзаки Ганжа с Тюком. - А чо это ты тут делаешь, раб? – Пролаял Ежовский вассал с психотропной фамилией. – Никитос велел тебе его на парковке встречать. Бандерлоги переглянулись, и Тюк добавил, похихикивая: - Ага, и пожелать ему доброго утра. - Его жирные сиськи тряслись в такт. Жеванный же крот! - Так там льет, как из ведра, - слабо возразил я. – И вообще: мой хозяин – Ежов, а не вы. Вот пусть он лично и командует. - Да нам-то что, - пожал плечами Ганжа и вывалил на пол сменную обувь. – Наше дело маленькое – приказ передать. Наказывать-то Никитос тебя будет. Эти уроды снова переглянулись и гаденько заржали. Вот блин! А я только обрадовался, что пиджак вроде не успел насквозь промокнуть. Кляня Ежа и его прихлебателей последними словами, я накинул на голову бесполезный капюшон и протолкался сквозь толпу, стремящуюся побыстрей попасть в тепло и сухость. Добравшись до парковки, встал подальше от луж, хотя мокрее мои многострадальные брюки стать навряд ли бы смогли. А мама еще заставила меня вчера их выгладить! В кроссах хлюпало, за шиворот стекали ледяные струйки, одежда липла к телу банановой кожурой. Чтобы сохранить хоть немного тепла, я обхватил себя руками и вжал голову в плечи. С кончика покрасневшего носа часто капало, от повышенной влажности изо рта вырывался пар. Вода заливала глаза, так что я чуть не проморгал черный джип, заруливший на парковочное место через две машины от меня. Я бросился к открывающейся с пассажирской стороны дверце. Канареечно-желтая тачка истерично забибикала, чуть не задев меня бампером – уж не знаю, как мне удалось увернуться. Зато штанины украсила россыпь бурых брызг. - Беби? – Ежов, сухой и теплый, только что из бормочущего приглушенной музыкой салона удивленно воззрился на меня. – Ты чего тут? Великолепно. Ушлепок, очевидно, просто позабыл о своем распоряжении. Еще бы. Столько умных мыслей в голове, как же тут упомнить о каком-то рабе! - Д-доброе утр-ро, хозяин. – Простучал я зубами. Надеюсь, получилось язвительно. – В-встречаю тебя, как ты сам п-приказал. Никитос закусил губу, на подбородке ярче обозначился шрам: - Ну да, конечно. – Он поднял ладонь, и джип бесшумно покатился с парковки. – Чо встал? Пошли. Ежов надвинул на лоб капюшон непромокаемой куртки и зашагал к главному входу. Я потрусил следом. В раздевалке попытался, было, раствориться в массовке, но Никитос сгреб меня за рукав: - Куда, раб? Я тебя не отпускал. Брезгливо встряхнув намоченную об меня ладонь, Еж отправился вешать куртку. Оставалось только плестись за ним. С отстраненным интересом тиран смотрел, как я пытаюсь впихнуть в сменку ноги в насквозь мокрых носках. Получалось плохо, покрасневшие пальцы тряслись и не слушались. - Да сними ты их нафиг! Никитос подождал, пока я засуну носки в карман, а потом пихнул меня в плечо: - Пошли. Я шагал, как на казнь. Что теперь? А я-то, дурачок, еще надеялся, что вчера все закончилось! Что Еж наигрался и потерял ко мне интерес. Как бы не так! Что этому уроду теперь пришло в его больную насквозь башку? Мысли кончились, когда мы оказались в ближайшем туалете – пустом и тихом по случаю раннего утра. - Раздевайся. – Спокойно велел мой «хозяин». Опять?! Я уставился на Ежа неверящим взглядом. - Чо, оглох, раб? Снимай пиджак и рубашку. У меня чуть отлегло от сердца. Все-таки не штаны. Только не понял: зачем Никитос сам раздевается? Вон уже пиджак на подоконник кинул... - Тебе помочь, бля? Я суетливо дернул пуговицы. У Ежова под рубашкой оказалась белоснежная футболка, подчеркивающая красиво очерченные мышцы груди и плеч. Но поразило меня не это. Его руки от запястья до локтя покрывал черный узор татуировок – такой плотный, что под ним почти не видно было кожи. Парень сразу набросил пиджак, но я успел рассмотреть что-то, похожее на кольчужную сетку, щиты и наручи. Одна из татух, судя по припухлости и красноте, выглядела еще совсем свежей. - Нравятся рукава? – Усмехнулся Еж углом рта. – А мне нравятся у тебя конопухи по всему телу. Я вспомнил, что умею моргать, дышать и... краснеть. Бли-ин, пока я залип на бицухе и тату Ежова, Никитос беззастенчиво пялился на мою синюю от холода тушку. Стоп-стоп! Мои уши точно слышали то, что слышали? Ежу нравятся мои конопухи? По телу?! Вот по этому мешку с костями, который я облапил руками, чтобы хоть немного согреться? - Полотенце доставай, - бросил, как ни в чем не бывало, Ежов, кивая на мой пакет с формой для физ-ры. - Ка-ка-какое