Две левых ноги

Я сижу на обтянутом алым бархатом стуле и играю на виолончели. Бах, сюита номер 1, прелюдия. Голый. То есть, не Бах, конечно, а я. Мягкий бархат щекочет ягодицы, мрамор пола холодит босые ступни. Здесь он черно-белый, как шахматная доска. Спереди меня, к счастью, прикрывает виолончель, и я этому очень рад: из-за инструмента мне приходится держать ноги раздвинутыми. А вот сзади я совершенно беззащитен: у стула спинка не сплошная. Два резных столбика соединяет бархатная подушечка для спины на уровне лопаток. Напротив, на таком же стуле, только перевернутом задом наперед, восседает Ежов. В отличие от меня он полностью одет. Почему-то я этому не удивляюсь: он тут вроде как принц, ему положено. Удивляет меня другое: прикид на Ежове средневековый, что с Бахом не очень вяжется. Обтягивающие черные лосины, куцый приталенный камзол, ничего не скрывающий ниже пояса, пышные рукава с разрезами, демонстрирующими белоснежное белье. Зато вот под лосинами белья определенно нет. Есть стояк, который тугая ткань прижимает к плоскому животу. Принца Ежа этот факт совершенно не смущает. Он невозмутимо разглядывает меня, скрестив унизанные перстнями кисти на спинке стула. Так мог бы смотреть экзаменатор, перед которым потеет очередной несчастный школьник, вытянувший невыученный билет. Я и чувствую себя, как на экзамене, потому что знаю: мне обязательно надо сыграть хорошо. Вот только это сложно, чертовски сложно. Все меня отвлекает: то, что у Ежа между ног; носок его высокого сапога, отстукивающий такт по черной плитке; белое перо, покачивающееся на бархатном берете; пушистые льняные пряди, оттеняющие бледные скулы; и глаза – свинцово-тяжелые, как предгрозовое небо. Глаза, которые, кажется, видят сквозь еловую деку все, что я хотел бы скрыть. Да, блин, у меня тоже стоит, причем уже давно, и это причиняет огромное неудобство. Яйца болезненно тянет от невозможности получить разрядку. Я пытаюсь облегчить свои мучения, незаметно ерзая на стуле. То есть, я очень надеюсь, что делаю это незаметно, вот только боюсь, от рентгеновского взгляда Ежа скрыть ничего невозможно. Бархат приятно щекочет промежность и яички, я развожу ноги чуть шире и прогибаюсь в спине. «Экзаменатор» сверлит меня испытующим взглядом: ну точно, заметил мои манипуляции! Краска стыда распространяется с лица на шею, оттуда - на грудь и живот. Соски предательски набухают и торчат крупными розовыми конусами. Такое у меня случается лет с двенадцати, обычно, когда мне жарко. Это жутко бесит летом, потому что приходится носить футболки-балахоны, а то соски через майку выпирают, как у девчонки. А сейчас мне не просто жарко: я горю. Замечаю, что Еж пялится на мою грудь, которую инструмент не закрывает, и губы его кривит мерзкая такая, знающая ухмылочка. Я сбиваюсь, виолончель издает фальшивую ноту. Брови «экзаменатора» сходятся на переносице, укоризненно качается перо. Спешу дальше, надеясь блестящей игрой загладить ошибку. И вдруг понимаю: сзади тоже кто-то есть. Мы с принцем не одни в зале с шахматным полом. Я чувствую обнаженной, влажной от пота спиной чужие взгляды. Так и подмывает обернуться, но это невозможно: я должен сосредоточиться на игре. Кажется, за музыкой слышатся шепот многих голосов, шорох тихих шагов по мрамору, шелест одежд. Неужели поглядеть на меня меня собрался весь двор? От ужаса я делаю еще одну ошибку. Резкий звук эхом разносится по залу. Принц раздраженно морщится. Я пытаюсь играть дальше, но он громко хлопает в ладоши. Приходится опустить смычок. Меня бьет дрожь. Экзамен провален. Я понимаю, что заслужил наказание. Вижу это в глазах принца. Вымаливать прощение бесполезно. По знаку Ежа я встаю и аккуратно ставлю инструмент на