Две левых ноги

Я через силу жевал Биг-Мак. Котлета на вкус напоминала старую картонку, разве что «сирота» на ней не значилось. Лужица кетчупа на подносе выглядела свежим пятном крови, из которого торчали желтые ребра – палочки картошки-фри. То же самое стопудово останется от меня, когда в школе узнают о том, как Белкин проводит выходные. - Где выражение счастья на морде лица, Беби? – Ежов сыто рыгнул и потянул колу через соломинку. – Тебе сегодня, считай, обеспечили сбычу мечт в двойном объеме, а ты с таким таблом сидишь, будто у тебя любимый дедушка в Майами коня двинул, а наследство оставил сестре. Я постарался вложить в свой взгляд всю накипевшую во мне ненависть: - Спасибо, хозяин, мой восторг не передать словами! Позволь не помирать от счастья до понедельника? - А чо у нас в понедельник? – Никитос принялся возиться с игрушкой-конструктором из «Хэппи мил». Да, он заказал к своему бургеру и вишневому пирогу веселую коробочку, совершенно не смущаясь тем, что за соседним столиком с такой же увлеченно играет пятилетний бутуз. - Медосмотр, - уронил я тяжело, как крышку собственного гроба. – И Полина с последними новостями Сарафанного радио. - И чо? – Еж заправил за ухо упавшую на глаза прядку и приладил зеленую ногу к доставшейся ему чупакабре. – Если б я, как ты, из-за всякой хуйни так грузился, давно бы уже в дурке прописался, причем пожизненно. - Из-за хуйни?! – Взвился я и закашлялся: помидорка пошла не в то горло. Отдышавшись, я принялся в подробностях живописать самый худший сценарий развития понедельничных событий. Этот вариант включал в себя мое фото с призывом помочь на ноты и соплями до пупа на всех мобильниках обоих десятых классов, истерику классручки, поход в кабинет директора с вызовом родителей и, наконец, толстый конец УЗИ, торчащий из моего заднего прохода. Когда я наконец выдохся и бессильно обмяк на стуле, Никитос оторвал щеку от ладошки, которой подпирал голову, и сунул мне шестиногую чупакабру: - Во, это тебе утешительный приз. Знаешь, Беби, где тебе никогда нельзя работать? - Где? – Пробормотал я кисло. - В прогнозе погоды. – Еж ухмыльнулся, подтолкнул чупакабру под зад, и она, переваливаясь, зашагала по столу, перебирая зелеными лапами. – Ты же будешь одни стихийные бедствия предсказывать, и самое ужасное то, что твои пророчества станут сбываться. – Чупакабра дошла до края столешницы, замерла на нем с двумя поднятыми копытами... и сверзилась в пропасть. Сердце у меня оборвалось. Неужели даже Никитос верит, что я безнадежен? - Мама прямо этого не говорит, но считает, что меня сглазили, еще в младенчестве, - признался я, вцепившись в вихры обеими руками. – Она даже заставила меня носить амулет от порчи, который прислала тетя с Гималаев. Только это не помогло, а потом у меня его в школе сперли... - Тяжелый случай. Я вскинул на Ежова глаза, но, кажется, на этот раз он не ехидничал. - Знаешь, Беби, - Никитос доверительно наклонился вперед, - а я умею порчу снимать. - Па-правда? – Недоверчиво выдавил я, почему-то понизив голос. - Ага, - Ежов тоже перешел на шепот. – У меня вообще дед - потомственный колдун. Был. Ну так вот он меня научил одному способу. Слыхал про снятие порчи с помощью яйца? Я напряг память. Если честно, все эти гороскопы-хреноскопы, гадалки-мандалки и прочие ясновидящие меня никогда не интересовали и, более того, казались бредом собачьим. Но, если честно, я уже на все был готов, лишь бы заткнуть рот Полинке и избежать того, чтобы затыкали мою попу – даже в целях народного здравоохранения. - Ну, вроде... – протянул я, вспоминая обрывки маминых разговоров с тетей Пуцхи. - Так вот: я по этому методу лучший специалист. – Ежов уверенно поднялся из-за стола. – Чувствую, - он прижал ладонь ко лбу и зажмурился, - сейчас самое лучшее время для обряда. - Но... – я неуверенно обвел взглядом забитый под завязку «Макдональдс». – Что... прямо здесь?! Никитос распахнул глаза и огляделся, будто увидел жующих и булькающих вокруг напитками граждан впервые. - Ты