Две левых ноги

Уложили Ежова на складном матрасе, который мама держала специально для редких ночующих гостей – например, на Новый Год. Его разместили рядом с моей кроватью, хотя, как по мне, так я бы бросил матрас в коридоре, поближе к входной двери и подальше от себя. Но мама решила, что перед сном мне захочется пообщаться с новым «другом», и оставила нас наедине с одеялом-подушкой и стопкой постельного белья. Следующие пару минут я наблюдал за камланием Никитоса над одеялом, целью которого, очевидно, было попадание оного в пододеяльник. - А зачем ты их колбаской скатываешь? – Не выдержал наконец я. Сам-то давно уже рыбкой скользнул в постель: не хотел лишний раз светить перед Ежом труселями, а то я самозваного «сексолога» с его «тестами» уже опасаться начал. - Буду спать по-японски, Беби-кун. – Отозвался Еж, ловко встряхнул «колбасу», и одеяло чудесным образом оказалось внутри пододеяльника. – Вуаля! - Ух ты! – Невольно вырвалось у меня вместе с признанием. – А я, когда белье меняю, заползаю с одеялом в дырку. Никитос кашлянул как-то странно, а потом ухмыльнулся и приглашающе махнул рукой. – Еще не поздно. Можешь там полазать. Чтобы было уютнее, могу даже пуговки застегнуть. Интересно, почему у сестры как-то появилась такая же идея? И она даже воплотила ее в жизнь. Помню, я так и выполз слепой гусеницей в коридор, а мама от испуга раскокала десяток только что купленных яиц... Я обиженно отвернулся к стене: - Свет выключи, японец! Сзади послышалось копошение: кажется, Еж раздевался. Копошение сменилось сопением. Наконец раздался робкий, неежовский какой-то голос: - Слышь, это... А ночника у тебя нет? Ну, или может, лампу прикрыть чем-то, чтобы свет приглушить? Я крутанулся в кровати – хотел убедиться, что это блеяние слетело с губ Никитоса. Зря. Ежов торчал посреди комнаты, как тополь на плющихе, - несчастный и в своем первозданном виде. Я вспомнил, что забыл одолжить ему трусы, а свои он, видимо, тоже постирал. - Ты что, боишься темноты? – Прыснул я. Вот еще, не щадить же чувства того, кто превратил мою попу в звездно-полосатый флаг! И кстати: если бы знал, припас бы под кроватью пару монстров специально для такого случая. - Просто не могу спать без света, - помрачнел Никитос. – Поржи еще, и твоя жопа будет светить нам до утра. Красным, бля. - Ладно, ладно, - ворча, я сполз на пол и полез в угол за письменным столом. Там стояла старая лавовая лампа: в детстве я ее использовал вместо ночника, потом сестра, но мы оба из такого давно выросли. Я бы давно избавился от рухляди, но мама не давала: из дома у нас выкидывалось только то, что полностью пришло в негодность. И то оно предварительно разбиралось папой на запчасти, которые могли «сгодиться в хозяйстве». Ими теперь у нас все антресоли и балкон забиты. - Сойдет? – Спросил я, водружая синюю лампу на стол. И воткнул штепсель в розетку. - Ага, - облегченно выдохнула жертва подкроватных монстров, прошлепала к двери и щелкнула выключателем. – Спасибо. Комнату озарил уютный голубой свет, и в голове у меня тоже вспыхнула лампочка: внимание! Ежов сказал мне «спасибо»! Ежов – настоящий, а не тот, каким он перед моими родителями прикидывался. Ежов, который никогда никого не благодарил. А уж тем более, своего раба. Может, стоит почаще спасать его от воображаемых чудовищ? Пришлось себя одернуть: «Ты, Белкин, тирана не спасать должен, а свергать. А то еще немного, и у тебя стокгольмский синдром разовьется!» Я твердо прошлепал к шкафу и распахнул дверцу: - Тебе трусы? Футболку? В чем спать будешь? Пижамки, увы, нет. - Не, я всегда голяком сплю. – Никитос плюхнулся на матрас, замотался в одеяло и блаженно потянулся. – Эх, мировые у тебя предки. - Это как посмотреть, - возразил я, снова залезая в постель. - А чем ты недоволен? – Еж закинул руки за голову и взирал на меня снизу вверх, серебристые в свете лампы волосы рассыпались по подушке. Выглядел он домашним и каким-то... беззащитным, что ли. А еще – подмышки у него были бритые, там только начал пробиваться льняной пух. Я поспешно перевел взгляд на потолок. - Да они