Две левых ноги

В растрепанных чувствах я метался по комнате, то хватаясь за какие-то вещи, то снова роняя их. Голый Ежов в нашей ванной! Голый Ежов в нашем душе! Голый Ежов в моем полотенце! Не-ет, пусть это будет просто кошмарный сон. Пусть я сейчас проснусь, пожалуйста, господи! Внезапно в голове у меня что-то кликнуло, взгляд уперся в настенные часы. Блин! Мама вот-вот с работы заявится, а встретит ее мой одноклассник с пикачу на причинном месте?! Я ломанулся к шкафу и чуть не оторвал протестующе скрипнувшие дверцы. Раз Никитос намерен стираться, надо срочно подобрать ему какую-то одежду. Он, конечно, выше меня, и мускулы у него в тех местах, где у меня одни кости. Но вроде в моем вещевом развале были треники посвободнее. И футболка, которую мама купила на вырост. - Вашося! – Раздалось за моей кормой так внезапно, что я подпрыгнул и треснулся затылком о полку, под которой как раз рылся. В глазах вспыхнули спиральные галактики. - Ну чего тебе? – Выпрямился я, шипя от боли. Лерка заморгала на меня по-овечьи: - А Никита... Он что, мыться пошел? Я вроде воду слышала. Я подобрал с пола выпавшие из шкафа штаны – как раз те, что искал. - А что, вода в этом доме только для Белкиных? - Нет, конечно! – Возмутилась сестра, но тут же вспомнила о своей роли нежной фиялки и залепетала. – А вы теперь друзья, или как? - «Или как» - это как? – Я стал штанами оттеснять сестру к выходу: этот разговор нравился мне все меньше и меньше. - Ну, кажется, у тебя с Никитой был какой-то... конфликт? - Был да сплыл, - я почти выпихнул Лерку в коридор. - Значит, он еще к нам придет? – Просияла сестра. Я захлопнул дверь прямо перед ее вздернутым носом. Типун тебе на язык, несчастная! - Вашося! – Заскреблось с той стороны. - «Никита» точно к нам не придет, если у него сейчас вода погаснет, - передразнил я сюсюканье сестры. – Иди лучше, последи за горелкой. За дверью трагически вздохнуло и пошлепало в сторону кухни. Газовая горелка у нас, и правда, иногда гасла, если был слабый напор воды, и тогда моющийся подвергался принудительному моржеванию, оглашая квартиру истошными воплями. Я вернулся к шкафу, чтобы откопать футболку. Заодно и сам переоделся. Потом нашел подходящую, но, к счастью, вспомнил про Ежовские татухи. Родители в этом плане у нас жуткие консерваторы: мол, наколки делают только зэки, а хорошие мальчики и девочки не портят то, что дано природой. Так что реакцию мамы на рукава Никитоса я живо мог представить. Он-то свалит утром, а плешь она мне проест. Придется, видно, пожертвовать своей толстовкой – если она на Ежа, конечно, налезет. Толстовка, как выяснилось, прикрывала жестянку из-под печенья – в ней я хранил удобрение, с которым уже немного похимичил. Нет, ничего опасного – без детонатора это просто безобидная смесь. Пришлось задвинуть банку поглубже и прикопать в носках. Только я покончил с этим занятием, дверь снова распахнулась. На этот раз на пороге возник Ежов: постучаться ему, конечно, и в голову не пришло. С потемневших волос капало, влажные пряди прилипли к скулам. На гладкой груди с маленькими темными сосками блестели водяные созвездия. Полотенце было небрежно обернуто вокруг бедер. Я молча протянул ему одежду: понял вдруг, что сказать что-то внятное, не запинаясь, не смогу. - А, спасибо, - Никитос скользнул глазами по шмоткам и протопал мимо. – Ф-фух, жарко, бля. Еще с водой хуйня какая-то: выкрутишь побольше холодной, горелка ваша гаснет. Убавишь, льется кипяток. - Ну, в вашем-то пентхаузе таких проблем нет, - съязвил я. – То-то от тебя сегодня на весь класс помойкой несло. Ежов притворился глухим и очень увлеченным корешками на моих книжных полках. Я смотрел, как он перебирает расставленные по тематике томики, а потом взгляд сам собой переместился ниже – туда, где с узкой талии медленно сползало полотенце. - О, «Война и мир», - не оборачиваясь, Никитос потряс в воздухе увесистой книжищей. Красные щечки пикачу съехали ниже и обнаружили ямочки на пояснице. Ямочки, Карл! Здесь они тоже у Ежова были! – Молодец, Беби. Изучай классиков. «Никогда, никогда не женись, мой друг; вот тебе мой совет». - Так ты... по-па-прочел? – Выдохнул я, провожая глазами махровую ткань, скользнувшую дальше и державшуюся теперь на честном слове и выпуклостях крепких маленьких ягодиц. - Давно уже. Мало что помню. – Ежов запихнул Толстого на место и вытащил на свет другую