Две левых ноги

Физкультура никогда не относилась к моим любимым урокам. В старой школе я имел по ней твердую четверку, но это в основном благодаря нашей физручке, получившей меткое прозвище Шрапнель номер 5. Телосложением она напоминала тренера по рукопашному бою из «Полицейской академии». Голубой спортивный костюм сидел в облипочку на фигуре а-ля песочные часы: два баскетбольных мяча снизу сзади, два – спереди и сверху. Наверное, я был единственным из мальчишек, который на уроках Шрапнели не мучился стояком – на меня ее природные данные наводили, скорее, робость, смешанную с суеверным страхом. Вероятно, так люди каменного века взирали на статую какой-нибудь палеолитической Венеры, воплощавшую их представления о богине-матери и живой плодородной земле. В ответ физручка сквозь пальцы смотрела на то, как я тряпочкой свисаю с турника, и вытягивала меня за счет прыжков и бега. По этим дисциплинам я занимал одно из первых мест в классе, что объяснялось не прыгучей фамилией, а почти ежедневными не вполне добровольными тренировками. Желающих поразвлечься за мой счет с годами не убавлялось, и я научился мастерски удирать от школьных быков, сигая через препятствия не хуже адептов паркура. Второй причиной, по которой я не переваривал физ-ру, была необходимость светить своими бледными веснушчатыми мощами перед одноклассниками. Несмотря на то, что я освоил технику мгновенного переодевания и мог бы запросто наняться в цирк иллюзионистом, меня воротило от одного запаха школьной раздевалки: пот, грязные носки, кишечные газы и еще что-то кисловато-затхлое, плохо поддающееся определению. Насильственная близость чужих полуголых тел вызывала лишь инстинктивное неприятие, что, кстати, является неоспоримым аргументом против моего мнимого гейства. В отличие от Шрапнели гимназический физрук, кажется, невзлюбил меня с первого взгляда. Качки вроде него обычно считают своим долгом избавить планету от дрыщей вроде меня, либо стерев их с лица Земли, либо превратив в себе подобных. Второй вариант представлялся мне еще более фантастическим, чем первый, поэтому я заранее приготовился к худшему. Но больше, чем физрука, я сейчас опасался Ежова. Что еще взбредет в больную голову этого психа?! Физ-ра стояла в расписании последним уроком, так что, скорее всего, Никитос воспользуется шансом поквитаться со мной именно на ней. Наученный горьким опытом, я кое-как отвязался от Дяди Федора и прятался по школьным закоулкам до звонка. Влетел в спортзал с эхом пронзительной трели и метнулся в раздевалку, откуда уже валил народ в футболках и трениках. В тесном коридорчике Ганжа изловчился наддать мне плечом – типа случайно налетел – так что я вписался боком в косяк. Я даже не пикнул: привык к такому со старой школы. На построение почти не опоздал, но физрук – о, как я оказался прав! – все гонял меня вдоль шеренги, пытаясь найти место по росту. «Выпрямись, Белкин! У тебя вообще хребет есть, или ты у нас беспозвоночное?» «Втяни пузо, Белкин! Что стоишь, как баба на сносях?» «Не задирай нос, Белкин: выше все равно не станешь, а сопли видно. Поменяйся местами с Мещерским». Класс развлекался. Я краснел. Ежов наблюдал за моими муками со спокойствием паука, в тенетах которого запуталась сочная муха: она жужжит и бьется, но восьминогий монстр знает, что деться бедняжке некуда. От этой хищной уверенности, написанной на наглой морде, меня стало подташнивать. А тут еще урод-физрук заставил нас пресс качать, а у меня он, пресс в смысле, еще со вчерашнего дня на любое напряжение болью отзывался: ни кашлянуть, ни посмеяться. К счастью, для смеха и причин-то особо не было. - Ну что ты, как макаронина