полотенце? – Выпинал я кое-как из-за мелко стучащих зубов. В старой школе душевой в спортзале отродясь не было, и мне даже в голову не пришло, что в гимназии с электронными досками может быть иначе. - Ясно. – Никитос вытащил из адидасовской сумки длинное белоснежное полотенце и протянул мне. – Разотрись давай, да пожестче. Я лупал глазами то на махровую ткань, то на Ежова, который в черном пиджаке на белую футболку почему-то стал напоминать проповедника. Никитос фыркнул и друг захомутал меня полотенцем, так что руки оказались крепко прижаты к бокам. - Знаешь, Беби, кто первым погибнет, если наступит зомби-апокалипсис? – Еж дернул меня к себе, и вдруг оказался совсем близко – теплый, свеже пахнущий жвачкой и источающий почти физически ощутимое опасное напряжение. Прищуренные глаза впились в мои, и я заметил в глубине серых радужек конопушки – почти такие же, как у меня на коже. Я покачал головой, инстинктивно пытаясь отстраниться. Фиг у меня, конечно, что получилось. - Такие вот тефтели, как ты, - сообщил Никитос, чуть отступил и принялся драить меня полотенцем так, будто хотел кожу с плеч спустить и выдрать из скальпа волосы. Мне почему-то вспомнился «Властелин колец» в переводе Гоблина: Тефтели - это шарики из покойников. Как приятно у трупа смердящего перегрызть сухожилия ног. И вонючего мяса скользящего отрезать в пол фунта кусок. - Я сам! – Мне удалось выдрать у Ежа полотенце и завершить процедуру. При этом я надеялся, что багровый цвет моей шкуры любитель тефтелей спишет на воздействие махры, а не на свое собственное... моджо! - Надевай, - в руки мне сунулась черная рубашка, еще хранящая тело чужого тела. На меня снова напал ступор. Никитос разделся, чтобы одолжить мне свою рубашку?! Его что, подменили по дороге в туалет, и теперь передо мной – заботливый брат-близнец? Или у Ежова раздвоение личности, и теперь взяла верх светлая сторона? - Шо ж тебя так плющит-то, хооспади! Еж выдернул из моих пальцев полотенце и накинул рубашку мне на плечи. - Надеюсь, сообразишь пиджак сверху не надевать? С него вон уже лужа натекла. Никитос подхватил с пола сумку, развернулся и, насвистывая, покинул туалет. Я попытался поймать кулаком рукав, но все промахивался мимо. Блин, вот что это сейчас было? Острая форма шизофрении?! Сначала «хозяин» выгоняет меня под дождь, а потом сушит полотенчиком и отдает рубашку с господского плеча. Это как вообще понять?! И еще эти подозрительные намеки на веснушки... Бр-р! Звонок спас меня от дальнейших душевных мук. На алгебре мой вымокший до трусов зад противно лип к стулу, а ко мне лип Дядя Федор: - Ну, что сказали твои предки? Получил от бати звездюлей? Пришлось его разочаровать. Папа меня никогда пальцем не тронул. Допустимыми мерами давления на младшее поколение в нашей семье признавались лишение карманных денег, интернета и телевизора. В самых тяжелых случаях провинившегося ждал домашний арест. Лерка из-за своего шебутного характера и острого языка периодически подвергалась репрессиям, меня же чаша сия обычно миновала. Вероятно, родители считали, что жизнь меня и так достаточно наказывает. Вот только на этот раз все вышло иначе. Когда я пришел с репетиции, мама с папой уже знали и о моем голоногом дефиле, и том, что я оскорбил классную руководительницу в присутствии директора: Галина вылила на меня по телефону целый ушат дерьма. Мама смотрела на меня такими глазами, будто я был пришельцем в теле ее сына. Папу, судя по одутловато-бледному виду, снова мучили боли в желудке. После получасового допроса («Почему, сын?!» «Как ты мог?!» «Это все из-за девочки, да?» «Кто она?») меня оставили в компании отца для чисто мужского разговора. Сначала мы просто неловко молчали, потом батя честно попытался войти в роль и объяснить про «что такое плохо» и «как ведут себя настоящие мужчины». Я кивал и пытался утешать себя тем, что продался Ежову во благо семьи. В итоге телефон у меня теперь был только на позвонить, дома в очередной раз сменили пароль для вайфая, а вместо телевизора меня ждала гора книг из маминой библиотеки, призванная повысить мой морально-нравственный уровень. - Жесть, - подытожил сочувственно Дядя Федор, положив острый подбородок на кулачок. – Я б без вайфая сразу сдох. Лучше ремнем по жопе. Пять минут боли легче вынести, чем пять дней одиночества. После этой философской фразы я взглянул на мальчика-с-пальчик новыми глазами. А потом меня вызвали к доске.