Две левых ноги

Ежов показал свое истинное лицо на уроке литературы, когда я мирно сидел и внимал Филину, вещающему про Пушкина. И лицо это, вернее, мерзкая харя, было чернее, чем эфиопские предки Александра Сергеевича. Но начну с самого начала. Филина, нашего русиста, прозвали так за круглые желтоватые глаза, увеличенные толстенными стеклами очков, нос крючком и привычку сутулиться – этот высокий старик словно стеснялся своих ста двяноста сантиметров с хвостиком. Да, Филин по возрасту был в гимназии настоящим старожилом, антикварной окаменелостью. Строгим черным костюмом с неизменным черным же галстуком он напоминал гробовщика и, по отзывам одноклассников, действительно мастерски хоронил учеников на экзаменах. То ли Филин давно облысел, то ли тщательно брил череп, но его большая высоколобая голова блестела, отражая свет желтоватых ламп, и напоминая мраморную копию самой себя, снятую при жизни. При своем незаурядном облике учитель русского и литературы оказался прекрасным преподавателем – знающим и любящим свой предмет, требовательным, но справедливым. Это я понял с первого же урока, и сразу настроился на пятерку в четверти: с такими педагогами я обычно легко находил общий язык. Вот только я не принял в расчет одного: я уже продал себя с потрохами Никитосу Ежову. Телефон, стоящий на беззвучке, заерзал у меня в кармане, и я осторожно глянул на него под партой. СМСка пришла с незнакомого номера, но ее текст не оставлял сомнений в личности отправителя: «Мне скучно, раб. Выйди к доске и повесели меня. Хозяин». Ладони мгновенно вспотели, сердце часто забухало в груди, жаркая волна поднялась вверх и душным шарфом сдавила горло. Ну, конечно! Папашка уже прикупил Никиточке новый мобильник. Как же сыночек будет без телефона? Интересно только, откуда у Ежа мой номер? Конечно, он есть в моем деле и у классручки, так что при желании... А у Никитоса, очевидно, желание мучить своего раба усилено неуемной энергией и изобретательностью. Я осторожно глянул через плечо, нашел глазами Ежова. Точно. Пялится на меня с гадкой усмешечкой, изучает реакцию. Ганжа с Тюком за партой впереди тоже явно в курсе «задания»: так и скалятся, бросая на меня красноречивые взгляды. Я отвернулся и, плюнув на гордость, набрал: «Никита, пожалуйста, не надо!» В конце концов, может же Ежов быть человеком. Великоватая рубашка на моих плечах тому доказательство. Мобильник завибрировал почти сразу: «Как ты меня назвал, раб?! А ну быра к доске вышел, сука!» У меня аж зубы скрипнули. - Ты чего? – Испуганно прошептал Дядя Федор, косясь на экран моего «Самсунга». – Случилось что? А тут еще Филин сам влетел в расставленные сети. - Что вы там шепчетесь, молодые люди? – Квадратные очки блеснули, ловя нас с Федором на прицел. – Хотите поделиться с нами своими знаниями об Александре Сергеевиче, прошу! Не сесняйтесь, говорите вслух. Я обреченно поднялся с места: - А можно у доски? Поделиться в смысле. Седые брови Филина поползли на лоб, но он спокойно рассек воздух длинной сухой ладонью: - Пожалуйста, Белкин. Выходите, а мы послушаем. Класс зашелестел, словно над березовой рощей пронесся ветерок; кое-где послышались смешки. - Тишина! – Поднял руку Филин и уселся за свой стол, выжидающе глядя на меня. Я обвел глазами притихшие ряды одноклассников. На многих лицах написано недоумение, кто-то хумрится, кто-то кусает губы, сдерживая смех, хотя я еще и слова не сказал. Но меня интересуют только одни глаза – вон те серые, за последней партой. Я специально встал так, чтобы видеть Ежова, вальяжно развалившегося на стуле, следящего за мной из-под полуприкрытых век. Блин, как же грохочет в висках пульс! Кажется, весь класс должен слышать эту барабанную дробь. Рубашка Никитоса прилипла к вспотевшей спине. Блин, что, если у меня не получится? Вдруг Филин просто выгонит меня из класса, когда поймет... - Ну что же вы, Белкин, смелее! – Подбодрил учитель. И я начал одновременно с новым залпом смешков: - Александр Се-се-сергеевич Пу-пу-пу... Моего заикания оказалось достаточно, чтобы хихканье превратилось в гогот. Вот только Ежов даже не улыбнулся. Филин молча приподнялся из-за стола. Ему даже говорить ничего не требовалось: он просто черепом поблестел, обвел парты немигающими совиными глазами, и наступила тишина, как на кладбище. - Продолжайте, - русист снова уселся на стул, переплел на столе белые морщинистые пальцы. – И спокойнее, Белкин, спокойнее. Я сделал глубокий вдох и выдал: - Пушкин был первым русским рэпером. Он рифмовал, имел африканские корни и умeр в перестрeлке. Первым прыснул Ганжа, да еще обернулся на Никитоса – типа зашло тому или нет? Ежов чуть скривил губы. Зато остальным явно зашло. Ржали все погловно. Мне даже Филина жалко стало. Он сидел прямой, будто указку проглотил, а лицо совершенно