дохлая, Белкин, - стоял над душой физрук, с презрением глядя на мои попытки в очередной раз оторвать спину от мата. – Вон, даже Сафин и то норматив на троечку вытягивает, - качок кивнул на Дядю Федора, старательно удерживавшего мои лодыжки. – А тебе до 42 подъемов в минуту, как пингвину до экватора. На пингвине я не выдержал и прыснул. Несчастную диафрагму тут же скрутило так, что на глаза выступили слезы. Наверное, в сочетании с перекошенной, багровой от усилий физиономией это смотрелось настолько жалко, что физрук плюнул и отошел, бормоча: - Вот хлюпики пошли, балет без пачки. Один раз отжался – пупок развязался. Я амебой растекся по матам, а Дядя Федор утешающе прошептал: - Да врет Пупок все, как бы то есть. Я всего тридцать раз качнуть могу. Значит, Пупок? Вот и познакомились. Потом, к счастью, мы бегали. Ганжа с Тюком - явно по наущению Никитоса - пытались подбить мне ноги или заехать локтем в бок, как бы споткнувшись. Но все эти штучки я уже знал наизусть, так что легко оторвался от «сладкой парочки» и старался держаться так, чтобы между нами все время оставался с десяток пыхтящих одноклассников. Нервировал меня Ежов: догнал и маячил за спиной, как приклеенный, хотя щемить не пытался. И все равно: казалось, я загривком чувствую его взгляд, а шею обжигает чужое дыхание. Под конец урока Пупок устроил что-то вроде командных соревнований: все поделились на две группы и на скорость должны были ногами перемещать маты, на которых восседал одноклассник, выбранный по принципу легкости. Наша команда поручила миссию «наездника» Дядю Федору, у противников на мате восседала Танька Прищепкина – кандидатка в анорексички ростом метр с бантом и на шпильках. Все шло замечательно: наш мальчик-с-пальчик верещал на своем раскачивающемся «плоту» пуще Прищепки, передавшие мат участники цепочки резво перебегали вперед, плюхались на спину и снова выставляли лыжи в воздух. Кончилось все внезапно: Дядя Федор доехал до противоположного конца спортзала как раз, когда я лежал под матом с тройкой других ребят, включая Ганжу. Вокруг победно завопили, все опустили ноги и стали выбираться наружу. Вот тут-то Гашиш недоделанный меня и достал: так лягнул в колено, что в чашечке что-то хрустнуло. Я вякнул, но никто, конечно, не услышал. Меня плотно накрыло матом, а сверху еще навалилась какая-то бугристая тяжесть, не давая ни подняться, ни вылезти наружу. Судя по ощущениям и голосам, по мне скакало сразу трое или четверо, и все, что я мог – прикрыть руками больное колено. Наконец физрук грозно рявкнул, тяжесть с меня исчезла, а потом чьи-то руки подняли чертов мат. - Белкин, один раз отжался – пупок развязался! Ты что тут, до завтра валяться собрался?! Дядя Федор, протянувший мне ладошку, прыснул и пробормотал, как только учитель отвернулся: - Факин-ракин, Пупок уже стихами заговорил! Это ты его заразил, Пушкин. Я поднялся и молча заковылял в раздевалку. Надеялся только на одно: Ежов и Ко сбросили пар, поскакав по моей беспомощной тушке, и на сегодня оставят ее в покое. Как же я ошибался! Половина ребят уже завалилась в душевую, скрывавшуюся за дверью с матовым стеклом. Оттуда доносились шум воды, уханье и взвизгивания, будто в помывочную загнали стадо павианов. Ежов развалился на скамье, расставив обтянутые адидасовскими штанами ноги и поигрывая мышцами голого торса. Футболка с длинным рукавом, которую он в нарушение памятного «Положения» носил на физ-ре, валялась рядом. Я предположил, что длинные рукава понадобились Никитосу, чтобы скрыть татухи: их школьный устав тоже запрещал. - О, Беби! – Приветствовал меня Ежов под радостное гыканье Тюка и Ганжи. – Чот я спину