стоящую рядом подставку. Двигаться трудно: член откровенно торчит, на яйцах я мог бы дать концерт колокольного звона. Принц поднимается на ноги и протягивает руку. Я покорно вкладываю в нее смычок. Мои пальцы ледяные, хотя тело сжирает пожар. - Возьми стул и поставь его рядом со своим, - приказывает принц. Его голос хлещет, как плеть. Я хватаю стул и старательно волоку, куда сказано. Поворачиваюсь и вижу, что был прав: огромный зал полон людей. Они стоят далеко, женщины и мужчины в средневековом платье: их лица смазаны, свет слишком тусклый, чтобы кого-то узнать. Но все они смотрят на меня, шепчутся, и их голоса наполняют просторное помещение шорохом осенних листьев. - Раздвинь немного стулья, - велит принц. – Теперь встань на них коленями. Чтобы удержать равновесие, мне приходится раздвинуть ноги и опереться руками о спинки. Но Еж не доволен: он дергает один стул, оттаскивая его подальше. Теперь мои ноги так широко расставлены, что я чувствую себя распятым между двумя опорами. Господин принуждает меня наклониться вперед и выгнуть спину. Теперь мой зад оттопырен и беззащитен перед его гневом. Все еще возбужденный член нелепо торчит вперед, припухлость сосков особенно заметна на выпяченной груди. - Бездарный раб! – Негодует Еж за моей спиной. – Как ты посмел оскорбить Наш Светлейший слух своим нестройным пиликаньем! И это ты называешь музыкой?! Да Мы из твоей задницы извлечем более гармоничные звуки! Свистнул воздух, и смычок впечатался поперек выпяченных ягодиц. Я взвизгнул и дернулся всем телом. - Стой спокойно, раб! Иначе Мы сменим смычок на кнут! Еще один удар и вскрик, но на этот раз мне удалось сохранить неподвижность. - Уже лучше. Но этот инструмент следует настроить. А ну-ка, раб, возьми ноту «ля». Я завопил, потому что мучитель хлестнул меня гораздо сильнее, чем прежде. Поразительно: как смычок еще не разлетелся в щепки?! Какие-то неправильные тут законы физики! - Это по-твоему «ля»? Скорее уж верхнее «до». Что-то ты совсем не стараешься. Может, хочешь получить по яйцам, раб? Нет? Тогда попробуем еще раз. «Ля». Так и пошло: принц охаживал смычком мои попу и бедра, а я визжал на разные голоса к вящей потехе публики. Самое ужасное, что член мой при этом не опадал: попытки крутить задом, чтобы облегчить боль, заставляли его раскачиваться и трястись, от чего по паху разливались волны удовольствия. Яйца заметно подтянулись и набухли, да еще Еж, сволочь, периодически щекотал и похлопывал по ним смычком. Наконец, принц счел, что моя попа достаточно настроена для того, чтобы исполнить на ней простейшую гамму. - Итак, начнем с ноты «до», раб. А когда мы дойдем до «си», ты у меня кончишь. И попробуй только ослушаться: паж уже принес кнут с конюшни. Я вильнул задом, пытаясь смягчить сильный удар, и чисто взял «до». С головки члена скользнула блестящая капля и закачалась вязкой ниточкой. «Ре», «ми», «соль»... - Фа-а-а! Внезапно стулья разъехались подо мной. Руки панически заколотили по воздуху, пытаясь найти опору, но я уже летел в темноту, которой разверзся шахматный пол: глубже и глубже... ...пока не шлепнулся спиной и затылком на что-то мягкое. Зажмуренные в ужасе глаза распахнулись. В слабом утреннем свете, мешающемся с синими тенями от лава-лампы, я увидел над собой знакомый потолок. Блин, это был сон! Вернее, кошмар! И самый облом в том, что я так и не дошел до «си»... О чем свидетельсвует одеяло, изобразившее египетскую пирамиду в области паха. Нет! Ну что за наказание! Снова треклятый Никитос пробрался ко мне в голову. Да еще с такими извращениями, что мистер Грей из популярного у девчонок фильма нервно курит в сторонке. Видали, Бах в моем исполнении Ежу не понравился! Хотя все это были сплошные