книгу. – Оба! А у Беби-то широкий круг чтения, - Никитос развернулся ко мне, сжимая в руках... чертову «Сексологию»! - Это не... – я глубоко вдохнул, справляясь с судорогой, - не то, что ты думаешь. Ухо пикачу поникло и указало черным кончиком на вертикальную полоску паховых волос – темных по контрасту с блондинистой Ежовской шевелюрой. Зря, выходит, говорят, что там должно быть того же цвета, как на голове? Вот у меня – того же. - А чо я должен думать? – Хмыкнул Никитос и открыл книгу на месте, заложенном календариком. – Хм, «Подростки и сексуальная ориентация»? На меня вскинулись насмешливые серые глаза. Мне стало плохо. Проклятая психологиня! Я же не виноват, что на второй встрече она задала прочитать именно эту главу! - «Абсолютно все дети экспериментируют во время полового развития, при этом в партнеры они могут выбирать как мальчиков, так и девочек, - выразительно зачитал Ежов вслух. - Сверстники своего пола обычно более доступны, они легче идут на контакты». Ну чо, Беби? – Он ухмыльнулся своими ямочками, и я тут же вспомнил о других, тех, что обнаружились у Никитоса сзади. – Ты уже поэкспериментировал? Меня бросило в жар. И тут же в холод. В трусах конкретно происходило что-то, чего происходить там абсолютно не должно. Только не в такой ситуации. Только не при виде Никитоса... с которого окончательно спало полотенце! - Ты... это... – просипел я задушенно и шлепнул комок из штанов и толстовки прямо на раскрытую книгу, - не про меня! И вообще... - А знаешь простой тест на сексуальную ориентацию? – Еж перекинул шмотки через плечо и захлопнул книгу. Очевидно, то, что свободно болталось у него между ног, самозваного сексолога совершенно не смущало. – Называется: дай подрочить товарищу. Если кончишь от того, что тебе дрокает парень, - пора вставать под радужные знамена. А если нет, то тогда ты – знаешь, кто? - На-на-натурал, - справился я с речевым аппаратом, но глаза приклеились к аппарату совсем другого рода, крупному, безволосому – кроме дорожки в паху – более темному, чем кожа вокруг, и несколько набухшему. Впрочем, после душа у меня такое тоже бывало. Но сейчас-то отчего у меня в штанах горячо? - Нет, - заржал Ежов и бросил несчастную книжку на кровать, - импотент! Я вылетел из комнаты со скоростью ракеты земля-воздух и – ай! - торпедировал маму, направлявшуюся на кухню с полными пакетами из «Пятерочки». По полу запрыгали краснобокие яблоки. Выскочивший откуда-то Крендель погнал одно по коридору, ведомый охотничьим инстинктом. - Вань, - мама схватилась за грудь, привалившись к стенке, - ну что же ты так носишься? Меня инфаркт когда-нибудь хватит. И чья это обувь у нас в прихожей? - Это, наверное, моя. – Ежов высунулся из комнаты – к счастью, уже одетый. Треники заканчивались выше лодыжек, а толстовка почти лопалась на плечах, но в целом выглядел парень вполне прилично. И не подумаешь, что только что… А собственно, что это вообще было?! – Здравствуйте, я - Никита. Одноклассник Вани. – Улыбка в стиле прица Чарминга вызвала на порозовевших щеках фирменные ямочки. По маминому лицу я понял, что она сражена наповал. - Сын, ну что же ты не предупредил, что гости будут? – Накинулась она на меня. – Я бы пирог испекла. Или тортик бы купила. Тут ее глаза зацепились за Ежовский прикид, и энтузиазм сменился озадаченностью: одежду мама покупала мне сама, да и стирала часто тоже, так что эти штаны она могла узнать из миллиона. - Никите пришлось постирать у нас форму, - заторопился я спасти ситуацию. – Понимаешь, он упал в лужу на школьном дворе... – Ежов красноречиво выломал бровь, но меня уже понесло. – Ничего страшного, его случайно толкнули. Никита не хотел домой идти грязным. Понимаешь, у него отец очень строгий... – Еж выгнул вторую бровь, но мама уже расцвела улыбкой матери-Терезы. - Ну, конечно, мальчики, какие проблемы? Постирали и постирали. А я сейчас блинчиков быстро напеку. Дальше все происходило, как в сериале для домохозяек. Ежу выдали резиновые шлепки, ибо обычные тапочки на его лыжи не налезали, а если босиком по холодному паркету разгуливать, насморк подхватишь. Затем Никитос помог маме собрать яблоки и отнести покупки на кухню, и там окончательно покорил ее сердце умением подбрасывать блин на сковородке так, чтобы он переворачивался в воздухе. На этот цирковой трюк примчались посмотреть Лерка с Кренделем – последний, в надежде, что блин