потянул. Давай-ка, сними с меня кеды. – Он выставил в мою сторону длинную лыжу. Пацаны вокруг притихли, с интересом посматривая на меня. Я сразу понял, для чего Еж затеял эту игру: хотел унизить меня на публике. Одно дело - заставить раба облизывать обувь, когда в свидетелях только дружбаны-подельники. И совсем другое – принудить меня пресмыкаться на глазах у всех. Если я сейчас подчинюсь, клеймо чмошника мне обеспечено пожизненно. Ничто уже меня не спасет. Если же взбрыкну... Эх, как же хочется стереть эту надменную ухмылочку с губ Никитоса! Зажать в горсть льняные пряди, выбившиеся из хвоста, и хрястнуть башкой прямо об стену, так чтобы мозги за этим красивым лбом на место встали... Стоп! Я что, правда, сейчас подумал: «красивый»?! - Да пошел ты, урод! – Огрызнулся я так громко, чтобы все слышали, и обрадовался, что удалось справиться с заиканием. Наверное, злость помогла. Я двинулся туда, где свисала с крючка моя одежда, но успел сделать всего пару шагов. Я держал в поле зрения Тюка с Ганжой, но сбил меня с ног Ежов. Он взвился со скамьи так стремительно, что движение показалось мне смазанной тенью. Тело начало рефлекторно разворачиваться навстречу возможной угрозе, но подошва кеда уже впечаталась мне в бедро. Нога, к несчастью, оказалась та самая, с больным коленом. Я рухнул, как подкошенный, и хрястнулся боком и спиной о скамейку. От боли в позвоночнике меня выгнуло. Ступня Ежова толкнула в грудь, прижимая меня обратно, к острому краю скамьи. Орать я не мог: дыхание перехватило. Через пелену боли надо мной склонилось лицо Никитоса. Губы шевелились, но я не сразу разобрал слова – так шумело в ушах. - Допрыгался, Бельчонок. Пора тебя наказать. Потом все произошло очень быстро. Меня подхватили под руки, оторвали от пола – и вот я уже в душевой. В пару мелькают розовые голые тела, а Никитос орет: - Съебались отсюда все нахуй! Быра, бля! Его лицо – белое пятно в тумане, линии челюстей и скул резкие, как очерченные ножом по бумаге. А глаза – почти черные, будто зрачок выплеснулся и затопил радужку. Ежов выглядит так страшно, что через мгновение из душевой выкатываются все. Все, кроме его верных бодигардов, которые крепко держат меня. - Н-н-е-не-не... – срывается с моих губ, но никто не слушает. Ганжа с Тюком действуют четко и быстро, будто проделывают это не в первый раз: заламывают руки мне за спину, загибают корпус вперед и сдирают с зада треники вместе с трусами. Я практически вишу между ними, а Еж, судя по звукам, возится с чем-то сзади, и эта возня мне очень, очень не нравится. Вспоминаю, что у меня прорезался голос, набираю в легкие воздуху, но крик загоняет назад полотенце, которое мне грубо втыкают в рот. Вот тогда мне становится страшно. Настолько, что мутит, а в ушах ощутимо колотится кровь. Тело трясет, а ноги сами отплясывают на полу странный танец. Кажется, я пытаюсь лягнуть Ежова, который двигается где-то сзади, но мешают спутавшие колени штаны. Тюк загибает мне руку дальше назад, чуть не выворачивая плечо, и я перестаю брыкаться. Просто стою между двумя парнями буквой зю и чувствую свою абсолютную, непоправимую беспомощность. А потом воздух странно свистит, и ягодицы обжигает первый удар. Тогда я даже не сообразил, чем Ежов меня бьет. Понял только: это что-то мокрое. И хлесткое. Огненная полоса легла через попу наискосок, бок будто ужалила ядовитая змея – туда пришелся конец длинного... Того, что огрело меня по бедрам, снова по ягодицам и между ними с захлестом на спину. Я орал так, что надорвал горло, но тряпка в зубах пропускала наружу только мычание. Тело извивалось, выламывалось в попытке избежать новых ударов; я то