прав. – Проговорил он как-то замогильно. – Здесь не место. Мой феншуй говорит: надо двигать в толкан. «Может, не надо?» - Взмолился я одними глазами. «Надо, Беби, надо», - ответил решительный взгляд Никитоса. Я поплелся в туалет, как на Голгофу. Тубзик в «Макдональдсе» оказался просторным и относительно чистым, несмотря на наплыв посетителей. На контрольном листке уборки помещения какой-то остряк приписал цитату из Сент-Экзюпери: «Встал утром, привел себя в порядок и приведи в порядок свою планету». - Потом будешь собой любоваться, - неправильно истолковал мой интерес к стене с зеркалом Ежов и подпихнул меня к свободной кабинке. И вот мы вдвоем в тесном пространстве, дверь закрыта на задвижку. Прислушиваюсь, но в соседних кабинках никто не кряхтит – как будто это должно меня успокоить! Еж очень близко от меня, слишком близко. Сердце пускается рысью, колотясь копытами в грудную клетку, в горле пересыхает, хотя кола плещется под ложечкой тяжелым холодным пузырем. Может, у меня клаустрофобия? Ежов делает полшага вперед, и я прижимаюсь спиной к стенке. В его глазах воронками крутится тьма, и я блею едва слышно: - А… это… у тебя яйцо с собой? И тут же чувствую себя полным идиотом. Еж всхлипывает как-то странно, оказывается еще ближе и шепчет хрипло: - Закрой глаза. Закрываю, потому что не могу больше на него смотреть. Сердце мчится уже галопом, кровь бурлит в венах, покалывая в висках кока-кольными пузырьками, с губ срывается сиплое дыхание, такое громкое, что, мне кажется, его слышат даже в зале. Меня накрывает смешанным с табаком ароматом вишни. Внезапно я чувствую Никитоса всем телом, как будто между нами нет двух слоев одежды. Он вминается в меня, и одновременно его рот поглощает мой. Мне так горячо, что я не понимаю, как не плавится пластиковая перегородка за спиной. Его губы одновременно твердые, умелые и удивительно нежные, и от этого сочетания у меня сносит крышу ровно настолько, чтобы не думать о том, что сейчас происходит. Я всхлипываю, пытаясь понять, как дышать и вообще, надо ли, и тогда его рот переходит на уголки моих губ, подбородок, горло… Его пальцы рвут воротничок моей рубашки до тех пор, пока он не приникает к ямочке в основании шеи, под кадыком. Ее тут же заполняет его язык, влажно движется выше… И вдруг зубы прихватывают горло, а его рука – мое запястье. Ладонь тянут вниз. Я натыкаюсь на собственный стояк… Но нет, мне не сюда. Еж зализывает укус, а мои пальцы касаются гладкого, нежного и округлого. Никитос мурлычет мне в ухо: - Видишь, Беби, яйцо я всегда ношу с собой. И даже не одно. Не думаю, что тетя Пуцхи имела в виду именно это, когда говорила о снятии порчи. Я сознавал весь ужас своего падения: сосусь в туалете с парнем, как последний пидар, трусы чуть по швам не лопаются, рука мнет чужие яйца, а потом сама переходит на ствол. Но остановиться было уже невозможно. Будто летишь на качелях с высшей точки траектории: попробуй встать у них на пути – сметет! Наверное, в туалет забредали какие-то люди. И даже проходили совсем рядом с нашей кабинкой. Я этого не замечал. Я вообще ничего не видел и не слышал: не сознавал, закрыты у меня глаза или открыты, где я, и что вокруг. Все, что я ощущал – присутствие Ежа, горячее, пульсирующее, тяжелое. С моих губ иногда слетал тихий скулеж, и тогда Еж затыкал мой рот своим языком, и мне было ни капельки не противно, и дрочить ему было не противно, и я даже не думал о том, что будет, когда он кончит. Поэтому, когда Никитос дернулся, тихо матерясь, я не разжал пальцы. Ладонь стала скользкой, рукав намок. Еж уткнулся носом мне в ключицу, там стало жарко и влажно, его волосы щекотали мне щеку. Я выпростал чистую руку и коснулся их – осторожно, невесомо. Они были мягкими на ощупь, как у ребенка. Хлопнула дверь туалета, разбивая теплый безопасный кокон, который сплелся вокруг нас двоих. Еж отстранился – резко и разом. Отмотал молча туалетной бумаги – взял себе, сунул комок мне в руки. И вдруг расплылся в улыбке на всю физиономию: - О, Беби, по ходу, порчу я тебе снял не до конца. – Его взгляд опустился в район моей ширинки. Молния вспучилась так, будто мне в штаны апельсин засунули. Нет, даже не апельсин: помело, или как там этот здоровенный цитрус называется. - Ну так… тут еще пара яиц не охваченными осталась, - выдавил я рвано и с надеждой посмотрел на Ежова. - Не-е, - ухмыльнулся Никитос, тряхнув головой, - эти яйца ты дома охватишь. Методу теперь обучен, будешь применять в домашних условиях. Я обиженно засопел: - Но это же… несправедливо! Еж хрюкнул, зажимая рот рукой: в туалет как раз кто-то зашел. Плечи Никитоса мелко тряслись от смеха, пока мы пережидали, что посетитель отольет и уберется доедать свой гамбургер. Наконец загудел фен для рук, и Ежов прошипел: - А справедливо, что я у твоего падика три часа свои лечебные яйца морозил и серенады пел?! Забыл, что ты наказан, раб? Я ждал, а теперь и ты подождешь! На выход! – И хозяин выпихнул меня из кабинки. К счастью, мужик, которому приспичило по маленькому, уже покинул заведение. Я сразу бросился мыть руки и застирывать рукав, а Никитос вышел в зал. Надо было срочно делать что-то со стояком – в туалет в любой момент могли зайти. Жаль, куртка на стуле осталась: она длинная, как раз хватило бы прикрыть. Я очень старался думать о чем-то отвлеченном, но в голове как назло памятником стоял Еж со своими яйцами, членом и пуговицами на джинсах, которые он просто расстегнул – даже штаны не стал спускать. Я зло выпростал рубашку из-под ремня: может, под полами не будет видно моего позора? Как я, кстати, вообще пойду-то? Член изнутри болюче в шов упирается, как раз там, где молния. Я заерзал, пытаясь его поправить, но тут в туалет ввалилась целая компания парней, и пришлось прижаться к раковине и срочно сделать вид, что тщательно намыливаю руки. Быстрый взгляд в зеркало убедил меня, что выгляжу я именно так, как себя чувствую: будто меня только что в кабинке трахали. А еще в отражении я заметил, что парни как-то странно пялятся на меня от ракушек. Но, может, мне просто показалось? На всякий случай я пулей вылетел из туалета и поспешил к нашему столику, стараясь ни с кем не встречаться глазами. Ежов уже сгрузил мусор и остатки моей еды на поднос и приветствовал меня словами: - Я уж думал, ты прямо на месте обряд продолжил. Все, двигаем. Да, вот тебе на проезд, - и он положил на стол полтинник. Я подобрал двумя пальцами мятую бумажку и неверяще уставился на Никитоса: - Эй! Там в шапке гораздо больше было. Я не считал, но… - А чо, ты думал, место у кафешки тебе на халяву обломилось? – Перебил он меня. – Вот птичка-наивняк. Там бесплатно только для голубей, да и то для белых. Я просто покрыл свои расходы. Ну и плюс агентские проценты… Так что это то, что в остатке. – Еж ткнул в пятидесятирублевую купюру. - Проценты?! – От такой наглости у меня в зобу дыханье сперло, а Никитос уже топал к выходу, оставив на меня заваленный объедками поднос. Я нагнал его на улице: Ежов блаженно курил, жмурясь на проглянувшее в просвет облаков бледное солнышко. - Ты не ду-ду-думай! – От злости на меня снова напало заикание. – Никуда я с та-та-тобой не па-па-поеду! - И не надо, - Еж стряхнул пепел на асфальт и кивнул в сторону синей буквы «М». – Метро там. А у меня тут еще дела. - Очередного лоха на бабки разводить?! – Выпалил я на одном дыхании, даже не сбился ни разу. Никитос расплылся в улыбке. Какие-то девчонки, как раз заходившие в «Макдональдс», стрельнули глазками на его ямочки. Я так зыркнул в ответ, что их как веником смело. - Не ревнуй, Беби, - Еж потянулся к моей щеке, но я дернулся в сторону. Виолончель глухо застонала в футляре. – Ты же не чикуля, чтоб тебя домой провожать. Я развернулся на пятках и почти побежал к метро. Инструмент колотил меня по спине, но внутри было больнее. «А кто я? - Бился в голове один простой вопрос. – Просто раб, которого используют, как хочется? А ведь на несколько минут там, в кабинке, мне показалось… Что ж. Значит, только показалось".