упадет-таки на пол, а первая – с расчетом на то, что туда упадут чьи-то штаны. Но обоим ничего так и не обломилось. Когда домой пришел папа, Никитос терпеливо учил маму своему трюку. За ужином я помалкивал. Если честно, на меня вообще никто не обращал внимания - оно целиком было приковано к необычному гостю. Ежов соловьем разливался о гандболе, о предстоящих соревнованиях, о французском и поездке в Париж, которую родительский совет собирался устроить нашему классу к рождеству – интересно, где мои найдут на это деньги? Мама сокрушалась, что я по французскому сильно отстаю, потому что в старой школе у нас его не было, а Никитос – вот лицемер! – тут же предложил себя в репетиторы по этому предмету, причем совершенно бесплатно. Нужно ли говорить, что родители сами пригласили Ежа ночевать у нас, потому что форма ведь до утра не высохнет. Да еще Лерка всю дорогу смотрела на Никитоса, как Крендель на сметану, - разве что не облизывалась. Когда последний блин был съеден, я чуть не пинками загнал Ежова в свою комнату под предлогом несделанных уроков. Мама все же успела перехватить меня в коридоре: - Какой милый мальчик, - прошептала она, тиская мой локоть. – Я так рада, что у тебя наконец появился друг. Скажи ему: пусть заходит почаще. Меня аж передернуло. Да только через мой труп! Вернее, через Ежовский. Труп – пока еще вполне живой и активный – я застал за рассматриванием футляра, в котором хранилась виолончель. - Чо за бандура? – Обернулся он ко мне. – Это на ней ты лабаешь? - Это виолончель. – Я отобрал у Ежа инструмент. - Здоровая, бля, - уважительно протянул он. Поразительно, как он в разговоре с родителями умудрился ни разу не матюкнуться? Тяжело ведь, наверное, было. – И чо, ты эту дуру каждый раз в музыкалку на себе прешь? Или тебя батянька отвозит? - На себе. – Коротко ответил я. Никитос недоверчиво покачал головой: - Да ты могуч: не Белка, а прям муравей. Давай, сбацай-ка чонить. Я отставил виолончель к стене: - Я не клоун. Хочешь в цирк, купи билет. Ежов только хмыкнул и оседлал офисный стул, на котором я обычно уроки делал. - Ты мой раб, - спокойно заявил этот урод. – Забыл? А я тебе приказываю: играй. Или жопа уже не болит? Надо повторить? Мои ягодицы инстинктивно сжались. Я схватил несчастный инструмент и чуть не выдрал из чехла. Постарался успокоить себя: ничего, сегодня же еще не занимался. Вот и поразучиваю новую программу заодно. Пусть у Ежа уши-то повянут. - Это чо за хуйня? – Никитос ткнул в баночку с канифолью, которой я возил по смычку. – На мастику похоже. Ну, которой мы руки на тренировках натираем. Только твоя темнее. - Это канифоль, - фыркнул я. – Для лучшего сцепления со струнами. Мастика! Он бы еще пол ею предложил натереть! - Ну дык а мастика, чтоб ладони по мячу не скользили. В общем, Ежов меня так выбесил, что я плюнул на ноты, и стал по памяти шпарить «Проклятие» Агнес Обель, которое на прошлогодний экзамен выучил. Это, конечно, далеко не классика, но нам разрешили тогда взять одно произведение по собственному выбору и разучить самостоятельно. Ну, я и выбрал «Проклятие». И сдал, кстати, на пять. Никитос сначала хмыкал, потом смотрел на меня круглыми глазами, и наконец положил подбородок на руки, скрещенные на спинке стула, и прикрыл веки. А я… я почти забыл про него, погрузившись в музыку, покачиваясь на ее волнах, поднимаясь с ними к небесам, и ныряя вниз, как серфер на доске из фернамбука и конского волоса. The curse ruled from the underground down by the shore And their hope grew with a hunger to live unlike beforе unlike beforе… - Охуеть, Беби, - протянул Ежов, когда я поднял смычок от струн. Его глаза потемнели, но совсем не так, как тогда в раздевалке. На этот раз в них будто свивался и тлел тайный огонь. – У меня встал. Мне захотелось врезать ему смычком. Запилить со всей силы прямо по наглым губам. Жаль, смычок сломается, а он дорогой. Так что я просто сидел, весь красный, и уничтожал Ежа взглядом. - Не, правда, - Никитос поерзал на стуле. – У меня такое бывает на годное музло. Типа рефлекс. У кого мурахи по коже, а у меня трусы трещат. И тут еще звук такой – низкий, сексуальный, прям в яйца идет. Я открыл рот. Потом закрыл. А потом выпалил, вскакивая: - Ну, знаешь! Мне, конечно, говорили, что я хорошо играю. Но такой комплимент – это у меня впервые! Звук у него в яйца идет, а?! Вот уж, блин, точно: unlike beforе…