вставал на цыпочки, то приседал, то дергался вперед, то обвисал в руках Ганжи и Тюканова. А страшное огненное с мокрыми шлепками вгрызалось в мою плоть, вызывая у истязателей только взрывы смеха и глумливые комментарии. К счастью, я потерял способность связно мыслить и воспринимать речь. Все звуки слились в невнятный гул, едва отличимый от гула моей собственной крови. Удары продолжали сыпаться на ягодицы и бедра. Я пытался сжимать ноги, чтобы защитить самые нежные места, но стоять спокойно было невозможно. Казалось, с меня спустили кожу живьем, и теперь орудие экзекуции вспарывает голое мясо. Я не понимал, почему пол подо мной не залит кровью, и, когда наконец по ногам заструилось горячее, подумал, что сейчас умру. Но я висел, живой, на руках Ганжи и Тюка, а издалека наплывали издевательские голоса: - Смотри, обоссался! Вот гандон. - Да я сразу сказал, он ссыкло. - Мож, хватит, Еж? А то обосрется еще, гы! Но Еж решил, что мне пока не хватит. Он прервался только один раз: когда я дернулся в сторону, и его удар задел на излете Ганжу. Не знаю, куда тому попало, но парень взвизгнул, заматерился и заехал мне коленом под ребра. Никитос прорычал, что, если я еще раз взбрыкну, пацаны меня развернут, и пороть он будет уже мои яйца. После этого я стоял относительно тихо и только подвывал. Когда меня наконец отпустили, я рухнул на пол и скрючился там в позе зародыша. Мне было пофиг, что лежу с все еще голым задом, а изо рта у меня торчит полотенце, мокрое от моих слюней и соплей. Попа ныла, но настоящая боль прекратилась, и одно это несло облегчение такое огромное, что слезы градом хлынули из глаз. Рядом шлепнулось еще одно полотенце, мокрое и все перекрученное. «Это им, - внезапно пронзила меня мысль, - им Ежов меня…». Чья-то рука освободила рот. Потом коснулась влажной щеки. - Ты ведь будешь теперь послушным рабом, Беби? – Голос Ежова звучал почти нежно. Из моей груди вырвался судорожный всхлип. Я понимал, что нужно ответить ему. Сказать то, что хочет Ежов, и тогда они оставят меня в покое. - Будешь? – Пальцы толкнули меня под трясущуюся челюсть, и я выдавил, запинаясь. - Д-да, хозяин. Рука исчезла из поля моего зрения. Сверху донеслось: - Надо его помыть. Воняет. Меня снова схватили. Я судорожно задергался, но доволокли меня только до ближайшего душа. Бесцеремонно бросили на пол – я охнул, когда израненный зад ударился о плитку, - и вывернули на полную холодную воду. Дыхание перехватило. Я заслонялся руками, но ледяные струи безжалостно хлестали по голове и бокам, и тогда я заполз в угол кабинки и сжался там в дрожащий комок. Так меня и нашел Дядя Федор. - Ваньча? Ты чего здесь? – Силуэт мальчика-с-пальчик расплывался и дрожал за завесой воды, тонкий голосок звучал испуганно. – Все уже ушли, а я тебя жду, жду… Я прочистил горло и передвинулся так, чтобы Федор не мог разглядеть следов на бедрах. - А Ежов? - Да свалили они. Я ж говорю, нету тут никого. Как бы то есть, вот мы есть. Ну и Пупок в спортзале, но он скоро зайдет раздевалки проверить, и тогда… Тщательно повторив в уме нужные слова, я произнес, как можно спокойнее: - Иди домой, Федь. Не жди меня. Мальчик-с-пальчик переминался на границе мокрого и сухого, его брюки покрывали темные конопушки брызг. - Ваня… А чо они тебе сделали, а? Ты как вообще? Может, мне… - Тебе надо домой. – С нажимом повторил я, из последних сил стараясь не сорваться. – Мне ничего не сделали. Все в порядке. Иди, Федя. - Но… - Иди! И он ушел. Оглянулся разок неуверенно, а потом за ним хлопнула дверь. Только тогда я поднялся на подламывающихся ногах и, придерживаясь за стенку, вывернул голову, чтобы осмотреть себя сзади.