каменное. Потом снял очки, поморгал совсем маленькими глазами с припухшими веками, аккуратно протер стекла огромным носовым платком, а потом водрузил оправу на длинный крючковатый нос. Все эти действия, очевидно, были каким-то магическим ритуалом, потому что смех сам собой затих в тот момент, когда желтые глаза моргнули за толстыми аквариумными стеклами. Филин развернулся ко мне: - Что ж, Белкин, любопытная гипотеза. – Его голос звучал совершенно спокойно, даже меланхолично. – Только аргументация у вас хромает. Лермонтов, например, тоже поэт, погибший на дуэли. И хотя корни у него шотландские, это не делает его автоматически... – Учитель пощелкал в воздухе пальцами, будто призывая затерявшееся в памяти слово. - Эминемом. – Раздалось с задней парты. Все, как по команде, обернулись на Ежова. Тот странно дернул головой и зачитал так, будто всю жизнь только этим и занимался: Oh - there goes rabbit, he choked He's so mad, but he won't Give up that easy nope, he won't have it Кто-то свистнул, кто-то зааплодировал, а я подумал, что по инглишу у меня хоть и пятак был в старой школе, но понял-то я только про кролика и про то, что он, кажется, спятил. - Именно. – Подтвредил Филин удовлетворенно и снова навел на меня свои очки. – Так что, Белкин? Вы в состоянии обосновать свою точку зрения? Бли-ин... Такого поворота я не ожидал. В моем плейлисте были, конечно, Баста и Оксимирон, но сим мое знание рэп-культуры и ограничивалось. Вот что называется «ели-пили все нормально, обосрались моментально». - Ну-у... – начал я, просто чтобы не молчать, - Пушкин писал про вино, женщин и вечеринки. И это... зачитывал свои стихи для публики. Был популярным. В текстах пользовался ненормативной лексикой. - Чем-чем он пользовался? – Пискнул Тюк, у которого жирная ряшка стала похожа на жопу, так он старался не заржать в голос. - Матом. – Я скромно откашлялся. – Процитировать? – Я поднял невинные глаза на Филина. Учитель вздохнул и чуть наклонился в мою сторону, подставив огромное бледное ухо: - Я с удовольствием послушаю, как вы читаете Александра Сергеевича, Белкин. Только выберите, пожалуйста, пример с нормативной лексикой. Быть может, что-нибудь из школьной программы? Тогда бы мы вместе могли поискать аналогии с рэп-лирикой. Жеванный крот! Вот же ушлый старикашка. А мне он еще нравился! Я с мольбой посмотрел на камчатку. Может, Ежову уже хватило веселья? Но нет! Сидит, гад, с такой рожей, будто я тут кино показываю. Ждет, как выкручиваться буду. - Ну вот, например... – пробормотал я и с выражением прочел: Я памятник себе воздвиг нерукотворный, К нему не зарастет народная тропа, Вознесся выше он главою непокорной Александрийского столпа. - Перед нами типичное для рэпа преувеличенное самовосхваление. И на музыку легко ложится. А вот еще «Сказка о попе и работнике его Балде»: Жил-был поп, Толоконный лоб. Пошел поп по базару Посмотреть кой-какого товару. Навстречу ему Балда Идет, сам не зная куда. - Это тоже типичный для рэпа ритм... - Акцентный стих, - подсказал Филин. - Акцентный стих, - на автомате повторил я и... выпучил на старикана глаза. Стоп! Сова лысая, выходит, что... Воспринимает всю эту клоунаду серьезно?! Но меня уже несло: - А еще Пушкин критиковал современный ему общественный строй. И вызывал всех подряд на баттлы... ну, на дуэли в смысле. В основном из-за женщин, которых у него было так много, что он вел список... - Всех баб, которых чпокнул! – Донеслось с камчатки, и класс просто лег. А Еж вскочил задницей на парту, развел пальцы веером и давай шпарить: Все равно Никто не пизданет круче Толстого! Что рэп, что стихи - сосут у прозы стоя. На этом месте у Филина проступил-таки на лысине пот. Вполне ожидаемо учитель разделил нам с Ежовым отметку пополам: четыре мне и кол Никитосу. Фанат Эминема пробовал, конечно, возмущаться, на что ему было как знатоку Толстого предложено исправить некрасивую запись в дневнике с помощью сочинения по «Войне и миру». Конечно, по программе этот талмуд нам предстояло читать еще только во втором полугодии, но раз уж Ежов так стремился блеснуть своим знанием классики, ему предоставили такую возможность. С урока Никитос вылетел злой, как овод, которому не дали напиться крови. Вернее, с самого сцедили пинту этой жидкости. Торжество меня грело недолго: Еж, конечно, мне отомстит. И пусть я пострадаю за Пушкина, наше, как говорится, все: поэт-то уже мертый, а моя тушка вполне себе живая и боль очень даже чувствует. Кто-то хлопнул меня по плечу. Я подпрыгнул, хоть ладошка и была совсем легкая. - Ну, ты дал, Ваньча! – Дядя Федор сверкал на меня из-под челки глазами с поволокой обожания. - Мощно задвинул, внушает. - Угу, - буркнул я, подбирая с пола пакет со спортивной формой. Следующим уроком была физ-ра. – А уж как мне теперь Ежов задвинет...