постоянно все запрещают. То нельзя, это нельзя. Зато заставляют делать то, что сами считают нужным. У тебя-то, наверное, не так? – Я покосился на синего, под аватара, Никитоса, по лицу которого скользили тени: лампа нагрелась, и шарики парафина начали подниматься внутри цилиндра. - И чо, например, тебе нельзя? – Поинтересовался лениво Еж. Мой вопрос он проигнорировал. Я вздохнул: - Поздно ложиться спать. Играть в компьютерные игры. Есть фастфуд. Вообще есть не дома: вдруг отравлюсь. Ездить на метро. Приходить домой после восьми, не говоря уж о том, чтобы ночевать вне дома. Пить и курить. Ходить в джинсах с дырками. Самому покупать себе одежду. Кататься на мотоцикле. Заниматься спортом... - А спортом-то почему? – От удивления Еж даже приподнялся на матрасе, подсунув ладонь себе под голову. - Я могу повредить руки, - объяснил я и помахал перед ним пальцами. – А они мне нужны, чтобы играть на виолончели. - Ты собираешься стать профи? – Нахмурился Никитос. – Ну там, всякие концерты-моцерты... - Не знаю... – Я запнулся. Если честно, еще не думал по-настоящему, чем собираюсь заняться после школы. Знал только, что меня будут поступать в какой-нибудь вуз. - Так нахуя?! Да, в мире Ежова все было просто. Хотел бы я пожить в его шкуре хоть один день! Пока она еще целая... - Слышь, Беби, - не отставал Никитос, так и не дождавшийся ответа. – А что из того, что тебе запрещают, тебе действительно хочется сделать? Я раздраженно фыркнул: - Да какая разница, чего я хочу?! Все равно ничего не выйдет. Застукают и заточат тут, как в башне. - То есть ты никогда не мечтаешь? – Уточнил Ежов. – Откуда тогда знаешь, чего тебе хочется, Рапунцель? Тут у меня дар речи пропал. Блин! Об этом же меня спрашивала клубничная психологиня! Только Рапунцелью, конечно, не обзывалась. Не понял: они что, все сговорились?! Или книголюб-Ежов ту же литературку читал? - Я прекрасно знаю, чего мне хочется, - прошипел я, поворачиваясь к Никитосу. – Например, чтобы завтра утром я проснулся, а ты... – «сдох» чуть не сорвалось у меня с языка. Но забота о своей попе заставила меня подобрать более мягкую формулировку, - отпустил меня на волю. - И это все? – Ямочки Ежова были темно-синими, а глаза светились, как у аватара в кино. - Нет! – Я тряхнул головой, изгоняя из нее образ других ямочек, расположенных гораздо ниже относительно Ежовской ухмылки. – Хочу нажраться до поросячьего визга. Желательно, в компании таких же бухих людей. Прийти домой под утро, и чтоб от меня воняло куревом и перегаром. Хочу проехаться на мотоцикле, так чтобы ветер в ушах свистел. Хочу залезть на крышу и посмотреть на все сверху, а потом плюнуть вниз и проследить, куда прилетит. Хочу орать во весь голос похабные песни, и чтоб не было мучительно стыдно. Хочу сверкать коленками через дыры в штанах и долбиться до утра в... как ее, «Асассин Крид»? Хочу заказать самый большой бургер в «Макдональдсе» и заесть самой вредной пиццей. А, еще... сыграть в баскет, американский футбол или что-то типа того, пусть меня даже заломают. И в Париж тоже хочу. - А чо, тебя и в Париж не пускают? – Выпучился на меня чуть ошалевший от моих откровений Ежов. - Наверное. – Я перевел дух. – Да не важно, проехали. Денег у родителей все равно на поездку нет. Никитос встрепал свои распущенные волосы, так что пушистые пряди упали на глаза, покусал губу. - Хм, Беби, по ходу, ты забыл одно важное желание. - Это какое? – Насторожился я. - Потрахаться. – И этот гад заржал конем. Я почувствовал, как вспыхнули щеки, и огрел придурка подушкой. Еж не остался в накладе и врезал мне своей, попав прямо по едва зажившему носу. Какое-то время мы ожесточенно возились, мутузя друг друга, но старались не орать: Никитос, видно, просек, что подушечные бои в этом доме тоже под запретом. В конце концов произошло неизбежное: сильнейший противник бросил слабейшего на кровать и навалился сверху, блокируя руки своими граблями, а ноги прижимая бедрами и коленями. Лицо Ежа оказалось прямо над моим и совсем близко: глаза сверкают из синей тени, губы торжествующе кривятся, кончики волос почти касаются