придирки, потому что ведь у Ежова стоял, а он сам признался, что у него только на хорошую музыку... Блин! Какого...?! Я что, сейчас реально лежу и рассуждаю, от чего стоял у Ежа, что ему понравилось, а что нет?! Пипец, товарищи. Пристрелите меня и лучше сразу. И как же яйца-то ломит! У-у! Я перевернулся на бок, чтобы определить статус Ежова на тот случай, если решу по-быстрому достичь того, в чем мне было отказано во сне. Никитос дрых без задних лап. Одеяло с него сползло, так что моему взору предстали кокетливые ямочки над выпяченными в мою сторону полупопиями – трогательно белыми и округлыми, как двойная полная луна. Сейчас, когда я мог беспалевно рассматривать Ежовскую пятую точку, в глаза бросилось то, чего я раньше не заметил. На ягодицах, под ними и на видимом мне бедре виднелись кое-где голубоватые отметки, похожие на оспинки. Меня это улыбнуло: в каком-то смысле у Никитоса тоже были рябушки на теле. И это совсем его не портило. Моя рука само собой скользнула под одеяло. Молочно-белые крепенькие полусферы притягивали взгляд, как магнит. Хотелось почему-то их шлепнуть. Ну хоть в отместку за гадкий сон. Или не шлепнуть. Во всяком случае – не только. Хотелось их пощупать. Проследить пальцами маленькие лунные кратеры. Сжать булочки со всей силы, чтобы в нежной мякости остались следы. Чтобы Еж взвыл саксофоном, а потом... Никитос зашевелился, и я замер с рукой на своем члене. Парень перевернулся на спину, но глаза оставались закрытыми: он все еще спал. Весь, кроме полового органа, который радостно торчал флагштоком с реющей залупленной головкой. Блин... Ну прямо как во сне. На какое-то время я завис, рассматривая Ежовское достоинство. Двигал мною, конечно, чисто естественно-испытательский интерес. Ну не видел я раньше членов сверстников в возбужденном состоянии – особенно крупным планом. Да и никаким не видел – в порнухе мужики были гораздо старше. Да и не на них я смотрел. Кажется. А тут вот оно – живьем. Интересно же сравнить. Ну, я и стал сравнивать. Откинул свое одеяло, чтоб лучше было видно, чем наградила природа. У меня был поменьше, с бледным стволом, переходящим в нежно-розовую головку, и кустиком огненно-рыжих волос у корня. Пацанская морковка по сравнению с Ежовским болтом. Потому что у Ежа на грядке росла не морковь, а телеграфный огурец какой-то: смуглый, длинный и покрытый выпуклыми венками вместо пупырышек. Огурец покоился на крупных, тоже смуглых и совершенно гладких яйцах. Бреет он их, что ли? Или только у меня все в рыжем пуху? Блин, морковка и два киви... Жаль, на физ-ре я не успел рассмотреть, как оно там у других парней, - не до того было, благодаря дорогому «хозяину». А со следующей физ-ры я смотал до того, как все поперли в душ, потому что следы на попе тогда еще не совсем сошли. - Чо, так и будешь пялиться? – Насмешливый голос Ежова прервал мою фруктово-овощную медитацию. – Или, может, пощупать хочешь? – Никитос приоткрыл глаза и изучал мою пылающую физиономию из-под густых ресниц. – Тест-то еще не поздно пройти. При этих словах его смуглый орган дернулся и еще чуть подрос. Это словно меня расколдовало. Я взвился на кровати, рухнул с нее, путаясь в одеяле, и то ли на четвереньках, то ли на ладонях и цыпочках рванул к двери. - Куда?! – Что-то дернуло меня за лодыжку. Я хлопнулся на пол, брыкаясь и извиваясь, как схваченный голубем червяк. Но попадал, видимо, в основном по одеялу, потому что через пару мгновений борьбы обнаружил себя прижатым спиной к горячему телу Никитоса. - Лежать, раб! – Тихо рыкнул Еж мне в ухо, и я с ужасом узнал интонации принца из моего сна. – Сейчас мы тебя протестируем, а ты замрешь и будешь примерным мальчиком. Верно, Беби? Из меня вылетел какой-то