моих горящих щек. Но хуже всего было не это, а его твердый, как палка, член, прижатый к моему животу. «Мама! – Пискнуло затравленно в мозгу. – На мне лежит голый Ежов, а его пи-ип грозит проткнуть мне пупок. Спасайся, кто может!» Наверное, первобытный ужас отразился в моем взгляде, потому что Еж вдруг скатился с меня, прыгнул в штаны и вылетел из комнаты – только ветерок занавеску колыхнул. Я машинально растер руки, на которых завтра, наверное, проступят синяки. Не понял. Никитос что, гей? Но если гей, какого хрена тогда сбежал? То есть не то, чтобы я мечтал, чтобы меня изнасиловали, но... А может, Никитос сбежал, потому что мой стояк заметил? То есть, он все-таки натурал, а гей получаюсь... я? Но я же не мог сбежать, меня держали. А стояк – это просто гормоны. У меня он даже у доски как-то случился, еще в старой школе – вот смеху было. Не мне, конечно, тем, кто за партами сидел. То есть у Ежова это тоже могут быть гормоны? И вообще, за ним столько девок таскается, пуская слюни, что стоит только свистнуть – прибежит сразу трое. Но постоянной подружки у него точно нет. В школе, по крайней мере. Это нормально? Может, ему просто не нравится никто? Или он где-то на стороне трахается? Например, с бомжами. Извращенец. И где он теперь? Надолго там? Знать бы, что надолго, я б вздрочнул. Не на Ежова, конечно! Как такая мысль могла вообще в мозг заползти? Когда у тебя спермотоксикоз, достаточно просто сжать посильнее... Но я не дожал. В дверь молча протиснулся Ежов, какой-то взъерошенный. Молча протопал к своей сумке, вытащил оттуда пачку сигарет. - Где тут пыхнуть можно? – А вид такой, будто ничего не случилось. Разве что наступил на любимого хомячка. Ладно. Мы подыграем. - На балконе. Показать? - Сам найду. Замотался в одеяло, как индейский вождь. Уперся курить трубку мира. Желание фапать почему-то пропало. Я лежал без всяких мыслей в голове и прислушивался к происходящему за дверью. Где-то тихо бормотал телевизор: родители еще не спали. Мяукал Крендель: наверное, в лоток только что сходил. Шагов в коридоре слышно не было. Блин, сколько можно там курить? Колотун же! Не выдержал, тоже засунулся в штаны, натянул одеяло на плечи и пошел разыскивать «Последнего из могикан». Сутулый силуэт обнаружился за балконным стеклом, белесый на фоне оранжевой городской ночи. Дым сносило ветром, из балконной щели тянуло сигаретной вонью. Я осторожно потянул дверь на себя, прикрыл за собой и натянул одеяло на голову. Бр-р, холодина! Еж на мое появление не среагировал. Огонек на конце сигареты посылал сигнал СОС в темноту: три точки – три тире – три точки. - Будешь? – Полупустая пачка сунулась в мою сторону. Я замотал одеялом. - А-а, да. Тебе ж родаки не разрешают. – Пачка исчезла под пододеяльником в полоску. - А тебе твои разрешают? – Выпалил я агрессивнее, чем собирался. Еж помолчал немного, потом долго затянулся. - Моим уже пофиг. Они мертвые. Мои губы растянула идиотская улыбка: - То есть как... Они что... умерли? Ежов повернулся ко мне, и улыбка растворилась в облачке дыма. - А как вообще становятся мертвыми? Тут в голове у меня совместились кусочки головоломки: отсутствие джипа на парковке, бомжевастый вид Никитоса, стремление очистить наш холодильник и остаться на ночь... Может, Ежову некуда было больше идти? - Па-па-рости! – Меня снова одолело заикание. – Я не-не-не знал! - Забудь. – Еж отстрелил окурок за перила. Тлеющий уголек подхватил ветер и швырнул через соседний балкон. – Давно было. Собранный паззл мгновенно рассыпался, мозги, судя по ощущениям, заскрипели, как несмазанные шестеренки. - Погоди. А этот... Ну, в джипе... Память выдала силуэт крупного мужчины за тонированным стеклом. - Он мне не родной. – Коротко ответил Ежов и повернулся спиной к перилам. – Приемный. Пошли, ты уже трясешься весь. - А он... Но Никитос уже был в комнате и общался с мамой, которой явно очень хотелось узнать, что «мальчики» делали на балконе вместо того, чтобы мирно спать в своих постельках. И боюсь, Еж сильно подпортил свой имидж, благоухая на нее «Винстоном», который не успел зажевать.