сдавленный писк, потому что ладонь Ежова уже легла на мой предатель-член, не опавший даже после резких телодвижений. Я слабо дернулся, за что тут же был наказан болью в заломленной руке. Ноги мои Никитос зафиксировал своим бедром, которое ощущалось как стальной узел мышц. - Ш-ш, Беби, - дыхание Ежа защекотало волосы над ухом. – Расслабься. Это совсем не больно. – Он хихикнул и провел ладонью по моему стволу снизу вверх, а потом сдавил его у головки. Я глухо застонал. - Сейчас, Беби, тебе станет совсем хорошо, - пообещал рвано Никитос и провел пальцем по головке, размазывая по ней выступившую смазку. Я изогнулся в сладком спазме и почувствовал – к своему ужасу – что палка, которая упиралась мне в поясницу, сползла пониже, пихнулась между ягодиц и скользнула между плотно сжатых бедер. От страху я замычал что-то невразумительное и попробовал отстраниться. - Ш-ш, не бойся, - успокаивающе шептал Ежов, рывком вжимая меня в себя. – Думаешь, я введу? Дурачок. Его ладонь снова задвигалась на моем члене, и я вдруг понял, что бежать уже совсем не хочется, а хочется, чтобы Еж не останавливался, и пофигу уже, куда он там тычется и чем. - Вот так, молодец, - похвалил меня «хозяин», чувствуя, что я наконец обмяк в его руках. Он выпустил мой локоть. Освободившиеся пальцы скользнули на мои соски, щипнули один и потянули. Я едва сдержался, чтобы не застонать в голос. - У тебя такие сладкие розовые сосочки, такие по-блядски припухшие, - сообщил мне Ежов и снова ущипнул, продолжая полировать мой член. Я понял, что больше не выдержу и сейчас умру. Что-то во мне лопнет и затопит лавой весь мир, включая Ежа, чья палка активно сновала взад-вперед между моих бедер, пол под нами, и три этажа ниже, не считая подвал. - Н-н-не на-на-на... – Предпринял я последнюю попытку противостоять неизбежному. - Знаю, Беби, знаю, - выдохнул Еж мне в шею, ритмично толкаясь сзади и не забывая охаживать мой член. – Я сволочь, да? Я урод? - Сво... лочь... – подтвердил я, задыхаясь и плавясь в его руках, как масло. – И у... род. - Но ты этого хочешь, так? – Бормотал Никитос, как заклинание. – Тебе это нравится. Повтори. На миг он прервал движение на моем члене, и я в отчании сам толкнулся в кольцо пальцев. - Хо... чу, - выдохнул я со всхлипом. – Мне... нра... Меня выгнуло дугой. Ладонь Ежа усела поймать мой крик и заткнуть обратно в рот. Крепко притиснув меня к себе, Никитос ускорился, захрипел, и между ног у меня вдруг стало влажно и тепло. Какое-то время я лежал, позволяя себе плыть в темноте и безвеременьи, надеясь, что я действительно умер и попал в рай. Но эта иллюзия быстро рассеялась: в раю не бывает будильников. - Эй, - меня не слишком нежно пихнули в бок. – Белкин, ты сдох там нахуй или как? Выруби свой гребаный мобильник и вставай! Я нехотя приоткрыл один глаз, и тут же оба невольно распахнулись на всю ширину. Мамочки! Я уделал спермой валяющееся на полу одеяло, пол и, конечно, себя самого. Это спереди. А сзади вовсю постарался мой... - Сволочь! – Я подскочил на ноги и выдрал из рук Никитоса полотенце, которым он, видимо, только что вытерся. – Урод! Пидар хренов! Ежов ржал, сияя ямочками, и даже не пытался уклониться, когда я начал лупасить его орудием своей мести, а только икал сквозь смех: - Да ты, бля, радоваться должен, Беби! Ты точно не импотент. «Тук-тук-тук!» - Дробно раздалось от двери, из-за которой послышался осторожный мамин голос: - Мальчики? Завтрак готов. У вас там все в порядке? Ежов, все еще сотрясающийся в конвульсиях, закусил кулак и указал глазами на дверь. - Да, мам, - просипел я, радуясь, что вечером заперся на ключ. – Все хорошо. Щас выйдем. – А потом перевел на Никитоса горящий ненавистью взгляд. – В ванную я – первый!